Гюро сидела, дожидаясь прихода Тюлиньки, потому что Тюлинька должна была отвезти её в музыкальную школу. Эрле и Бьёрн ещё были дома и разговаривали на кухне, а Лилле-Бьёрн уже ушёл в школу. Гюро думала о предстоящем дне, впереди было много чего интересного, но в то же время она слышала, о чём говорят Эрле и Бьёрн. Они дали себе передышку после утренних дел. Они уже успели привести в порядок школьный двор, отпереть все двери и зажечь в помещениях свет – одним словом, выполнили всё, что полагалось утром.

– Меня никто не заставит подписывать какие-то листы, – сказала Эрле.

– Бедная бабушка! Ведь это надо же было так заболтать человека, чтобы он подписал оба листа! У нас ведь и без того есть дорога, по которой могут ездить автомобили.

– Беда только в том, что тогда, когда строился Тириллтопен, никто не ожидал, что будет столько машин. Никому и в голову не приходило, что все будут на них ездить, и поэтому дорога у нас такая узкая, что на ней две машины еле-еле могут разъехаться. А всё из-за того, что вся обочина заставлена припаркованными машинами.

– Но и тротуары у нас такие, что не позавидуешь, – сказала Эрле. – До того покатые, что только чудом с них до сих пор ещё никто не соскользнул зимой на проезжую часть.

– Ты права. И мостовая слишком узкая, – сказал Бьёрн.

– Но ведь можно же её расширить. И сделать там одностороннее движение, тогда не надо будет думать, как разъехаться со встречным автомобилем.

– Н-да, – сказал Бьёрн. – Но деньги-то отпущены на новую дорогу.

– Ну и пусть! – сказала Эрле. – Но разве обязательно дорога должна быть автомобильной? Разве нельзя сделать дорогу для людей – человеческую дорогу, если можно это так назвать, а рядом будет велосипедная.

– А ведь это мысль! – сказал Бьёрн.

– Может, выступишь с таким предложением на собрании, которое назначено на четверг? – спросила Эрле.

– Я выступлю? С какой стати я буду выступать, когда придумала это ты? Ты можешь выступить и сама, а я тебя поддержу.

– Может быть, мы останемся одни со своим мнением, – засомневалась Эрле.

– Это ничего не значит. По крайней мере, мы выскажем свою точку зрения.

Эрле и Бьёрн ещё продолжали разговор. Гюро уловила отдельные слова, что-то про велосипеды и санки, но больше уже не стала слушать, потому что пришла Тюлинька.

– Извините, что я задержалась, – сказала она, – но если выйти прямо сейчас, мы успеем на электричку, даже если идти не спеша. Как хорошо, что ты уже собралась, Гюро!

– Пока, Гюро, – сказал Бьёрн. – Всего хорошего. Желаю тебе поиграть от души.

– Спасибо, Тюлинька, что согласилась её проводить, – сказала Эрле. – Удачи тебе, Гюро!

Тюлинька и Гюро отправились в путь. Сегодня они мало разговаривали по дороге. Тюлиньке было не до разговоров, потому что было скользко, и ей надо было внимательно смотреть себе под ноги, чтобы не брякнуться на ужасно покатом тротуаре, а Гюро мысленно играла на скрипке: дм-дм-дм-дм-дм-дм-дм-дм.

Они доехали на поезде до города, сделали пересадку и наконец добрались до музыкальной школы. Гюро давно уже там не бывала – в последнее время Аллан давал ей уроки на дому, и она была рада снова повидать школу. Некоторых больших мальчиков и девочек она уже знала в лицо. Кто-то из них пел, прохаживаясь взад и вперёд, а из маленьких классных комнат со всех сторон неслись звуки музыки, и, хотя каждый там играл свою мелодию, никто никому не мешал. Все были так заняты своим делом, что не обращали внимания на других.

Тут подошёл Аллан с другим взрослым мужчиной. У Аллана были бакенбарды, а у этого – маленькая бородка, широкие, густые брови и очки, из-за очков на Гюро внимательно смотрели спокойные глаза.

– Здравствуй! Это ты – Гюро? А меня зовут Арне. Аллан сказал, что ты согласна, чтобы я сегодня поиграл вместе с тобой. Только бы у меня получилось! Ты принесла мне ноты для фортепьяно?

– Да, – сказала Гюро.

– Послушай, Гюро, – сказал Аллан. – Ты не против, если к нам придёт мой учитель? Я сказал ему, что весной хочу привести тебя на свой экзамен, так что нужно, чтобы сегодня он тебя послушал. На экзамене ты будешь играть этюды и понемножку из остального, сегодня же ты сыграешь только своего Шуберта. Ну а пока заходите оба в класс и порепетируйте вдвоём.

– А можно, Тюлинька тоже тут посидит при учителе? – спросила Гюро.

– Конечно, можно. Может быть, и ещё несколько человек захотят послушать. Как тебе это – ничего?

– Ничего, конечно, – сказала Гюро.

Она отправилась в класс, где стояло пианино, на котором сейчас готовился к их общему вступлению Арне.

– Такая незадача! – пожаловался он. – Когда я волнуюсь, у меня потеют руки.

– У меня тоже. Но я ношу с собой платочек и вытираю ладони, когда надо.

– Давай быстренько порепетируем вместе. Мы с тобой теперь одна команда и будем помогать друг другу, как только можем. Ты уж не сердись на меня, если я вдруг ошибусь!

– Не буду, – улыбнулась Гюро.

Ей даже как-то стало спокойнее оттого, что Арне тоже волнуется. Конечно же она не будет на него сердиться:

– И с Алланом мы тоже в одной команде.

– А как же иначе! – подтвердил Арне.

Они успели сыграть пьесу дважды, прежде чем в дверь постучали. Пришли Тюлинька и Аллан, и две девушки, и с ними мужчина, уже немолодой, голова у него была седая, а сам он большой и довольно толстый.

– Так это и есть твой вундеркинд[2], Аллан? – спросил он громко.

– Нет, – сказал Аллан. – Гюро, к счастью, не вундеркинд, но, как мне кажется, она дружит со скрипкой и прилежно занимается, а это, по-моему, гораздо лучше, чем быть вундеркиндом.

– Что верно, то верно. Поди, она ещё и читать-то не умеет, вон она какая маленькая. А ноты она разбирает?

– Она их как орешки щёлкает, – весело сказал Аллан. – Только вот со счётом не всегда ладится. Но ничего, понемногу научится.

– Ну, что, наверное, она сумеет сыграть нам песенку «Бе-бе овечка»[3], – сказал старый учитель.

При этих словах он улыбнулся, так что с ним было совсем не страшно. Гюро ничего не сказала и только молча на него смотрела. Она почувствовала, что Аллан тоже волнуется. Наверное, он побаивается учителя. Гюро Аллана не боялась, а сейчас они все трое – Гюро, Аллан и Арне – были одной командой. Арне подмигнул ей, как будто напоминая об их уговоре: «Теперь, мол, мы с тобой оба заодно, Гюро».

Гюро кивнула, поставила палец на соль, и они начали играть.

Когда они закончили, все, кто был в классе, захлопали. Гюро даже вздрогнула. Пока они играли, она ни на что другое не обращала внимания. Играть с Арне было интересно. Он встал из-за пианино, подошёл к Гюро, пожал ей руку и поклонился.

– У нас неплохо получилось, – сказал он. – Может быть, я не всегда поспевал за тобой, ты, видно, любишь побыстрее, вот и убегала от меня.

Когда он это сказал, Гюро живо вспомнила, как весело бывает бежать быстро-быстро, но тут она перевела дыхание и уже спокойно посмотрела на Аллана и старого учителя.

– Я согласен, приводи на экзамен эту девчушку, – сказал тот. – Я-то думал, что ты выберешь кого-нибудь постарше, но сегодня мне понравилось. Приходи, Гюро, мы будем рады тебе, – сказал он. – Сейчас мне пора на урок, но уже весной мы с тобой снова увидимся.

С этими словами учитель ушёл, а Аллан, Гюро и Арне ещё остались в классе и поговорили о том, как они только что играли, и Арне сказал:

– Я с радостью готов ещё с тобой сыграть!

– Спасибо, что ты пришла, Гюро, – сказал Аллан. – Сейчас у нас начинается урок сольфеджио[4], так что нам надо идти. Всего хорошего! На той неделе я приду и мы позанимаемся, а кроме того, в пятницу мы с тобой будем играть в тириллтопенском оркестре. Ты поучила свою партию?[5]

– Угу, – кивнула Гюро.

Затем они с Тюлинькой поехали домой. Гюро возвращалась радостная, ей так понравилось играть с этим Арне! Это было так весело, как бегать. Даже, может быть, ещё веселей.

Тюлинька проводила её домой, приготовила поесть, а когда они подкрепились с дороги, спросила:

– Ничего, если я сейчас уйду к Андерсену?

– Ничего.

Все дела были позади, и теперь Гюро была свободна. Она взяла с собой Вальдемара и Кристину и пошла погулять на дворе. Сначала она отправилась на горку, с которой раньше каталась на лыжах, но снег подтаял и превратился в кашу, потому что сегодня целый день светило солнце, и Гюро вернулась на площадку перед домом дворника. Она подумала, что хорошо бы достать трактор и машинку, которую ей подарил Лилле-Бьёрн. На площадке местами оставался снег, его не весь убрали. Бьёрн смастерил для игрушечного трактора деревянный скребок, его можно было прикрепить спереди, и получался хороший снегоочиститель, чтобы сделать дорожки.

– Вот тут автомобильная дорога, – сказала Гюро, сбегав за машинкой, которая оставалась возле санок. – Смотрите, Вальдемар и Кристина, вот здесь тротуар, и запомните – на проезжую часть нельзя выбегать!

Но Кристина нарочно не послушалась и выскочила на дорогу прямо навстречу автомобилю. К счастью, автомобиль вовремя затормозил и не задавил Кристину. Но Гюро сказала:

– Нет, так больше нельзя. Надо сделать человеческую дорогу для людей, а рядом маленькую дорожку для велосипедов. Когда мы с Сократом будем кататься на велосипедах, тут не должно быть автомобилей.

И Гюро принялась за работу. Она начала прокладывать дорогу, и не прямую, а извилистую. Когда дорога была готова, Вальдемар и Кристина стали по ней гулять, но скоро у них устали ножки.

– Надо сделать скамейки, – сказала Гюро. – Погодите, сейчас я вернусь, только сбегаю в подвал.

Из подвала она вернулась с обрезками дерева, она разложила вдоль дорожки маленькие чурбачки, и это были скамейки, а затем сбегала на лесную опушку и принесла оттуда сухих веточек. Они изображали деревья. Гюро воткнула их вдоль дорожки по обе стороны. Затем взяла небольшую деревяшку и сказала:

– Это будет у нас дедушка Андерсен. Он быстро устаёт, когда дорога идёт в гору, а теперь ему будет где отдохнуть, потому что тут мы поставили скамейку.

С этими словами Гюро поставила деревяшку на чурбачок возле дорожки. Она так увлеклась и разговорилась, что не заметила, как к ней подошли Сократ и Эдвард и теперь молча наблюдали за тем, что она делает.

– Когда люди гуляют по человеческой дороге, они берут из дома что-нибудь перекусить. Дедушка Андерсен принёс с собой кофе в термосе, а у меня с собой сок и бутерброды. Летом, если захочешь, по дорожке можно кататься на велосипеде, а зимой на санках.

Тут уж Эдвард больше не мог удержаться.

– Что это ты тут придумала такое замечательное? – спросил он.

– Это Тириллтопен, – сказала Гюро. – Вот здесь проходит наша старая автомобильная дорога. Её мы немного расширим, потому что тротуар нам больше не нужен, а это человеческая дорога, для людей. А узенькая дорожка рядом будет для велосипедов и санок, а по бокам – много деревьев и скамеек.

– Да это же просто здорово! – воскликнул Эдвард. – Неужели это ты всё сама придумала?

– Нет, человеческую дорогу придумала мама, зато я придумала скамейки и деревья, а то моя Кристина чуть было не попала под колеса, когда выскочила на мостовую. Поэтому по мостовой, где ездят автомобили, ходить нельзя, а по человеческой дороге дети могут спокойно ходить, тут безопасно.

– А мы с папой сделали плакат за то, чтобы строить объездную дорогу, – сказал Сократ. – Ты должна выступить на нашей стороне.

– Погоди, Сократ, – сказал Эдвард. – Сдаётся мне, что тут появилась ещё одна сторона со своим мнением.

Он присел на корточки и ещё раз внимательно присмотрелся, как замечательно всё устроила Гюро.

– А как же мы будем очищать эту человеческую дорогу от снега? – засомневался он. – Снегоуборочная машина тут вряд ли проедет.

– А и не надо, – сказала Гюро. – Это можно сделать на тракторе, у него же есть снегоочиститель.

И тут к ним подошли Эрле и Бьёрн.

– А вот и вы! – сказала Эрле. – Ну как, Гюро? Хорошо прошло выступление?

– Угу, – кивнула Гюро.

– Вообще-то мы пришли к вам просить, чтобы вы поддержали предложение нашей стороны, – сказал Эдвард. – Но теперь я уже не знаю.

– Нет, – покачала головой Эрле, – мы никому не отдадим свою подпись, потому что нам не нравится ни то, ни другое предложение.

– Я уже знаю, о чём речь, – сказал Эдвард. – И это очень даже неплохо.

– Уже знаешь? – удивилась Эрле. – Но я ещё никому, кроме Бьёрна, об этом не говорила.

– Должно быть, Гюро что-то услышала, – сказал Эдвард. – И кое-что добавила от себя. Вот посмотрите! Она ещё придумала поставить скамейку для Андерсена и для остальных, чтобы всем было где посидеть, и велосипедную дорожку, и деревья по сторонам. По-моему, так будет очень здорово. Пошли, Сократ, у нас впереди много работы!

Никто не понял, какой работой он собирается заняться, но Гюро показалось, что он сказал что-то вроде «заново рисовать».

Наступил четверг, и в этот день в Тириллтопене произошло сразу много всего удивительного. Сначала к Гюро вдруг ни свет ни заря пришла Тюлинька. Как видно, она шла очень быстро, так как щёки у неё были красные-красные.

– Ты что, опять хлопнула дверью и рассорилась с Андерсеном? – спросила Гюро.

– Да нет. Весь ужас в том, что я даже подумала, уж лучше бы мы рассорились. Андерсен как-то странно себя ведёт. Знаешь, что он сказал? «Ну, Тюлинька, говорит, сегодня ты уж как-нибудь управляйся сама, а мне некогда готовить обед, так что лучше тебе побыть у Гюро до вечера. Там на школьном дворе будет общее собрание». – «А ты-то куда на весь день?» – «Я – в молодёжную школу[6]». Он сказал об этом совершенно спокойно, как будто для пожилого человека ходить в молодёжную школу – это самое обыкновенное дело! «Мы что, поссорились?» – спрашиваю я. «Ну что ты, милая моя! Погоди, может быть, ещё день не кончится, а у нас уже пройдут все разногласия», – сказал он на прощание и ушёл.

– Во всяком случае, насчёт собрания на школьном дворе всё верно, – сказала Эрле. – И хорошо, что оно будет. Пора наконец людям встретиться и поговорить обо всём. А то многие уже так рассорились, что еле здороваются друг с другом.

– Да, у Нюсси в семье вообще дела плохи, – сказала Тюлинька. – Нюсси и её папа за одну партию, а мама – за другую. А Нюсси, ты только подумай, на переменках даже не разговаривает с Авророй, потому что у них различные взгляды! Ну, авось как-нибудь всё со временем утрясётся. Я тут у тебя посижу на телефоне, Эрле, так что ты спокойно можешь заниматься своей работой.

После того как уроки кончились и дети разошлись по домам, Эрле и Бьёрн с особой тщательностью подмели школьный двор. Вскоре подъехал большой грузовик. Сегодня он работал не грузовиком, а изображал сцену. На платформе кузова установили микрофон и трибуну, а грузовик подогнали в дальний угол школьного двора, чтобы выступающие могли видеть весь двор. Гюро смотрела с большим интересом, для неё это было что-то особенное, вроде Семнадцатого мая[7]. Все были в приподнятом настроении и торопились закончить приготовления.

Гюро, и Лилле-Бьёрн, и Мортен тоже помогали наводить красоту, они шли следом за трактором, лопатами убирали остатки снега и утаптывали площадку, если где-то оставались неровности. На водительском месте сидела Эрле с задумчивым выражением на лице. Она собиралась выступить на собрании и, конечно, немножко боялась.

Тут подошёл Бьёрн:

– Давай я тебя сменю на тракторе, а ты можешь идти, повторить свою речь, раз уж ты решилась выступить перед народом.

– Не дразнись, пожалуйста, – сказала Эрле. – Вдруг у меня не хватит смелости!

– Я думаю, ты справишься, – успокаивал её Бьёрн. – Я же сказал, что поддержу тебя.

Многие сегодня, вернувшись с работы и наскоро пообедав, оделись потеплее, кто-то забрал из подвала заранее приготовленный плакат.

В лесном домике дети уже оделись и были готовы идти, а бабушка всё ещё сидела в своей каморке и никак не могла принять решение.

– По-моему, тебе тоже надо бы пойти, – сказала мама детей.

– Как же, я ведь подписалась в двух списках, – ответила бабушка. – Вот и думаю теперь, а вдруг там это скажут перед всем народом.

– Вот ещё чепуха! – сказал отец. – Вспомни лучше о другом. Они же сказали, что твоё мнение для них важно, потому что ты не чужой человек для Тириллтопена, хоть мы и живём в лесу. Подумай о том, что тебе тоже приходится ходить в магазин. Для тебя важно, чтобы дорога была безопасной для пешеходов. Мы с грузовичком тоже хотим сказать своё слово, только мы ещё не решили, как для нас лучше, так что и вовсе ничего не подписывали. Мы сперва хотим хорошенько подумать. Поэтому мы и идём на собрание.

– Так вы считаете, что мне тоже нужно пойти? – засомневалась бабушка.

– Да, – сказал Мортен. – Там и музыка будет, наш духовой оркестр будет играть, а кроме нас ещё один, поэтому надо поскорей выходить, чтобы занять свои места до их прихода.

– Ну, тогда действительно надо идти и послушать тебя, – согласилась бабушка.

– Вы уж там приглядывайте за бабушкой, – озабоченно сказал Мортен.

Он-то лучше всех знал, как она расстроилась оттого, что, послушавшись уговоров, поставила свою подпись на двух разных листах.

– Будь спокоен, Мортен, – сказал папа. – Мы всё время будем рядом, и пусть кто-нибудь попробует хоть словечко пикнуть против неё! Мы не дадим бабушку в обиду. Я взял с собой табуреточку, – обратился он к бабушке, – чтобы тебе не стоять всё время на ногах.

– Какой же ты заботливый! – сказала бабушка. – Мы можем сидеть на ней по очереди.

– Вот так ты мне больше нравишься. Вижу, что ты решила всё-таки ехать. Сапоги-то у тебя тёплые?

– А как же! Я надела их сразу, как поспала после обеда. На мне шерстяная куртка, и джемпер, и вязаная кофта, и тёплая шапка. Осталось только голову утеплить, надеть шерстяной платок, да про варежки не забыть. А Самоварную Трубу, наверное, лучше не брать туда?

– Лучше не надо, – сказал папа. – Она только страху натерпится.

– Чудно́, поди, быть такой маленькой, – вслух подумала бабушка. – Когда ты на всё смотришь откуда-то снизу.

– Да уж, – улыбнулся папа. – Это как если бы мы смотрели на мир, лежа на земле, и видели бы вокруг одни только башмаки и штанины. Этак и нам, поди, стало бы страшно, что вдруг на нас кто-то наступит. Так что лучше уж пускай Самоварная Труба посидит дома.

Самоварная Труба вряд ли понимала, что бабушка и папа пытаются представить себе, каково это быть маленькой, приземистой собачкой, но поняла, что её оставляют дома. Об этом она сразу догадалась.

– Не горюй, Самоварная Труба, мы скоро вернёмся, – утешила её бабушка. – Как придём, мы с тобой прогуляемся по двору при лунном свете. Хорошо, правда?

Самоварная Труба только повела на них карими глазами и осталась лежать.

Когда они пришли, на школьном дворе было уже много народу. Вскоре подошло ещё много людей, они шли двумя колоннами и несли плакаты, впереди каждого шествия шагал духовой оркестр. Колонны подошли с разных сторон и, встретившись у ворот школы, долго не могли решить, кому заходить первым, поэтому вошли одновременно. Два оркестра тоже играли одновременно каждый своё, оглушив всех присутствующих.

Гюро и Сократ сновали в толпе, разглядывая плакаты. «Новую автомобильную дорогу через центр Тириллтопена» – было написано на одних, «Новую автомобильную дорогу в объезд Тириллтопена» – на других. Гюро и Сократ не очень-то разбирались, что там написано на плакатах, но столько плакатов сразу всё равно было здорово! На некоторых слова были написаны большими красными буквами, и они колыхались под порывами лёгкого ветра.

На платформу большого грузовика, где была установлена трибуна с микрофоном, уже поднялся какой-то мужчина.

– Здравствуйте, люди добрые! – начал он. – Мы все знаем, что жители Тириллтопена разделились на две партии, и обе получат сейчас возможность высказать и обосновать своё мнение, но я хочу попросить всех высказываться кратко, чтобы и другие могли поучаствовать в обсуждении. Мы распределили выступления по жребию, и выступить первыми досталось тем, кто был за то, чтобы дорогу прокладывать через Тириллтопен.

По приставной лесенке на трибуну поднялся рослый, широкоплечий мужчина и сказал:

– Многие из нас потратили много труда, чтобы накопить денег на машину, но за последние годы нас стало так много, что в Тириллтопене уже не хватает места для машин. По дороге вообще иногда не проехать. Ясно же, что, если застрянет «скорая помощь» или пожарная машина, может случиться беда. Поэтому мы будем только рады, если у нас построят автомобильную дорогу по две полосы в обе стороны и с широким тротуаром для пешеходов. Мне кажется, что тут и объяснять нечего.

Все, кто был с ним согласен, встретили его речь приветственными криками и аплодисментами и замахали плакатами.

– Следующее выступление досталось даме. Передаём ей слово, – сказал человек, который открывал собрание.

На трибуну вышла Эви, Нюссина мама. Она сказала:

– Те из нас, кто желает, чтобы дорога прошла в объезд Тириллтопена, считают, что пора подумать о наших детях и стариках. Они ежедневно подвергаются опасности по вине этих автомобилей. Мы также против загазованности улиц. Мы хотим жить в безопасном городе и дышать свежим воздухом, а не выхлопными газами.

Все, кто был с ней согласен, захлопали и замахали плакатами. Гюро посмотрела на Эдварда. Он стоял рядом с Авророй, и, как ни странно, ни он, ни она не хлопали. В нескольких шагах от них стояла Нюсси и пристально смотрела на Аврору. Увидев, что Аврора не захлопала, Нюсси приосанилась. Должно быть, она подумала, что Аврора перешла на её сторону.

Эви спустилась с трибуны, и мужчина, который всё время стоял наверху, сказал:

– Слово передается третьему участнику, пожелавшему высказать своё предложение.

На трибуну вышла Эрле. Гюро смотрела на неё не сводя глаз. Эрле была бледная, но внешне держалась спокойно. И вот она заговорила:

– Вы знаете, сколько человек живёт в Тириллтопене? Нас почти четырнадцать тысяч. Из них очень и очень многие – это дети и пожилые люди. Интересно спросить, сколько же в Тириллтопене машин? Их тоже немало. Наверное, тысячи две-три, не меньше. Но людей всё равно гораздо, гораздо больше. И если уж у нас хотят проложить новую дорогу, то почему она непременно должна быть автомобильной? Не лучше ли нам попытаться подумать по-новому и сказать, что́ нам на самом деле нужнее. А нужна нам человеческая дорога. Я не собираюсь воевать с автомобилями. Мы и сами ездим на машине, а на тракторе я доезжаю до центра, так что на собственном опыте знаю, что нам нужна такая дорога, по которой можно ездить. Но у нас уже есть дорога, чтобы ездить на автомобиле. И если её немного расширить и убрать тротуар, то этого нам будет вполне достаточно, потому что рядом с дорогой, по которой ездят машины, людям незачем ходить. Эту дорогу мы целиком отдадим машинам, а также мотоциклам и тракторам. А через Тириллтопен мы проложим новую. Пускай дорога петляет среди домов и высоких корпусов, и её не надо делать шириной восемь метров, а достаточно и трёх, и её можно разделить на велосипедную и пешеходную, удобную для всех, кто захочет по ней ходить. Она будет безопасна для школьников, а малыши могут на ней побегать. Почему бы Тириллтопену не показать всем пример, положив начало чему-то такому, что, может быть, окажется важным для всей страны – по-новому отнестись к дорогам, вспомнив, что они в первую очередь должны служить для людей?

– Да, но нам же дают деньги на автомобильную дорогу! – выкрикнул кто-то. – Там же не сказано – «человеческая дорога». Такого нет в документах, выданных дорожным ведомством.

– Значит, пора, чтобы такое в них появилось, – сказала Эрле. – А если нам на эту дорогу не выделят денег – ну что ж! – построим тогда такую дорогу сами.

Сначала наступила полная тишина, затем кто-то начал хлопать. Кто-то крикнул «Браво!», но плакаты не замахали, ведь у Эрле не было плакатов. Но тут к ней на платформу вскочил Эдвард.

– Как вам известно, я поддерживал список в пользу объездной дороги, но, услышав о предложении Эрле, я переменил мнение. Нет ничего постыдного в том, чтобы изменить своё мнение, и это относится ко всем, кто здесь присутствует.

Он дунул в свисток, и на школьный двор вступила маленькая демонстрация. Впереди шествовал духовой квинтет тириллтопенского оркестра «Отрада», а за ним дружными рядами ребята из молодежной школы, и все вместе они что-то несли. Эта была длиннющая картина. Извиваясь, она обогнула двор и протянулась через собравшуюсяся толпу.

На картине была изображена придуманная Эрле обсаженная деревьями человеческая дорога, на скамейках сидели люди, другие люди – дети и взрослые – гуляли по дороге, а сбоку ехали велосипедисты.

– Хорошенько посмотрите на эту картину, – сказал Эдвард. – Это дорога, которую придумала Эрле, причём ей очень помогла маленькая девочка по имени Гюро. Это Гюро придумала, чтобы вдоль дороги росли деревья и стояли скамейки. Понятно, что вам теперь нужно время, чтобы обдумать услышанное. Давайте сейчас разойдёмся и дома хорошенько подумаем. А завтра мы выложим тут на дворе подписной лист. Вы можете завернуть сюда по пути с работы. Сразу хочу сказать, что ставить свою подпись могут не только взрослые, но и дети. Дети тоже имеют право голоса, ведь они такие же жители Тириллтопена, как мы, так что пускай и они выскажутся, в каких условиях им хочется жить. Хорошенько всё обдумайте и поставьте свою подпись, если вы согласны с Эрле и Гюро, а я знаю, что есть люди, которые тоже думают, как они. Когда духовые оркестры входили в ворота, каждый из них вёл свою мелодию. Хотелось бы, чтобы, уходя, они дружно заиграли одну общую.

Так оно и произошло. И возможно, это означало, что люди снова начали приходить к согласию.

– Ну, разве не замечательно получилось? – спросила Тюлинька. – Ты гордишься, Гюро, мамой и собой тоже? А, Андерсон-то! Эдакий шутник! Подумать только, ни слова мне не сказал, а сам помогал Эдварду рисовать эту большую картину и перешёл на сторону Эрле. Впрочем, и я тоже.

Гюро стояла, держась за мамину куртку. Она гордилась мамой, но, кроме того, очень проголодалась. К ужину она нагуляла хороший аппетит. Бабушка со своим семейством уехала домой, но не забыла про обещание, данное Самоварной Трубе. Она вывела собачку погулять при луне и вот о чём с ней говорила:

– Как ты думаешь, Самоварная Труба, ставить мне подпись ещё на одном листе? Получается, что я подписываю уже третий. Ладно! Как говорится, утро вечера мудренее, вот завтра и решим.