Об удовольствиях и страданиях, получаемых от потребления опиума, написано много книг. Восторги и ужасы Де Квинси и искусственный рай Бодлера сохранены и переданы с тщанием, сделавшим их бессмертными; мир прекрасно осведомлен о прелестях и пугающих тайнах тех темных царств, в которые уносится одухотворенный мечтатель. Но сколько бы о том ни говорилось, никто пока не осмелился раскрыть природу тех фантастических видений, что раскрывает дурман для ума; никто даже намекать не пытается на витиеватое направление неведомых дорог, по которым неодолимо влечет опиоманов.

Например, Де Квинси переносился в Азию, в эту страну призрачных теней, древностью своей превосходящую многие расы и времена, где «непомерный исторический возраст народа и имени подавляет в человеке всякое ощущение молодости»; но дальше он не осмеливался идти. Те же, кто переступал роковой предел, редко возвращались – и, даже возвращаясь, либо молчали, либо впадали в безумие.

Я принимал опиум всего однажды – во время чумы, когда врачи лекарствами старались заглушить агонию, излечить которую были неспособны. Мне досталась чрезмерная доза – доктор едва держался на ногах от напряжения и усталости, – и я погрузился в бредовый вояж. В конце концов я вернулся, и даже сохранил жизнь, но мои ночи с тех пор полнятся странной памятью, и я запретил врачам когда-либо снова давать мне опиум.

Боль и биение в голове были совершенно невыносимы, когда мне вводили наркотик. О будущем я не думал – побег от мук с помощью лекарств, сна или смерти занимал все мысли. Горячечное состояние не позволяет точно установить момент перехода – но, сдается мне, он имел место сразу после того, как внутренний тремор перестал распространять по телу боль. Я совершенно точно не воспринимал мир нормально в тот момент – повторюсь, передозировка имела место. Чувство падения, чудным образом не связанное с притяжением и направлением, ошеломило меня; одновременно с тем я улавливал незримое присутствие множества других существ в неисчислимом изобилии, существ бесконечно разнообразной природы, более или менее притом родственных со мной. Иногда мне казалось, что я не столько падаю, сколько Вселенная или Время проносятся мимо меня. Вдруг боль прекратилась. Я стал ассоциировать жуткую внутреннюю дрожь с чем-то извне – и падение тоже оборвалось, уступив ощущению тревожного, непродолжительного покоя. Когда я внимательно прислушался, мне показалось, что дрожь мою рождает огромное непостижимое море, чьи зловещие колоссальные буруны сокрушают некий пустынный берег после шторма титанической силы. И вот я открыл глаза.

На мгновение мне показалось, что все вокруг меня перепуталось, словно проецируемое изображение, напрочь утратившее фокус, но постепенно я осознал, что пребываю в гордом одиночестве в странной и прекрасной комнате со множеством окон. Я не имел ни малейшего представления о том, что это за комната, так как мои мысли были еще далеки от ясности, но я заметил разноцветные ковры и драпировки, искусные резные столы, стулья, пуфы и диваны. Ажурные вазы и орнаменты давали представление о чем-то экзотическом, пусть и не вполне чужеродном. Убранство это недолго владело моим вниманием – медленно и неотвратимо в мой разум вдруг вполз, вздымаясь над всеми прочими впечатлениями, головокружительный страх неизвестности. Страх тем больший, что природы его я счесть не мог – все мои чувства поглотило ощущение надвигающейся опасности. Не смерти, нет, – но какой-то безымянной и неслыханной твари, невыразимо жуткой и отвратительной.

Теперь стало ясно, что источником моего страха выступало таинственное биение, чье непрекращающееся эхо грохотало в моем изнуренном мозгу. Похоже, оно шло извне и из-под пола той комнаты, где я находился. Глухие удары причудливо переплетались с ужасающими образами, рожденными моими чувствами – какое-то жуткое существо притаилось за обитыми шелком стенами, и за окружавшими меня стрельчатыми окнами то и дело мелькала его тень, постоянно ускользая от прямого взгляда. Заметив на окнах ставни, я сомкнул их все, стараясь не смотреть наружу. С помощью кремня и огнива, найденных на одном из столиков, я разжег легион свечей в затейливых канделябрах на стенах. Искусственный свет и закрытые окна до некоторой степени успокоили мои нервы: единственное, от чего не удалось отгородиться, – то монотонное биение, разносившееся по комнате. Но теперь, чувствуя себя увереннее, я нашел этот звук столь же завораживающим, сколь пугающим он представлялся мне ранее. Мне даже захотелось узнать, что вообще способно издавать его. Раздвинув бархатные шторы в проеме, что был ближе всего к источнику звука, я выглянул в короткий, богато убранный гобеленами коридор, оканчивавшийся резной дверью и большим эркерным окном. Все мое существо тут же неудержимо повлекло к тому окну, в то время как смутное опасение с соразмерной силой удерживало меня на месте. Когда я приблизился-таки к нему, то увидел вдали беснующуюся водную воронку. Встав у самого подоконника и оглядевшись по сторонам, я позволил дикой картине внешнего мира обрушиться на меня с полной сокрушительной силой.

Моим глазам предстало зрелище, недоступное до сих пор ни одному из смертных; лишь горячечная фантазия или преисподняя опиума могла породить его. Строение, куда я попал, возвышалось на крохотном участке суши – вернее, на том, что от суши осталось. Три сотни футов отвесной стены отделяли меня от кипящего безумия вод. По обе стороны от здания, в котором я находился, зияли свежевымытые пропасти красноватой глины, тогда как передо мной тяжелые волны продолжали набегать и с жуткой методичностью пожирать уцелевший клочок земли. В миле или больше от стен поднимались и опадали грозные валы по меньшей мере в пятьдесят футов высотой, а вдали, у горизонта, грозно зависли тучи фантастических очертаний. Темно-багровые, почти черные, волны цеплялись за податливые красные берега, подобно алчным неуклюжим пальцам. Я не мог отделаться от ощущения, что некая злобная морская воля объявила войну на уничтожение всей сущей тверди – подстрекаемая, возможно, разгневанными небесами.

Оправившись наконец от оцепенения, в которое ввергло меня это противоестественное зрелище, я обнаружил, что опасения мои были не напрасны. Пока я смотрел, берег заметно уменьшился, и оставалось совсем немного времени до того, как подмытое жестокими валами здание неминуемо рухнет в морскую бездну. Поэтому, поспешив к противоположной стороне здания, я нашел дверь – и тотчас же вышел, заперев ее на оставленный в замочной скважине ключ причудливой формы.

Теперь я мог получше рассмотреть окрестности – и сразу же заметил, что враждебные друг другу вода и суша будто разделены надвое. По разные стороны узкого мыса, на котором я стоял, казалось, раскинулись разные миры. Слева от меня море вздымало большие зеленые волны, накатывавшиеся на берег в лучах слепящего солнца. В самом том солнце и даже в его положении на небе было что-то такое, что заставило меня содрогнуться; но что это было – не мог я сказать тогда и не могу сказать сейчас. Справа от меня тоже было море, но – голубое, умиротворенное, лишь слегка волнистое, хотя небо над ним было темным, а размытый берег казался скорее белым, чем красноватым.

Теперь я обратил свое внимание на землю – и нашел повод для нового удивления, ибо растительность показалась мне абсолютно незнакомой; ничего подобного я не видел в жизни, и даже в книгах подобные обличья флоры мне не попадались. По-видимому, находился я не то в тропическом, не то в субтропическом климате – косвенно верность догадки подтверждал царящий кругом зной. Порой мне казалось, что я могу провести странные аналогии с видами растений на моей родине – хорошо известные, они вполне могли принять все эти необычные формы при радикальной перемене климата. Но вот гигантские, всюду проросшие пальмы мне явно были чужды. Дом, только что покинутый мной, был очень мал – не больше коттеджа, – но стены его были выточены из мрамора, а архитектура представляла сверхъестественный гибрид западных и восточных элементов стиля: к примеру, крытая алой черепицей крыша, хоть и зиждилась на классических коринфских колоннах, формой своей напоминала пагоды Китая. От двери протянулась дорожка кипенно-белого песка, около четырех футов шириной; по обеим сторонам ее покачивались величественные пальмы и незнакомые цветущие кусты и травы. Все мое существо охватило желание броситься бежать вдоль этой путеводной тропы, словно неведомый злобный дух бушующих вод преследовал меня, и я не стал противиться.

Сперва тропа забирала немного вверх по склону, потом я добрался до пологого гребня. С него узрел я, как на ладони, весь мыс с коттеджем, необозримый простор черной воды за ним, зеленое море с одной стороны от него, голубое море с другой – и довлеющий над всем этим безымянный, не поименованный никем рок. Никогда в реальном мире не видел я ничего подобного – и все же как отделаться от ощущения, что где-то в точности такое место есть?

Бросив последний взгляд, я твердо зашагал по острову, раскинувшемуся передо мной. Тропинка бежала вдоль светлого берега, впереди и справа виднелась великолепная долина, вся заросшая экзотическими травами выше моего роста. У самого горизонта одиноко маячила колоссальная пальма, подзывая к себе. Непостижимость всего увиденного вкупе с чувством облегчения оттого, что мне удалось бежать с мыса, где пребывал я во власти прямой угрозы, на время ослабили тревогу, но стоило мне остановиться, устало опустившись на дорожку и бездумно утопив руки в теплом бело-золотистом песке, как вновь меня обуял страх. Что-то неизъяснимо скверное, гораздо более жуткое, чем дьявольская пульсация прибоя, затаилось в высокой шуршащей траве, и я вскочил, выкрикивая громко и бессвязно:

– Кто здесь? Тигр? Покажись!

В памяти как раз всплыл древний классический рассказ о тигре[30], который я читал когда-то в детстве. Редьярд Киплинг звали его автора; я с невероятным трудом вспомнил его имя, но мне не помнился почему-то нелепым тот факт, что я счел его древним писателем. Желая немедленно разыскать эту книгу и уточнить даты, я уже почти было повернул назад к дому-коттеджу, но благоразумие вкупе с притягивающим видом далекой пальмы остановило меня.

Не знаю, было ли в моих силах противиться чарующему зову того далекого дерева. Как будто от того, достигну ли я его, зависела моя жизнь – так я чувствовал себя. Сойдя с тропы, я взялся карабкаться на четвереньках по склону долины, не убоявшись тварей, которые могли прятаться в траве. Я решил бороться за жизнь и разум как можно дольше против всех угроз моря и суши, хотя временами рокочущий пульс моря становился непереносимым, сливаясь с коварными шорохами из травяных зарослей, и я не раз замирал, в страхе схватившись руками за голову. Казалось, минули эпохи, прежде чем я дополз до пальмы и лег под ее спасительной тенью.

Новые события, последовавшие затем, наполнили душу противоречивыми чувствами ужаса и восторга. Всякий раз, вспоминая их, я испытываю великий трепет, и даже не берусь истолковывать. Едва я улегся под раскидистыми листьями, как передо мной возникло дитя невиданной красоты. Наделенное чертами ангела и фавна одновременно, странное существо, казалось, излучало сияние в густой пальмовой тени. Оно улыбнулось и протянуло ручку, но, прежде чем я встал и заговорил, воздух наполнила изумительная мелодия, выводимая хором незримых певчих. Высокие и низкие ноты сливались в эфирной гармонии; солнце опустилось за горизонт, и в сумерках я увидел лучистый нимб вокруг головы ребенка.

Хрустальным голоском он обратился ко мне:

– Здесь твой путь окончен. Мы прибыли от сияющих звезд, чтобы спасти тебя и забрать в счастливый город Телоэ, что находится за потоками Аринурии.

Пока дитя говорило, я различил мягкое сияние между листьями пальмы – и поднялся с земли, чтобы приветствовать певцов, чьи голоса только что услышал. Это были боги – он и она; такой красотой не обладают простые смертные. Они взяли меня за руки, говоря:

– Идем с нами, дитя, – ты услышал наши голоса, и теперь ты спасен. В Телоэ, в стороне от Млечного Пути, за теченьями Аринурии, есть города из янтаря и халцедона. На их куполах о множестве граней сверкают изображения странных и прекрасных звезд; там резные мосты пролегают над реками жидкого золота, по которым увеселительные баржи направляются в цветущий Китарион Семь Солнц. И в Телоэ, и в Китарионе живут лишь молодость, благодать и упоение, и не слышно там иных звуков, кроме смеха, песен и музыки лютни. Только богам дозволено жить в Телоэ, городе золотых рек, но и ты заживешь там.

Зачарованно прислушиваясь, я вдруг ощутил перемену в окружении. Пальма, недавно заслонявшая мое уставшее тело, теперь была на некотором расстоянии слева и значительно ниже меня. Я парил в воздухе, сопровождаемый не только странным ребенком и сияющей парой, но и постоянно увеличивающейся толпой светящихся, увитых виноградными лозами юношей и девушек с развевающимися на ветру волосами и радостными лицами. Мы плавно воспаряли в воздух – все вместе, словно влекомые благоухающим ветерком, который дул не с земли, а из золотистых туманностей свыше, и дитя шепнуло мне на ухо, что я должен всегда смотреть вверх, в звездный путь, и никогда – назад, на планету, только что мною покинутую.

Юноши и девушки завели сладкозвучные песнопения под аккомпанемент лютни, и я почувствовал, как меня окутывает умиротворение и счастье, более глубокое, чем я мог себе представить в жизни. Но один-единственный звук изменил мою судьбу – и лишил меня души.

Сквозь восхитительный хор певцов и лютнистов, словно вступая с ним в насмешливую демоническую гармонию, пробился из нижних бездн непотребный рокочущий пульс жуткого океана. И пока черные буруны ввинчивали мне в уши свое суровое откровение, я забыл слова маленького проводника – и оглянулся назад, на обреченный мир, из которого, как показалось мне, благополучно спасся.

Сквозь эфир я видел, как проклятая Земля вращается, вечно вращается, как гневные и бурные моря грызут дикие пустынные берега и плюются пеной в шаткие башни покинутых городов. Под призрачной Луной проплывали виды, которые я не смогу описать, и картины, которые никогда не забуду: пустыни мертвой глины и джунгли разрухи и упадка в местах, где некогда простирались густонаселенные долы и деревни моей родины, черные водовороты там, где когда-то возвышались могучие храмы моих предков. У Северного полюса клокотали болота ядовитых папоротников и миазмы испарений, шипящие под натиском бесконечно вздымающихся волн, что ярились и рвались из содрогающихся глубин. Оглушительный гром расколол ночь, и поперек пустыни пустынь пролегла дымящаяся трещина. Черный океан все еще пенился и клокотал, пожирая пустыню по обе стороны, а расселина в центре ширилась и ширилась.

Теперь не осталось никакой земли, кроме пустыни, но бушующая вода не собиралась жалеть даже то немногое, что еще можно было поглотить. Внезапно мне показалось, что даже океан чего-то боится, боится темных богов в недрах Земли, которые сильнее злого бога вод, но даже если бы это было так – пути назад уже не было; пустыня слишком сильно пострадала от этих кошмарных волн, чтобы помочь им сейчас. Так океан пожрал остатки суши и влился в дымящуюся брешь, тем самым отказавшись от всего когда-либо им завоеванного. Покидая занятую твердь, вода обнажала смерть и разложение; стекая со своего незапамятно древнего ложа, она раскрывала темные тайны тех лет, когда само Время было молодо, а боги даже не родились. Над поверхностью воды медленно вырастали облепленные водорослями знакомые высотные сооружения. Бледные лилии лунного света расцвели на руинах Лондона, и Париж восстал из водной могилы – в последний раз подивиться на звезды. Затем показались могучие башни и громадные здания, тоже облепленные водорослями, но совершенно чуждые – одним своим видом вселяющие ужас сооружения, в бесконечно далеком прошлом возведенные там, где на памяти человечества никогда не было суши.

Болезненное биение стихло, остались лишь неземной рев и шипение вод, опадающих в расщелину. Пар, исходящий из недр, уплотнился и вуалью укрыл весь мир. Он был горячим – я чувствовал, как пылают мои лицо и руки; в страхе оглянувшись посмотреть, как действует он на спутников моих, я обнаружил, что все они исчезли. Потом все неожиданно кончилось, и я не помню ничего вплоть до того момента, как очнулся выздоравливающим на больничной койке… кроме, возможно, облака пара, извергшегося из пасти Плутона и сокрывшего твердь от моего взгляда. Безумные раскаты сотрясли дрожащий эфир, и небосвод отозвался криком нестерпимой боли; все кончилось в одной ослепительной вспышке, с одним оглушительным взрывом, с одним чудовищным выбросом всепожирающего огня; и дым от той катастрофы затмил бледную луну, осиротевшую в космической пустоте.

И когда дым рассеялся, я снова взглянул на Землю, но на фоне холодных, насмешливых звезд различил лишь гаснущее Солнце и мертвенные лики скорбных планет, оплакивающих свою сестру.