…Перед Кирой центральное крыло красивого, очень большого здания. Грустно смотрят в зимнее небо слепые глаза его темных окон.

Студенты – их общий облик хранит следы пережитого потрясения – оттаскивают от входа обгорелые балки и складывают их в аккуратный рядок. Девушки в ватных брюках и теплых платках; юноши – в теплых брюках и шапках-ушанках. Ребята, должно быть, работали здесь всю ночь. Вон – костры. Присев на корточки, молодые рабочие греют у огня озябшие руки.

…Кира зажмуривается, опять открывает глаза… Над костром как будто носятся огненные очертания женского улыбающегося лица.

Подхватив чемодан и гитару, девочка быстро идет к костру.

– Ты приезжая?

– Да.

– И ты ничего-ничего не знала?

– Ничегошеньки.

– Вот ловко, ребята! Наша пресса не дала ни единой самой маленькой информации! У нас никогда ничего не случается: в воде не тонем, а если горим, то исключительно на работе. О пожаре знают все университеты мира, со всей земли шлют в Лауренс пожертвования, а газеты не дали о нас ни строчки…

– Наверно, вызовут из Москвы моего отца.

– А кто он такой?

– Крупнейший специалист по восстановлению.

– Эй, москвичка, дочь крупного специалиста, помогла бы хоть сортировать балки.

– А в Санамюндэ кто полетит?! Вы?..

По дороге к аэродрому Кира забегает на телеграф. Здесь, как назло, непривычная вращающаяся дверь. Кира долго кружится в этой двери.

– Что с вами, мадемуазель?

– Шок!.. Не обращайте внимания, пожалуйста! Это в связи с пожаром.

– О-о-о! Разрешите, я помогу. Вот телеграфный бланк… Садитесь, мадемуазель… Стул. Скорей!.. Товарищи! Она – пострадавшая от пожара.