В 1140-х годах один путешественник по имени Петр отправился на юг. Это был Петр Достопочтенный, настоятель могущественного аббатства Клюни в Бургундии, глава (по крайней мере, неофициальный) сети из более чем тысячи монастырей, разбросанных по всему континенту. Он отважился пересечь Пиренеи – перед ним стояла важная задача. Аббатству Клюни принадлежала одна из крупнейших библиотек в Европе – в дошедшем до нас каталоге перечислено около шестисот различных рукописей. Но настоятелю нужна была другая, новая книга, которая содержала ответ на его вопросы. Ни у кого во Франции, Италии или Германии этой книги не было – она никогда не переводилась на латынь. Это был Коран.

История этого путешествия, как и многие другие истории Светлых веков, не просто повествует об интеллектуальном поиске. Здесь мы наблюдаем все то же сложное взаимодействие культур, где есть место и сотрудничеству, и агрессии.

Предшественник Петра на посту настоятеля Клюни наладил отношения между своим монастырем и королевством Леона и Кастилии с центром в Толедо. Один из бывших монахов монастыря даже фактически занимал должность архиепископа Толедо. Новый городской кафедральный собор, прежде служивший центральной мечетью, архиепископ превратил в культурный центр, привлекавший группы переводчиков под руководством мосарабских (иберийских) христиан, которые говорили по-арабски, но выучили латынь, а также северян, знающих латынь, но приехавших на юг, чтобы изучать арабский. Роберт из Кеттона был представителем последних. Выходец из Англии, он приехал сюда, чтобы ознакомиться с арабскими трактатами по алгебре аль-Хорезми, а также с арабскими переводами работ Аристотеля. И он помог Петру Достопочтенному заполучить Коран.

Возвращаясь домой, Петр вновь пересек Пиренеи, на этот раз с первым латинским переводом Корана в руках. Это был не буквальный перевод – скорее вольное изложение, передающее основной смысл. Безусловно, все переводы являются интерпретациями, но этот текст XII века, в отличие от прочих, создавался не единолично Робертом, а в команде, которая почти наверняка состояла из мосарабских христиан, мусульман и иудеев. Роберт, латинский христианин, был иммигрантом. Другие участники команды, представители трех религий, на протяжении нескольких столетий называли этот регион и город своим домом. Светлые века состоят из огромного числа переплетающихся человеческих контактов, которые создают бесконечные возможности для взаимовлияния разных культур. Важнейшие центры находятся в таких городах, как Толедо.

Мотивы Петра достойны внимания. Не так давно был завоеван Иерусалим, прошло чуть более десяти лет после Церковного собора в Труа, на котором тамплиеров официально признали сословием воинов-монахов. Монахи Клюни в целом и Петр в частности были ярыми сторонниками христианской священной войны – как в Иберии, так и на Востоке. С помощью Корана Петр хотел лучше разобраться в «ошибках» ислама, чтобы вдохновить христиан на борьбу с ним. Перевод, который выполнили совместно мусульмане, христиане и иудеи, был задуман как оружие в священной войне. Мы снова видим одновременную вражду и сотрудничество. Мы уже видели это на примере парадоксальной дружбы Усамы ибн Мункыза и христианских воинов, которые его защищали, пока он молился в мечети в Иерусалиме. Аналогичная напряженность наблюдалась и здесь, за морем, в 2200 милях к западу, при совершенно других обстоятельствах.

Иберия всегда занимала особое место в европейском воображении. Она находится внутри и снаружи, о ней часто пишут и как о части Европы, и как о чем-то отдельном. Это относится и к исследователям европейского Средневековья. Для понимания исторически сложившихся отношений между средневековыми мусульманами, христианами и иудеями в Иберии нужно прояснить отношения этого региона со Средиземноморьем.

Пиренейский полуостров был поглощен Римом в конце III века до нашей эры и по-настоящему латинизирован только два века спустя, около 19 года до н. э. После этого регион стал известен как провинция Испания, в которой выросли новые города, а население интегрировалось в империю. Кстати, императоры Траян (98–117), Адриан (117–138), Феодосий I Великий (379–395) и, конечно же, императрица Галла Плацидия (ум. 450) были родом из Испании.

Иберию постигла та же участь, что и другие римские провинции в IV и V веках. Централизованная власть постепенно ослабла, легионы покинули полуостров, и латинизированным местным жителям пришлось самим заботиться о себе, порой заключая непростые союзы и соглашения. В Иберии это в конечном счете привело к созданию объединенного Вестготского (то есть «Западно-готского») королевства в конце V и в VI веках. Вестготы, оттесненные на юг от Аквитании, основали королевство, которое к началу VII века охватывало большую часть Пиренейского полуострова со столицей в Толедо. В период раннего Средневековья вестготская Иберия оставалась частью средиземноморского мира. Здесь продолжались конфликты с басками и франками на севере и византийцами на юге. Вестготы правили Иберией почти два столетия, до тех пор пока в 711 году на эту территорию не прибыли арабы и другие народы Северной Африки. Североафриканцы и их союзники волной хлынули на север полуострова и через Пиренеи, и только двадцать лет спустя эта волна иссякла недалеко от Тура (на территории нынешней Франции).

В учебниках битва при Туре 732 года (иногда называемая битвой при Пуатье) описывается как одно из величайших сражений в истории. Ее описывают как битву, которая «спасла Европу / христианский мир», но к реальности это имеет мало отношения. Франки разгромили группу захватчиков, не более того; ставкой в этой битве был контроль над Аквитанией. Такова реальность прошлого. Но история этой битвы стала чем-то большим в руках исламофобских и националистических европейских историков XVIII и XIX веков. Собственно, поэтому мы о ней и знаем. Историки использовали ее, чтобы создать более масштабное повествование о формировании национального государства, а позже – о мифическом «столкновении цивилизаций». Из политических соображений они хотели придать этому событию больший масштаб. Задачей было представить исламский мир как особый, неевропейский, мусульман – как очередных «варваров» у ворот, нападение которых должны отразить доблестные белые европейские державы.

Cредневековые источники ничего подобного не утверждали. Напротив, они давали основание предположить, что в решающей битве при Гуадалете, в которой арабская армия сражалась против вестготского короля в 711 году, союзниками арабов были христиане-вестготы – сторонники другого претендента на корону. Один из самых полезных источников, рассказывающих о событиях начала VIII века, – это Хроника 754 года. Битва описывается как своего рода наказание вестготского узурпатора, а североафриканская армия выступает заодно с другим претендентом на вестготскую корону – то есть в некотором роде помогает завершить гражданскую войну. Этот текст был написан на латыни, вероятнее всего, чиновником-христианином, который работал на новых исламских правителей Кордовы. Но источники на арабском языке, такие как рассказ Ибн Абдуль Хакама (который считается гораздо более поздним), приводят очень похожую историю.

Отношения мусульман и христиан на полуострове всегда были напряженными, сложными и запутанными. Говоря об этой территории, мы к тому же должны помнить, что речь вообще-то не только о христианах и мусульманах. В Иберии со времен Рима (а возможно, и раньше) также жило большое количество евреев, которые время от времени подвергались жестоким гонениям со стороны вестготов. Позже здешним евреям пришлось жить и при исламском правлении.

Отношения между этими народами, живущими бок о бок на Пиренейском полуострове на протяжении всех Средних веков, исследователи именуют испанским термином convivencia (буквально «сосуществование»). История конвивенции, однако, тесно переплетена с реконкистой («отвоеванием»). Средневековая Иберия для нас, можно сказать, – это сразу два воображаемых мира. В одном из них народы мирно сосуществовали, пока не началась религиозная война, а во втором – долгое время были религиозные конфликты, которые прекратились, только когда христиане вернули себе земли, принадлежавшие им «по праву». Такие представления еще больше упростились из-за довольно наивного толкования событий, предложенного средневековыми источниками. Эти идеи распространились в эпоху испанского национализма XIX и XX веков и современного римско-католического реакционизма, а затем были подхвачены фашистами Франко незадолго до Второй мировой войны.

Граница между конвивенцией и реконкистой стала более четкой и заметной из-за конфликтов XX столетия. Конвивенция стала трактоваться как символ средневековой слабости, когда христиане «были вынуждены» проявлять терпимость, поскольку не могли поступать иначе. Реконкиста для Франко была явлением более подлинным, аутентичным, ведь она позволяла установить связь между ним и прошлым. Он полагался на грубые категории, чтобы узаконить собственную власть, хотел вновь отвоевать страну – на этот раз у республиканцев, анархистов и коммунистов. Неудивительно, что такое понимание преобладает по сей день, а термин «реконкиста» все еще используется в положительном ключе представителями ультраправых по всему Западу. Также неудивительно, что конвивенцию левые в конце XX века превратили в либеральную ценность. Мультикультурализм, мирное сосуществование христиан, иудеев и мусульман, рассматривается как исторический прецедент, свидетельствующий в поддержку уникальности и силы современной республиканской Испании.

Проблема в том, что эти категории чаще всего подчинены современной повестке дня, которая мало заботится о реальном прошлом. Политика и религия рассматриваются как отдельные, самостоятельные явления. Религия воспринимается как нечто внутреннее; а все остальное, любые действия, считаются политикой. Такое понимание имело смысл для белых европейцев, которые жили после религиозных изменений XIX века. Их взгляд на религию был спроецирован вовне, сначала географически – на колонии, а затем хронологически – в прошлое. Они искали то, что казалось знакомым – все, что выглядело как «вера», имело большее значение для классификации, чем «практика». Религия изображалась как нечто внутреннее и «вневременное», не зависящее от внешних исторических изменений.

Но в средневековом мире эти категории работали по-другому. Совсем иначе обстояли дела в Испании, в Аль-Андалусе, в королевствах Наварра, Леон, Кастилия, Арагон, а затем и в Португалии на протяжении почти целого тысячелетия. Вестготские воины помогли североафриканской армии победить короля Родриго в 711 году, а Эль Сид в XI и XII веках сражался то за христиан и мусульман, то против них; мусульманские ополченцы (jenets) из Гранады в XIII и XIV веках присоединились к королям Арагона в Реконкисте, а каталонские христианские наемники служили в Северной Африке телохранителями хафсидских султанов. Все это существенно усложняет наши современные категории религии, политики и культуры. Тут нет признаков постоянного дружеского соседства между народами, но нет и признаков бесконечной вражды.

Чтобы разобраться, как все было, давайте вернемся в Толедо, куда около 1140 года прибыл Петр Достопочтенный. Город, который когда-то служил столицей объединенного вестготского королевства, в 711 году перешел к североафриканцам, а позже, в 1085 году, – к королю Леона и Кастилии Альфонсо VI. После падения вестготской королевской династии Толедо входил в состав обширного халифата Омейядов. Но после убийства и свержения Омейядов Аббасидами и перенесения столицы халифата из Дамаска в Багдад в середине VIII века, Аль-Андалус восстал и отделился. Когда в XI веке централизованная власть в Аль-Андалусе начала разрушаться, Толедо стал полностью независимой тайфой (в переводе с арабского «секта» или «банда», но по сути – «королевство»).

На протяжении этих трех столетий, в разгар внутриполитической борьбы в Аль-Андалусе, Толедо начал разворачиваться на север. Ко времени его завоевания Альфонсо VI в 1085 году и прибытия Петра Достопочтенного в следующем столетии это была уже давняя тенденция. Несмотря на преследования со стороны христианских вестготов, еврейская община Толедо к X веку насчитывала несколько тысяч человек. Рост еврейских общин шел по всему Аль-Андалусу, хотя в Толедо они не достигли такого положения, какое имели бы в Кордове или Гранаде в X и XI веках. В Кордове процветали поэты и художники. Евреи становились видными политиками – вспомним, например, как Хасдай ибн Шапрут в начале X века был советником халифа. В Гранаде Шмуэль ибн Нагрела (начало XI века) и его сын Иосиф служили визирями правителя. Они не только выступали в качестве советников, но и командовали гранадскими армиями на поле боя. В XI веке при правлении аль-Мамума Толедо в силу своего срединного положения стал убежищем для многих культурных и политических изгнанников.

Впрочем, так было почти всегда. Многие христиане оставались в Толедо со времен его завоевания в VIII веке. Они сохраняли связи с интеллектуальным миром к северу от Пиренеев, а в центре серьезного внимания оказались в эпоху правления Карла Великого, когда архиепископ города Элипанд поддержал теорию о том, что Иисус был усыновленным ребенком Бога. Эта теория вызвала жаркие споры на каролингских церковных советах около 800 года. Действительно, Толедо в тот период продолжал смотреть на север, и правители города поддерживали (иногда непростые) отношения с христианскими правителями Леона, Кастилии и Наварры. Даже несколько раз обращаясь к ним за военной помощью против других тайф.

Именно таким Толедо достался Альфонсу VI в 1085 году. После смерти отца в 1065 году Альфонсо унаследовал королевство Леон, а его братьям достались отдельные королевства Галисия и Кастилия. Вскоре разразилась гражданская война. Альфонсо помог своему брату Санчо II Кастильскому отбить Галисию у их младшего брата, но вскоре двое старших сами погрязли в разногласиях. В конце концов Альфонсо в этом противостоянии проиграл и в начале 1072 года бежал в безопасный мусульманский Толедо. Там он провел несколько месяцев и вернулся в Леон только после смерти Санчо. Позже он снова объединил все три королевства.

Из конъюнктурных соображений Альфонсо нанес удар по соседнему христианскому королевству Наварра, но основное внимание сосредоточил на юге. В 1074 году в Толедо умер аль-Мамум, который защищал Альфонсо, пока тот был в изгнании, после чего началась борьба за город. Альфонсо воспользовался ситуацией: захватил границы в разгар беспорядков, поддержал внука аль-Мамуна по имени аль-Кадир и добился существенных уступок в обмен на эту поддержку. К 1085 году аль-Кадир выдохся: он был не в силах усмирить местную элиту и к тому же постоянно сталкивался с внешним давлением. Аль-Кадир хотел уйти и передал Толедо и прилегающие к нему территории Альфонсо в обмен на поддержку на юго-востоке, в Валенсии. Исламская элита, которая контролировала город, открыла ворота и приветствовала Альфонсо.

Сразу после прихода христиан мало что изменилось. Альфонсо пообещал, что не станет превращать синагоги и мечети в церкви, и предоставил каждой общине – мусульманам, иудеям и христианам латинского обряда – право руководствоваться собственными юридическими кодексами. Но это продолжалось недолго. Еврейская община какое-то время оставалась достаточно устойчивой, а вот коренные мосарабские христиане – арабизированные горожане, которые все еще совершали ритуалы, унаследованные от вестготов в начале VIII века, – оказались за рамками этого соглашения. Некоторые остались при своем, а некоторые обратились в христианство. Большинство богатых мусульман бежало из города на юг, и к 1087 году городская мечеть была захвачена и стала новым собором.

Этот период продолжительностью всего в несколько лет показывает, как современные категории, такие как сonvivencia, проецируются на средневековое прошлое. Христианский правитель завоевывает город, но на самом деле этот город отдают ему мусульманские жители. Город трех религий продолжает жить, но затем возникает напряжение, когда правитель превращает мечеть в собор, и все три религиозные общины теряют обещанную им защиту.

В ужесточении позиции по отношению к нехристианам в Толедо после 1085 года ученые часто обвиняют королеву Констанцию, жену Альфонсо VI, и ее духовника Бернара. Бернар был настоятелем монастыря Саагун в Леоне, где Альфонсо жил некоторое время в период своего изгнания и где в конечном счете был похоронен. Но еще важнее были другие связи. Сначала Бернар был монахом аббатства Клюни; около 1080 года он, вероятно, пересек Пиренеи вместе с Констанцией, тогда еще предполагаемой невестой Альфонсо. Она была дочерью герцога Бургундского, племянницей аббата Клюни и прямым потомком французских королей Капетингов. Если учесть все эти связи, нас не должно удивлять, что Бернар был назначен епископом Толедским сразу после того, как Альфонсо взял власть в свои руки в 1085 году. Должность епископа тогда была не только духовной, но и политической.

Деятельность этих двоих ведет к тому, что «конвивенсия» и «реконкиста» превращаются во взаимоисключающие понятия, а ответственными за разжигание межрелигиозного конфликта становятся посторонние. Возможно, это в какой-то степени справедливо, но предположения о том, что «сторонние агитаторы» виноваты в социальных взрывах, почти всегда имеют политическую подоплеку. И Констанция, и Бернар на протяжении нескольких лет были глубоко привязаны к Леону. Важно и другое, о чем часто забывают при обсуждении этих событий: когда Бернар был назначен епископом в 1085 году, ему пришлось сместить того, кто уже занимал это место!

Толедо не прекращал поддерживать значительное христианское население на протяжении периодов халифата и тайфы. Христиане сохраняли свою церковную иерархию и проводили литургию в том же соборе, что и при правителях-вестготах. Коренные мосарабские христиане не особенно приветствовали пришествие Альфонсо. Для них леонцы, прибывшие в город в 1085 году, были чужаками, которые принесли с собой другие культурные обычаи, другой язык (латынь) и новую практику богослужения (римскую литургию). Таким образом, назначение Бернара епископом в 1085 году следует рассматривать в одном ряду с преобразованием мечети в собор в 1087-м: оба эти акта затрагивали не только мусульман города, но и коренных христиан (возможно, даже в большей степени). Эти шаги, вместе взятые, укрепили позиции Альфонсо в новой столице: они позволили королю поставить своих людей на важнейшие должности – он заместил власть. Возникла цепочка связей, интеллектуально и материально объединяющих Толедо с севером: через Бернара и новый собор, через Пиренеи с Клюни и далее на юг, через Альпы – с Римом и папским престолом. Таким образом, отношения разных сообществ в Толедо были запутанными, но они находились в рамках четкой иерархии.

Толедо, по крайней мере на следующее столетие, стал местом сосуществования языков, религий, народов – но при этом всегда было предельно ясно, откуда исходит власть и откуда она не будет исходить никогда.

Конвивенция, как во многом и сама идея Светлых веков, – понятие сложное. Оба этих понятия предполагают, что у людей есть выбор: понимать друг друга и сотрудничать или ненавидеть и причинять друг другу вред. Там, где мы видим расцвет сотрудничества, мы также обнаруживаем и корни идеологической вражды – то и другое важно. К концу XII века в новом соборе Толедо и вокруг него возникли официальные переводческие мастерские. Там действовало партнерство представителей разных народов с четко выстроенной иерархией. Майкл Скотт, один из самых известных переводчиков 1220-х, сотрудничал с еврейским ученым по имени Абут Левит и, вероятно, также нанимал мосарабов, мусульман и евреев. Навыки переводчиков пользовались таким спросом, что Майкла отправили в Палермо и ко двору императора Фридриха II. Его считали колдуном и астрологом, который переключается между языками с помощью черной магии. Майкл Скотт известен, в частности, тем, что перевел на латынь труды Ибн Рушда (Аверроэса).

Ибн Рушд, родившийся в Кордове в 1126 году, был выдающимся мыслителем. Его главная работа была ответом на труд начала XII века аль-Газали (лат. Альгазель), который, в свою очередь, откликался на трактат начала XI века авторства Ибн Сины (лат. Авиценна). Ибн Рушд стремился примирить исламского бога с богом греческой философии, отстаивая и расширяя идеи Ибн Сины. В рамках этого проекта Ибн Рушд написал комментарии к трудам Аристотеля.

Это имело огромное значение в следующем столетии. Даже через поколение после смерти Ибн Рушда его работы настолько увлекали студентов Парижского университета, что в начале XIII века церковная администрация обеспокоилась тем, что школу захватили «аверроисты». Действительно, Фома Аквинский не смог бы завершить свою «Сумму теологии» в конце XIII века без «нового» Аристотеля, без Ибн Рушда и его современника, иудейско-исламского мыслителя Маймонида. Эти ученые были частью большого кросскультурного, многоязычного, многоконфессионального сообщества интеллектуалов.

Папа и епископ Парижа были недовольны всеми этими Аристотелями и Аверроэсами. Они опасались проникновения языческих знаний в христианский дискурс. Безусловно, им не нравилось то, что университет заявляет о своей независимости и устанавливает собственную учебную программу. Решение нашлось, оно было таким.

Епископ Парижа Стефан Темпье со своей кафедры («сиденья» епископа) выполнил требования папы и провел расследование, изучил, чем занимались в университете в 1277 году. Он обнаружил 219 неортодоксальных доктрин, которые не следовало обсуждать в университетских стенах. В итоге труды Аристотеля, Ибн Рушда и даже некоторые работы самого Фомы Аквинского были запрещены. Запрет на творчество Фомы Аквинского был снят лишь частично – примерно полвека спустя, после канонизации святого в 1323 году. Некоторых пугало интеллектуальное «сосуществование» разных религиозных воззрений, предполагаемое смягчение границ между традициями. Власти стремились вернуть эти границы и таким образом разрушали любое сотрудничество. Часто средневековые люди узнавали о каких-то альтернативных общепринятой концепциях, только чтобы их отвергнуть. И все же перемещение идей и народов не останавливалось.