Царили здесь и тьма, и запустенье,

Туман, гонимый ветром, подступал,

По набережным, сумрачным аллеям

Морских скитаний дух немой блуждал.

Была там лавка древняя одна,

С замыленными ромбами окон,

В которых, пусть с трудом, была видна

Гора из книг – томов старинных сонм.

Я, очарованный, ступил под своды лавки

И древний гримуар я стал листать,

И в дрожь меня повергли те загадки,

Что вплетены в печатных строчек гладь.

Вкруг бросил взгляд – хозяин лавки, где ты?..

Лишь призрака мне смех служил ответом.

Под плащ я спрятал черный том, боясь,

Что взор чужой меня застигнуть может,

И нервным шагом, за плечо косясь,

Ушел я прочь, сомнениями гложим.

Слепые окна сплошь косых лачуг

Смотрели вслед, укором тихим кроя,

Мысль о жильцах, явившаяся вдруг,

Заставила меня шаги ускорить.

Никто не видел то, как том я взял, —

Но смех звучал тот странный в помраченном

Мозгу моем. И в страхе я гадал,

Что скрыто в книге, мною унесенной.

Путь предо мной стелился все странней,

И кто-то крался за спиной моей.

И все же смог вернуться я домой,

Вдали остались лавка и причал,

Но почему-то у двери стальной

Я медлил – хоть в предчувствии дрожал.

В руках моих – сокровище, том-ключ

К двери, за коей – звездные поля,

Где чар язык, торжествен и текуч,

Звучит, миров границы охраня.

В руках моих – ключ к толкованью снов

О сумрачных лесах, закатных высях,

Что дальше самых дальних берегов,

До коих не достать и силой мысли.

В восторге глупом – все же я услышал,

Скрипит окно мансарды – там, под крышей.

И вновь вернулся день ко мне, в который

Ребенком лишь единожды узрел

Снующие во мглистых рощах своры,

Безумью форм чьих не лежал предел.

Все, как тогда, – все то же буйство трав

Вкруг алтаря, взывали руны чьи

К Тому Без Имени, что в сумраке дубрав

Вдыхал веками жертвенниц дымы.

Узрел я труп, простерт на алтаре,

И понял: я совсем не на Земле,

А в странном дальнем мире, чуждом мне, —

То был Юггот, что в звездной пустоте

Вращается. Мертвец вдруг застонал —

В его чертах свои я распознал.

Безликий Демон мне принес благую весть:

«Забыл ты Дом свой, но вернемся мы – он ждал,

Высок и славен – лестниц в нем не счесть,

По ним взойдешь на свой ты пьедестал».

Под нами проплывали купола

И башни, что вздымались ввысь из вод,

Шептали льстиво Демона уста:

«Ты обретешь себя меж тех высот!»

Я внял ему. И створки златых врат

Пустили нас в мир огненных озер,

Где на престолах – боги, что кричат

От ужаса – рок тень на них простер.

И тени той отдернул Демон креп:

«Твой дом!.. Ты жил бы здесь, не будь столь слеп!»

В пустотах гор мы лампу отыскали,

К чьей тайне ни один фиванский сан

Не знал ключа; со стен пещер взывали

В испуге глифы, что от зла оберегали,

Всему живому здесь завет навек был дан.

И там же – лампы бронзовый сосуд:

Сухой елей на дне – иного нет,

Но письмена на лампе, давний след,

Читались: «Сей сосуд есмь грех и вред»,

Другого смысла боле не несут.

Не страшен был нам гнет седых веков,

Разъяла подземелья мрак искра,

Елей, воспряв от сухости оков,

Тут вспыхнул – ярче яркого костра.

Дохнула лампа яростным огнем:

Объял он нас, и мы пропали в нем.

Огромный холм навис над старым градом,

Задворки главной улицы поправший,

Лесист, могуч. Изгиб дороги рядом

Ведет к церквушке, в небо шпиль задравшей.

Две сотни лет судачит старичье —

Про Джо с холма, и что с ним после стало,

Как дохнут рядом птицы и зверье,

Как ребятня там без вести пропала.

Почтарь заехал как-то в городок,

Узрел: нет больше ни домов, ни люда,

Погнал скорее в Эйлсбери. Но толк

Был мал – одни лишь только пересуды.

Смеялись люди: «Малый, видно, бредил —

Коль у холма глаза и пасть приметил».

Оставив Аркхем позади на много миль,

Я шел тропой, что вьется между скал

К обрыву, – глянуть вниз, на Бойнтон-Бич,

Покуда свет закатный не пропал.

Суденышко приметил я в волнах,

На мачте – парус, бризом обеленный,

Но поселил тот образ в сердце страх —

И я не стал махать ему, смущенный.

«Плывем из Иннсмута!» – мне вспомнился призыв

Из тех времен, что больше не вернутся.

Темнело, но все ж цели я достиг,

И вот в пейзаж; желанный окунулся.

Внизу – все те же улицы, дома,

Но в городке – безмолвие и тьма.

О, то был город – давний мой знакомый,

Там сброд, ведомый сумрачной истомой,

Богам седым возносит песнопенья

В церквах, что глубоко уходят в землю.

Гниющи, опьяненны, полуживы —

Лачуги рыбоглазые столь лживо

Сгибаются в поклонах предо мной,

В береговую грязь сливая гной.

Минуя их, ищу я в этот вечер

Последний здешний праздник человечий;

Вот – башни замка, каменные пальцы…

Вдруг окна озаряются, и в вальсе

Кружат беззвучно пары мертвецов,

Все как один – без рук и без голов.

…И я нырнул в трущобы тощих стен,

Чужие лица – демонов, святых,

Что были намалеваны на них, —

Овеществляли бред, забвенье, тлен.

И расцвели вдруг полчищем огней

Те улицы – и всюду, с плоских крыш

Взметнулся сонм почтовых голубей

Под барабанный бой, сгубивший тишь.

Я знал, кто изрыгал тот пламень злой,

Знал – птицы посещают мир иной

И легионы сумрачных планет,

Досужему уму где места нет.

Смеялся люд – но смех столь быстро стих:

Смерть почтари несли в клювах своих.

Тем временем Сет Этвуд, старый фермер,

Восьмой десяток разменявший уж давно,

Колодец начал рыть у самой двери.

С ним внук был Эйб один лишь – заодно.

Он сам потом свихнулся, как и Сет,

А тот на жерло крышку водрузил;

Но с тем не оборвалась цепь из бед:

Ведь Сет свою десницу отрубил.

Он умер, в кровь истек. Нелеп финал!

И, справив погребенья ритуал,

К колодцу мы пошли и крышку сбили:

Ряд скоб по стенам вниз сходил на мили.

Та крышка вновь была возвращена:

Ничем никто не смог достать до дна.

…Меня предупредили: не ходи

Чрез Бриггсов Склон, коль держишь путь в Зоар.

Колдун Уоткинс там повешен был,

В семьсот четвертом – но не кончился кошмар.

Досужий люд я слушать не хотел,

И Склон счел нужным просто обогнуть,

Но тут – старинный дом я углядел,

Что столь нежданно преградил мне путь.

Смотрел на дом я, шел к концу уж день.

И тут услышал чей-то слабый всхлип.

В окне мелькнула смазанная тень,

И я – прозрел! Издав испуга крик,

Прочь побежал – от дома с постояльцем,

Что человеком не был, но казался.

Закат зимы, горящий на снегах!

Земля вращается, часы бьют в городах,

И как мне хочется уйти вместе с тобой

В дверь декабря, в забытый год иной.

Где волшебство сияет, ослепляя,

Где приключеньям нет конца и края,

Где сфинксы, величавые мессиры,

Внимают сладким звукам дивной лиры.

К той Терре, где есть сонм цветов прекрасных,

Где нет идей, родившихся напрасно,

Где даже Время медлит свой отсчет,

Неся часы по глади тихих вод.

Жесток закон старинный! Лишь во снах

В желанных тех бываем мы местах.

В осенних сумерках один есть дивный час,

Когда снисходит ветр со звезд на нас,

По улицам пустым пройдет во мгле,

Погасит лампу позднюю в окне,

Закружит листья палые акаций

С космической, непостижимой грацией,

Завьет колечки дыма, бросит ввысь,

Где Фомальгаут рыщет, словно рысь.

Лунопоклонникам-поэтам дарит он

О югготских виденьях яркий сон

И ароматы дальних берегов

С пыльцой нездешних полевых цветов,

Как жаль, что Звездовей нас всех покинет,

И утром дивный сон бесследно сгинет.

В глубинах сна большая птица указала

Мне черный конус средь полярной мглы,

В кругу извечных снеговых завалов,

Рожденных непреложностью зимы.

Тропа живых туда не пролегала,

Лишь поутру звезда скользящий луч,

Великих Древних зная, направляла

На конус выше самых грозных круч.

И если б человек, безумец бравый,

Дерзнул открыть дорогу и туда —

То изумился бы: о, мать-природа, право,

Шутница, раз такое создала!

Но Птица скрытое дозволила зреть мне —

Замерзший взгляд в подснежной мертвой тьме.

Мой старый дом был словно лабиринт —

В пристройках разобраться я не мог,

Не раз по коридорам я бродил,

Не находя изведанных дорог.

И было в одной комнате окно,

Заложенное каменной плитой,

Узнать, какой секрет хранит оно, —

Такою с детства грезил я мечтой.

Чем старше рос, тем любопытней был,

И вот привел я каменщиков в дом,

Плиту они пробили – воздух стыл

Окутал нас; мы глянули в проем,

Они сбежали – я один остался

Смотреть на мир, что мне во снах являлся.

Над краем гор, прогалин и степей

Сияют звезды – так же, как и встарь,

В кочевьях освещал огонь костра

Мохнатый скот, и щелкал хор плетей.

А к югу вниз просторный дол сбегал

До темной и извилистой стены,

Что змею первобытному сродни,

Какого Хронос в камень заковал.

На холоде пробрала дрожь меня —

И я гадал, куда теперь пойду,

Но встал вдруг кто-то в зареве огня

И пригласил по имени к костру.

Приблизившись, взглянул я под клобук —

И вздрогнул – звал меня оживший труп.

За той стеной, что где-то в облаках

Последним рядом плит своих теряется,

Сады цветут, и в чашечках-цветах

Трудятся пчелы и беспечницы купаются.

Там мостик есть – протянут над каналом,

Где древняя обитель отражается,

Там бродят цапли с опереньем алым,

Вишневых древ ветвистый стан склоняется.

Все так! И сны свои благодаря,

Я, предвкушенье боле не тая,

К стене приник – услышать звон ручья,

Шепот лозы, беспечниц голоса…

Услышать лишь – ведь предо мной стена,

В которой не прорезаны врата.

Издалека я год от года слышал

Глубокий, мрачный звон колоколов,

И он звучал не от церковной крыши,

Его источник я сыскать не мог.

И так, и этак память волновал,

Но все никак не мог найти ответа,

Лишь – смутно: одно иннсмутское лето,

И чаек разгоняет пенный вал…

Напуганный, я вслушивался в звоны,

Что сотрясали мартовскую ночь,

Забыв про ливень, я прошел к балкону —

Мне нужно эту муку превозмочь!

Вдруг – ясно, где мелодия… Она

Неслась из глубины, с морского дна.

О, из каких ползут они могил?

Сказать я не могу – но вот, летят,

Черны, рогаты, с парой страшных крыл

И с жалами, что гибелью грозят,

Меня – хватают! Грозный черный рой

Щекочет, рвет, глумится надо мной

И увлекает, ветром злым гоним,

К седым мирам, враждебным и чужим.

И, Токовых Вершин лишь достигая,

Меня те твари с высей низвергают —

К шогготам, что в зловодье чутко дремлют,

И я кричу – но крикам тем не внемлют.

О, если б звук сопровождал их приближенье,

О, если б лик имели эти привиденья!

В конце времен пески Египта взволновались,

И в этот мир исторгли вестника сего:

Ему погонщики верблюдов поклонялись,

Его одежды были красны, как вино.

Его командам люди подчинялись,

Потом не помня, что он приказал,

И слухи все быстрей распространялись,

О звере, что покорно длань лизал

Ньярлатхотепа, раболепно труся следом,

И вот – поднялся из моря, неведом

Лишь до поры – подводный город Р'Льех.

И пробил час – последний час для всех.

В тот час, смяв им же созданный курьез,

Безумец-Хаос Землю в пыль разнес.

Мы с Демоном вселенским прочь летели

Из мира измерений и пространств,

Туда, где нет ни времени, ни цели,

Где есть лишь Хаос – голый, без прикрас.

Презренный Хаос, автор мирозданья,

Ворчал о снах, чью суть не понимал,

Рождая звук, теряя очертанья, —

И сонм пажей крылатых заклинал.

Как тварей тех бодрили стоны флейты,

Которую в когтях Творец зажал!

Под звуки те – хоть верьте, хоть не верьте —

Миры встречали старт свой – и финал.

Сказал мне Демон: «Я – его послушник!»,

С усмешкой стукнув Бога по макушке.

Не знаю, есть ли он взаправду где-то

В потоке лет – один лишь из миров,

Что мне пришел в лучах иного света,

Блиставшего в границах моих снов.

Извивы рек, бойницы странных замков,

Гробницы света, крипты волшебства,

И свод небес багряный, предзакатный —

Как марево от зимнего костра.

Открыты взору моему безлюдны дали,

И вольных птиц полет под небесами,

Зов звонарей над старыми домами,

Звучащий непрерывными годами…

Не ведаю, как мне попасть туда,

И если я там буду, то – когда?

В глубинах сна исток нашел я злой,

Высоки и пусты дома – толпой

Все сгрудились у темного канала,

Нутро бурлит чье черною водой.

И – не приметить в городе живых,

Нет ни души на улице центральной,

Луна-принцесса свой огонь спектральный

Шлет в стекла окон – темных и пустых.

Шаги людские – вовсе не слышны,

Лишь плеск воды – тяжелой, маслянистой —

Под сводами опор мостов тенистых

Рвет мрачные полотна тишины.

Так почему эта вода черней чернила —

И не она ли эту местность отравила?

«Святейшей Жабы гласа берегись!» —

Предупрежден был я, идя дворами

Домов на южном берегу реки —

Могильных плит, воздетых над веками.

Предупредил меня седой, что лунь, горбун.

Предупредил – и вмиг пропал куда-то,

И я застыл во власти странных дум,

В тени от крыш крутых и гнутых скатов.

Всмотревшись в карту местности, притих…

Но тут другой мне прокричал старик:

«Святейшей Жабы гласа берегись!»

Попятился я. Третий раз взмыл ввысь:

«Страшись Святейшей Жабы!..» – но сей крик

В зловещем кваканье растаял в тот же миг.

Жил Джон Уэйтли в миле от поселка,

В ветшающей избушке, что в горах,

Он малый был сомнительного толка,

Раз дал своей же ферме сгинуть в прах.

Джон время проводил, зарывшись в книги —

В подвале той избы он их нашел.

Морщины лик его избороздили,

Как черт стал страшен, да вдобавок – зол.

Решили люди – стал Джон колдуном.

Терпеть его могли с большим трудом,

И трех парней из Олсберри послали

За ним – но те, вернувшись, рассказали,

Что натравил на них Джон чернокрылых тварей,

Их напугали те – и от избы прогнали.

Над Ленгом, где скалистые вершины

Вонзились в неба звездный абсолют,

Ночами свет заметен диковинный,

И пастухи молитвы ему шлют.

Средь них тогда проходит шепоток,

Что свет – от маяка идет, а в нем

Живет Владыка Древний – одинок,

И с Хаосом болтает ни о чем.

Еще, прошепчут люди вам с опаской,

Лицо его сокрыто желтой маской,

Не врет коль форма маски – этот лик

Безмерно чужд и, верно, очень дик.

На тот маяк ходили люди в прошлом,

Где все сейчас – сказать уж невозможно.

Загадочные есть в сем мире вещи,

Предвосхищенье будят, что в душе,

У горизонта, вижу, дивно блещет

Ход в мир, богам дозволенный – не мне.

Наверное, рискни я вдаль податься,

Догнать тот горизонт, забыв покой, —

Я б, вырвавшись, мог за Предел умчаться,

И в чудо окунуться с головой.

Увы! Доступно мне лишь наблюденье

Селений старых, сумрачных лесов,

Морей, брегов и древних построений,

Холмов, огней луны, прекрасных снов.

Они – то, чем живу я вот уж долго,

Они – за горизонт моя дорога.

Однажды в год, в печальном свете осени,

На берегу, где моря синева,

Нам птицы, в опереньях чьих – сплошь проседи,

Расскажут – где-то там есть сторона,

Исполненная красочных террас,

Где ветви древ, задумчиво сплетясь,

Как купол, кроют темный, старый грот, —

Туда всех птиц зов памяти влечет.

И над морями реют птицы, глядя —

Не промелькнет ли где их белый град,

Но все вокруг – лишь синева пустая,

И, бросив все, назад они летят.

Под толщей вод – объект исканий их,

Без птичьих трелей, в сонме рыб немых.

Изобретенья новизны столь чужды мне —

Ведь я рожден был в старом городке,

Под черепицей выложенной крышей,

В краю, с которым рядом море дышит.

Резные моей комнатки оконца

Обласканы лучами были солнца,

Там, где георгианство правил бал, —

На фоне этого я рос и я мечтал.

Сокровища эпохи суеверий

Всех духов зла манят заветной дверью,

И рвутся они к ним из измерений,

Заслон минуя вечный – Небо с Твердью.

Мгновений путы духи те порвут

И пред суд века дух мой призовут.

Он стар был, когда млад был Вавилон,

Неведомо, как много лет дремал

Под слоем тверди, но пытливый ум вскопал

Его руины, и предстал пред нами он

Во всем величии еще не павших стен,

булыжником мощеных мостовых,

И статуй в виде бестий уж былых —

Таков был град, что взят землей был в плен.

Приметив каменистые ступени

На сходе к доломитовым вратам,

Заваленным камнями – тут и там,

Скрывающим подземные туннели,

Расчистили мы вход – но в страхе сдались,

Когда из-под земли шаги раздались.

Телесно оставаясь на земле —

То утром подтверждал всем солнца свет —

Ночами дух его витал везде,

Где только мог дерзнуть; в чреде планет

Видал он Яддит, разум сохранив,

Вернулся цел из Гурских областей,

Той ночью роковой он устремил

Свой дух в обитель мыслящих теней…

Наутро он проснулся стариком,

И в свете все предстало вдруг ином,

Родимый мир был сер, как глины ком,

И глуп, как миф, рожденный скучным сном.

С тех пор тот странник грез – тишéй воды,

И не вольется боле он в людей ряды.

Над царством сгнивших куполов и крыш

Всю ночь от моря слышатся свистки,

И к берегам, что дико далеки,

Они несутся, вспарывая тишь.

Друг другу чужд, нестроен каждый свист,

Отдельно взят – услышь единый звук:

Свистки в иную форму облеклись

Раскрыв зодиакальный звездный круг.

С их звуками в туманы наших грез

Вторгаются – туманные вдвойне,

Радиоволны самых дальних звезд,

Виденья, что не сыщешь на Земле.

И в нотах хора, тише и слабей,

Звучат сигналы чуждых кораблей.

По пустоши бесплодной, неживой,

Каменьев мшистых спинами тесним,

Я шел забытой путанной тропой,

Отвержен миром – ну и черт бы с ним.

Ни ветерка, ни звука от ветвей

Деревьев странных форм, и шорох трав

Утих; а я ступал быстрей, быстрей —

Тут вдруг возник утес, мой путь поправ.

Оплел утес, сбегая вниз ручьем,

Застывший черный лавовый поток,

И марш ступеней не для смертных ног

Прорезан кем-то был в потоке том.

По свету звезд, что в небе расцветал,

Я понял вдруг, что в прошлое попал.

В ночи звезду – сиянье янтаря —

Нашли мои уставшие глаза,

И этот светоч яркий указал

Дорогу в гуще чащ, мне жизнь храня.

И, про себя звезду благодаря,

Я вспомнил, что всегда был ей храним,

И то, сколь часто мир мне был чужим,

И то, как улыбалась мне заря…

И вдруг мне свет звезды нарисовал

Картины дивные, что глаза уголком

Ловил я в повседневности, мечтал…

Мне виделся исконный отчий дом —

В далекой дали. Так, минуя тьму планет,

Мне слала родина давно погасший свет.

Все древнее поныне чтит закон

Бесплотной высшей сущности – она

Влиянием своим вовлечена

В согласованье тверди и времен.

Уставшим взглядам – нет, не уловить

Тот след, где пролегла единства нить,

И слишком редко дверь отверста та,

В которую, пройдя, уйдут года.

Слежу с волнением: заходит солнце снова

За холм напротив фермерского дома,

И Жизни кисть касается Земли,

Выводит нам отмеренные дни,

И в странном свете вижу – вот она,

Та цитадель, чьи стены – времена.