Сырым, мрачным апрельским вечером, в пору после окончания Великой войны, Марсия осталась наедине со странными мыслями и неслыханными желаниями, коим было тесно даже в ее просторной гостиной двадцатого века – оттого и воспаряли они в туманные выси и мчали на восток, к далеким оливковым рощам Аркадии, знакомым Марсии лишь по снам. Рассеянно войдя в комнату, она погасила яркие люстры – и теперь полулежала на мягком диване близ одинокой тусклой лампы, что отбрасывала на стол для чтения зеленый свет, успокаивающий и восхитительный, совсем как лунное сияние, просачивающееся сквозь заросли, окружающие античные алтари. В своем простом открытом платье черного цвета Марсия казалась истинной дочерью современной эпохи, но сегодня ей особо остро чувствовалась глубина той пропасти, что пролегла меж ее душой и всем этим прозаическим окружением.

Был ли тому виной странный дом, где Марсия жила, – холодная обитель, где отношения всегда были натянутыми, где все жильцы вели себя друг с другом как посторонние? Или дело в некоем более масштабном и менее поддающемся объяснению рассогласовании времени и пространства, в угоду которому она родилась слишком поздно, слишком рано или слишком далеко от тех краев, где ее душа чувствовала бы себя вольготнее, чем в дисгармоничной и не ведающей красот современности?

Чтобы развеять настроение, с каждой минутой все сильнее овладевавшее ею, она взяла со стола свою тетрадь и стала подыскивать целебные стихи. Поэзия лечила ее беспокойный ум лучше всякого иного средства, хотя и в ней встречалось порой много такого, что умаляло желаемый эффект. Над ландшафтами даже самых возвышенных стихов висел холодный смог стерильного уродства и сдержанности – так пыль на оконном стекле застилает великолепный закат, разгорающийся снаружи.

Неспешно листая страницы тетради, будто в поисках неуловимого сокровища, Марсия вдруг увидела нечто такое, что развеяло ее томление. Если бы некий сторонний наблюдатель прочел сейчас ее мысли – сказал бы, что она открыла для себя некий образ или грезу, гораздо более близкую к недостижимому абсолюту, чем все образы и грезы, бывшие в ее жизни доселе. Ей попался белый стих – жалкий компромисс поэта, перемахнувшего через прозу, но не дотянувшегося до божественной мелодии рифм; но звучал в том стихе непринужденный и живой голос поэта, застывшего в восхищении перед красотой во всем ее блеске. И пусть выверенной рифмы, превращавшей кружево слов в музыку, в нем не было, уловила в том стихе Марсия трепет волшебных крыл и дикую, спонтанную гармонию – ту гармонию, что отсутствовала в связанных условностями строках, успевших набить оскомину. По мере того как она углублялась в тот стих, окружающее постепенно исчезало, и вскоре вокруг нее осталась лишь дымка грезы и усыпанные звездами сферы за гранью времен, куда только боги и мечтатели дерзают наведываться.

Из тумана грезы Марсия взывала к пульсации звезд, приветствуя наступление новой счастливой эпохи и возвращение древнего бога Пана. Прикрыв глаза, она повторяла строфы, сокровенная мелодия коих представлялась ей россыпью кристаллов на дне ручья в утренний час – до поры скрытых, но готовых лучезарно засиять при рождении дня:

– Это просто луна над Японией… белокрылая мошка-луна… это просто луна в гуще тропиков… экзотический белый цветок… и свирель разыграется в сумерках, в свете бледных цветочных небес… пронесут ее реки небесные…

И вдруг из мглы выступил юноша невиданной красоты. В руке он нес кадуцей[16], голову его украшал крылатый шлем, а на ногах его красовались золоченые сандалии. Он трижды взмахнул жезлом, полученным когда-то у Аполлона в обмен на лиру о девяти струнах, вознес на чело спящей девушки венок из лавра и роз – и, поклонившись ей, молвил слово:

– О Нимфа, красой превосходящая златовласых сестриц Кианеи[17] и небесных насельниц Атлантиды, возлюбленная Афродиты и благословенная Палладой, – ты сумела открыть тайну богов, заключенную в красоте и песне!

O прорицательница, что краше Кумской сивиллы[18] в ту пору, когда ее только вкусил Аполлон, – истинна твоя жажда новой эпохи, ибо даже сейчас на Менале[19] Пан вздыхает и потягивается во сне, желая пробудиться и узреть всюду кругом себя маленьких фавнов в венках из роз и античных сатиров. В своем стремлении ты угадала то, о чем не помнит ни один смертный, за исключением немногих, отвергнутых миром, – что боги никогда не были мертвы, а только спали сном и видели божественные сны среди лотосов в саду Гесперид, что лежит по ту сторону закатного золота. Близится время их пробуждения, когда холод и серость исчезнут, и Зевс вновь воссядет на Олимпе! Море у берегов Кипра уже трепещет пеной пен – в последний раз в поднебесном мире такое случалось лишь в седой древности; и ночами пастухи на горе Геликон внемлют причудливому ропоту и полузабытой песне. Леса и поляны в сумерках полнятся белыми призрачными фигурами, и по воле юного месяца со дна вековечного океана восстают потаенные чудеса. Боги терпеливы, сон их долог, но ни людям, ни титанам не дозволено слать им вечный вызов. Корчатся титаны в безднах Тартара, под весом огненной Этны стонут порождения Урана и Геи. Уж близок новый день, когда человеку придется ответить за то, что отринул он богов на многие века; но во сне своем боги стали добрее, и не грозят людям те узилища, куда заключают отвергнутых. Вместо этого гнев их поразит тьму, заблуждение и уродство, исказившие ум человека, и после смертные вновь заживут в радости и красоте под управленьем бородатого Сатурна[20], прославляя его, как в прежние времена. Этой ночью ты познаешь милость богов и увидишь на Парнасе те сны, которые боги веками слали на землю, напоминая – нет, не мертвы мы еще! Ибо поэты – суть сны божьи, и в каждую эпоху кто-нибудь из них, сам того не сознавая, передает в творениях своих благую весть из лотосовых садов по ту сторону заката.

И Гермес, молвив свое слово, ринулся в небесную высь, бережно неся на руках спящую девушку. Овеваемые легкими ветрами, дующими с пика Эола, они летели над благоуханными теплыми морями, пока не достигли Зевса, восседавшего на двухвершинном Парнасе. Златой его трон по правую руку окружали Аполлон и музы, а по левую – увитый плющом Дионис и разгоряченные усладами вакханки. Такого великолепия Марсия никогда прежде не видела, ни наяву, ни во сне, но его безумный блеск не причинил ей вреда, как не причинило и сияние величественного Олимпа, – ибо в этом малом дворе отец богов умерил свою славу ради взора смертной. Пред увитым лаврами входом в Корикийскую пещеру[21] восседали в один ряд шесть благородных фигур с внешностью смертных, но с лицами богов. Сновидица узнала их по тем изображениям, что уже видела раньше, – и поняла: то были божественный Меонид[22], славный Данте Стигийский, поправший смерть Шекспир и познавший хаос бытия Мильтон, великий Гете и любимец муз Китс. Они и были те глашатаи, коих боги отправляли на землю передать смертным, что Пан не умер, а только спит, – ведь именно поэзией боги взывают к людям.

И вот Громовержец изрек:

– Дочь моя – ибо ты воистину принадлежишь к моему несчетному потомству, – узри же на почетных тронах из слоновой кости величественных посланцев, которых ниспослали боги, дабы в словах и писаниях людей сохранился след высшей красоты. Многие иные песнопевцы справедливо увенчаны лаврами в людской обители, но этих увенчал сам Аполлон, и посему я усадил их подле себя – как смертных, говорящих на языке богов. Мы долго грезили в лотосах и говорили лишь во сне, но близится время, когда голоса наши не умолкнут более, – это время пробужденья и перемен. И снова Фаэтон скачет низко, опаляя поля и осушая ручьи. В Галлии одинокие нимфы, растрепав свои волосы, плачут у иссякших фонтанов, и сосны склонились над реками, чьи воды красны как кровь. Apec и его подданные ушли, объятые божественным безумием, – и возвратились; пресытились неестественным восторгом Деймос и Фобос. Теллус стонет от горя, и лица людей похожи на лица эриний[23], как в ту пору, когда Астрея[24] бежала в обитель небесную, и сами боги погрязли в долгих распрях, не тронувших лишь этот горный пик. Среди сумятицы той, готовый возвестить о своем пришествии, но прячущий прибытие свое, поныне пребывает наш последний рожденный посланник, в чьих снах есть все образы, которые снились другим посланникам до него. Именно его мы избрали, чтобы слить воедино, в одно славное целое, всю красоту, какую мир знал прежде, и написать слова, в коих найдет отраженье вся мудрость минувшего. Он – тот, кто возвещает о нашем приходе и воспевает грядущие дни, когда фавны и дриады вернутся в облюбованные рощи. Направлен наш выбор был теми, кто сидит ныне среди нас на роскошных тронах у Корикийской пещеры; в песнях их да услышь грядущее с приходом вестника богов величие. Внимай их голосам, когда один за другим они поют тебе здесь. Каждую ноту ты снова услышишь в грядущей поэзии; поэзии, которая принесет мир и радость твоей душе, хотя искать ее тебе придется в мрачные годы. Внимай чутко, ибо каждый аккорд, сокрывшись, снова явится тебе после того, как вернешься ты на землю, – как воды Алфея, уйдя под землю в Элладе, потом соединились с хрустальными ручьями Аретузы на далекой Сицилии[25].

И поднялся Меонид, древнейший из бардов, взял лиру свою – и пропел гимн Афродите. Марсия не знала ни слова по-гречески, но это послание не напрасно дошло до ее углей, ибо в таинственном ритме звучало то, что обращалось ко всем смертным и богам и не нуждалось в толкователе. И так же легко и с восторгом она воспринимала небесную музыку стихов Данте и Гете на незнакомых языках. Но вот слуха ее коснулись понятные слова – звучал Эйвонский Лебедь[26], некогда – бог среди людей, и все еще – бог среди богов:

Еще более знакомыми оказались исполненные бессмертной гармонии строки Мильтона, ныне уже не слепого:

Последним прозвучал юный голос Китса, самого близкого из всех посланцев к веселому роду фавнов:

Когда певец умолк, из далекого Египта, где по ночам Аврора оплакивает на берегу Нила своего убитого сына Мемнона, донесся шум ветра. Розовоперстая богиня подлетела к трону Громовержца и, преклонив колени у подножия, воззвала:

– Владыка, пришел час отворять Восточные Врата.

И Феб, передав лиру Каллиопе, своей невесте среди муз, приготовился отправиться в украшенный драгоценными камнями и колоннами дворец Солнца, где его ждали взнузданные кони, запряженные в золотую колесницу дня грядущего. Тогда Зевс сошел со своего резного трона и, возложив руку на голову Марсии, молвил:

– Дочь моя, близится рассвет, и вернешься ты домой до пробужденья смертных. О том, что жизнь подчас сера, не горюй, ибо тень ложных верований скоро исчезнет, и боги снова будут ходить среди людей. Непрестанно ищи нашего глашатая, ибо в нем ты найдешь покой и утешение. По его слову твои стопы будут направлены к счастью, и в его мечтах о красоте твой дух обретет все, чего жаждет.

И юный Гермес нежно подхватил девушку и понес к угасающим в свете зари звездам – обратно к западной стороне, поверх невидимых морей.

Прошел не один год с той поры, как Марсия увидела во сне собрание богов на Парнасе.

Сегодня она сидит в той же просторной гостиной, но не одна. Исчез прежний дух томленья, ибо рядом с ней – тот, чье имя сияет славой, молодой поэт, у чьих ног возлежит весь мир. Он читает для нее свою новую рукопись – этих слов еще никто не слышал, но когда дойдут они до слуха всех людей, пробудятся мечты и надежды, оставленные многие века назад, когда в Аркадии Пан погрузился в дрему и великие боги уснули среди лотосов в садах Гесперид, за краем земли. Марсия внемлет поэту, и под нежный ритм и таинственную мелодию стихов ее душа впервые обретает покой. В них узнаются ей отголоски дивных нот фракийца Орфея, что приводили в движение скалы и леса на склонах Эвроса. Когда же певец умолкает и пылко испрашивает ее мнения, что еще может Марсия ему ответить, кроме как: «Се стих, угодный богам»?

И говоря так, она вновь вспоминает видение Парнаса – и далекий звук могучего голоса, изрекшего: «По его слову твои стопы будут направлены к счастью, и в его мечтах о красоте твой дух обретет все, чего жаждет».