Глядя на Гюро, нельзя было догадаться, что в эту субботу ей предстояло играть в Доме музыки. Внешне этого нельзя было заметить и по другим участникам отрадофонического оркестра, все вели себя как всегда. Но хотя внешне это выглядело именно так, в головах у них роились всякие мысли. У Гюро, например, были такие мысли: «Вдруг ты забудешь, когда тебе нужно играть, и заиграешь одна, когда остальной оркестр держит паузу! Вдруг у тебя лопнет струна! Ты не сумеешь найти этот дом!» Конечно, всё это ерунда. Не одна же она поедет в субботу в город, чтобы там пришлось самой искать этот дом. Её возьмёт с собой Эдвард, когда повезёт Сократа и Аврору. Эрле, Бьёрн и Лилле-Бьёрн тоже собирались на концерт, но они будут сидеть в зале, а Гюро должна быть на месте гораздо раньше, чтобы участвовать в репетиции. Поэтому ей лучше было ехать с Сократом. Накануне концерта к Гюро пришла Эллен-Андреа. Первым долгом она сообщила:

– Оказывается, мы не поедем в ту страну. Мы – это я и мама. А папа едет, а потом он едет на курсы ещё в одну страну, чтобы научиться ещё лучше лечить людей. Но тогда это было правдой, что мы поедем туда всей семьёй, а теперь, оказалось, не поедем.

– А почему так? – спросила Гюро.

– Это я скажу тебе завтра. Наверное, после концерта. Гюро, ты обещаешь мне помахать?

– Помахать? – не поняла Гюро.

– Ну, когда мы будем в Доме музыки. Но там я не могу встать на скамейку, потому что там будут не скамейки, а кресла, а мама сказала, что на кресло вставать ногами нельзя.

– Нельзя, конечно. Но я тебе обязательно помашу, в крайнем случае кивну. – В День города в Тириллтопене она смогла это сделать, значит, сможет и там. – Но только, чур, один разок.

В эту ночь Гюро снились странные сны. Она сидела на какой-то вершине и махала рукой и вдруг очутилась глубоко внизу, и ей надо было играть, а скрипка никак не вынималась из футляра, застряла в нём как приклеенная. Гюро уж её дёргала-дёргала, а скрипка не поддавалась. Но вдруг рядом оказалась другая скрипка. Каждый раз, как Гюро брала её и хотела поднести к подбородку, скрипка куда-то исчезала. Гюро никак не могла найти ноты и забыла, когда вступать второй скрипке. Встала Гюро совершенно невыспавшаяся. Сразу после завтрака она повторила увертюру из «Тита» и танец Грига. И там и там было много трудных мест. Это она и раньше знала, но теперь они стали словно ещё труднее. Но тут Гюро вспомнила, что ей всегда советовал Аллан: «Не волнуйся, Гюро, а просто повтори медленно то место, в котором ты не уверена!» Так она и сделала. Так что Аллан, хотя учился сейчас за границей, сам того не зная, помог ей в трудную минуту.

Эрле и Бьёрн с утра никуда не спешили, потому что сегодня была суббота. Они собрались не торопясь и пошли погулять в лес. Лилле-Бьёрн отправился к Мортену, а Гюро упражнялась и ухаживала за скрипкой, и у неё было предостаточно времени для волнений. Наконец, когда время перевалило за полдень, в школьный двор въехал маленький синий автомобильчик с красными крыльями. Внутри уже было тесно от пассажиров. Переднее место рядом с Эдвардом занимала Аврорина виолончель, сзади сидели Аврора и Сократ со скрипкой. От Гюро и скрипки в машине стало ещё теснее.

– Ничего, – сказал Эдвард, – доедем потихоньку. Как ты, Гюро, поупражнялась?

– Угу, – кивнула Гюро. – Только очень трудно там, где мы несколько раз вступаем.

– В этом случае просто нужно считать, ты же знаешь, – напомнил Эдвард. – И рядом у тебя Лейф, он вовремя вступит, и тебе только нужно делать, как он.

Подошла Эрле помахать на прощание, и машина тронулась. Одновременно с ней к городу из Тириллтопена, Нордердалена и Крокехойдена потянулись кто на чём и другие музыканты оркестра «Отрада». В этот день все пришли в волнение.

Волновались и те, кому не надо было играть: например, Тюлинька и дедушка Андерсен. Тюлинька заранее побывала в Доме музыки и поговорила с людьми, которые там работали. Она спросила, может ли дедушка Андерсен в кресле-каталке попасть в зал. Ей сказали, что во время концерта в зале будет дежурить девять капельдинеров. Их обязанность – помогать публике. Тюлиньке сказали, что один из них встретит дедушку Андерсена у входа и проводит до самого места. А Эдвард уже договорился с тириллтопенскими волонтёрами, и они обещали заехать за дедушкой Андерсеном в больницу и отвезти его вместе с Тюлинькой на концерт в специальной просторной машине.

У дедушки Андерсена выдался хлопотливый день. С утра он побрился, а потом пришла медицинская сестра и подровняла ему волосы. Затем ему помогли облачиться в костюм, и к приходу Тюлиньки он был при полном параде. Соседи Андерсена по палате радостно приветствовали её:

– Здравствуйте, Тюлинька! Посмотрите на дедушку Андерсена! Нарядный кавалер?

Она была тут привычной гостьей, и все успели полюбить её и дедушку Андерсена.

Дедушка Андерсен и впрямь выглядел молодцом, так что можно было отправляться на концерт.

– Приятного тебе вечера, Андерсен! – крикнул кто-то. – И передай привет Гюро, и Оскару, и всем, кто к нам сюда приходил!

Андерсен выехал в кресле-каталке из палаты, доехал по коридору до лифта, а из лифта дальше, на улицу, где его ждала машина. В ней была задняя дверь, открыв которую можно было опустить мостик, похожий на корабельные сходни. По ним дедушку Андерсена прямо на кресле закатили в машину. Рядом на сиденье устроилась Тюлинька.

А синий автомобильчик с красными крыльями тем временем подъехал к Дому музыки, и Гюро вместе со своими спутниками вошла в дверь, которая называлась артистическим входом. Эдвард объяснил, что через этот подъезд проходят музыканты, которым в этот день выступать. Сегодня в этот подъезд вошла Гюро и все, с кем она приехала. У подъезда их ожидал Карл со своим контрабасом. Рядом находился лифт, и Эдвард сказал:

– Заходи, Карл. Лифт для тебя и для контрабаса, а мы поднимемся по лестнице.

Внутри было торжественно и красиво: красные двери, коричневые стены и чёрные кресла с белой обивкой. Здесь имелась большая артистическая уборная, но сейчас там была толчея. Оркестр «Отрада» был не единственный, кому сегодня предстояло выступать. Сюда съехались люди со всех концов страны. Тут были аккордеонисты, певцы и танцоры.

– Не кладите инструменты куда попало, – сказал Оскар. – На полу их могут повредить, если кто-то нечаянно наступит. Старайтесь все вещи положить в одно место. Если у вас с собой шапки или перчатки, засуньте их в карманы верхней одежды.

Гюро это рассмешило.

– Кто же носит шапку и перчатки летом!

– Да, действительно! Ты права, – согласился Оскар.

Должно быть, и у него всё в голове перепуталось от волнения.

Но вот их позвали на сцену репетировать. Тут всё было огромным. На одной лишь сцене могло бы поместиться несколько таких комнат, как зал для хорового пения в школе у Гюро. И пюпитров для нот сюда не надо было приносить, потому что здесь они уже были – чёрные и обтянутые материей в том месте, к которому прислоняют ноты.

– А теперь послушайте, что я вам скажу, – обратился ко всем Эдвард. – Сюда придёт очень много слушателей, и не только из Тириллтопена, тут будут люди из многих районов этого города, из других городов и посёлков со всех концов страны. Поэтому я хочу попросить вас, чтобы вы не вертелись, высматривая в зале маму, или дядю, или дедушку, или любимую девушку и кто там ещё придёт вас послушать. Конечно, можно осторожно бросить взгляд в зал, но постарайтесь сидеть спокойно и не вертеть головой туда-сюда! Договорились?

Все закивали и сказали «да», и только Гюро не шевельнулась и ничего не сказала: для неё это было совсем некстати. Ведь она обещала кивнуть Эллен-Андреа!

– А теперь зададим ноту ля! – сказал Эдвард.

Все настроили инструменты и начали играть. И пока оркестр репетировал, волонтёрская машина уже ехала по городу.

– Надо же! – воскликнул дедушка Андерсен. – Какое это, оказывается, удовольствие проехать по улицам и посмотреть на людей, автобусы, машины и трамваи! Я словно впервые вижу этот город. Только бы удалось заехать в Дом музыки!

– Не волнуйся, – сказала Тюлинька. – Мы можем войти через общий вход или через артистический. Лучше войти через артистический, а то в общий входит столько народу, что нам будет не протолкнуться.

Машина въехала прямо во двор. Два волонтёра, которые ехали в кабине, вышли и снова опустили мостки. Первая вышла Тюлинька, а затем они бережно выкатили Андерсена.

– Мы тоже с билетами, – сказали они. – Так что ещё увидимся в зале. А сейчас завезём вас в подъезд, а там вам помогут уже другие.

Они завезли дедушку Андерсена в подъезд, где его уже ждал дежурный, с которым Тюлинька заранее договаривалась.

– Добро пожаловать! – сказал он. – Хорошо, что вы пришли пораньше. У вас сейчас есть в запасе время, чтобы осмотреться, перед тем как займёте места в зале. Сначала нам в лифт.

Лифт был просторный и удобный, и в нём рядом с коляской дедушки Андерсена свободно поместились Тюлинька и дежурный. Они поднялись на третий этаж, там была канцелярия. Андерсен узнал это, прочитав надпись на табличке, но они свернули в длинный коридор. И там Андерсен увидел на стене большой знак, на котором был изображен человек в коляске, рядом была указательная стрелка.

– Как хорошо, что у вас об этом подумали, – сказал он.

– Там впереди кафетерий, – сказал дежурный. – Туда во время антракта ходят поесть музыканты, нам в ту сторону.

Подкатив Андерсена к другой двери, дежурный сказал:

– Может быть, вы хотите заглянуть в кафетерий для публики.

Это было просторное помещение с большими, широкими окнами. В них видно было, как ходят по улице люди. На потолке были большие лампы, а на столах стояли бокалы и множество всевозможных бутылок.

– Ой, я так хочу пить! – сказала Тюлинька. – В машине было довольно жарко. Мы успеем попить и закусить перед концертом?

– Вполне успеете.

– Мне кажется, лучше не надо, – забеспокоился Андерсен. – Всё, что вольёшь в себя, потом запросится обратно, а колясочнику, знаешь ли, не больно-то легко управиться в туалете.

– Давайте я вам сразу покажу, как у нас обстоит с этими удобствами, – сказал дежурный и покатил дедушку Андерсена в обратную сторону.

Сначала на пути попалась дверь, на которой был нарисован мужчина, это означало, что там мужской туалет. Дальше дверь, на которой была нарисована женщина, это был женский. А за ними была дверь, на которой была картинка с человеком в коляске.

– Это здесь, – показал дежурный. – И должен сказать вам, что там так просторно, что хоть танцы устраивай, и есть поручни, за которые можно держаться. Так что спокойно идите в кафетерий и пейте себе на здоровье, – улыбнулся он своим подопечным.

Между тем у Гюро закончилась репетиция оркестра.

– Послушайте, что я ещё скажу, – обратился к ним Эдвард. – Вы, малыши, наверное, захотите в туалет. Так что давайте-ка сбегайте сейчас, чтобы нам потом не носиться сломя голову, разыскивая вас перед самым началом. До него осталось полчаса. Мы выступаем первыми и должны вовремя быть на месте. Если будете выходить, инструменты можете оставить здесь.

Большинство осталось сидеть, но несколько человек вышло. Гюро не сразу решила, выйти ей или остаться на месте. Лучше, наверное, сходить туда до начала концерта, потому что если ей захочется потом, то придётся выбегать, когда другие будут играть. Гюро положила скрипку на стул и пошла. Куда тут нужно идти? Ах да! Дальше по коридору. Там на двери была нарисована женщина. Значит, ей туда. Внутри оказалось много кабинок, но и народа было много. Пришлось подождать, пока одна освободится. «Только бы не опоздать!» – подумала Гюро. Она бегом выскочила из туалета и побежала по коридору, но вдруг поняла, что забыла дорогу в зал. Вокруг всюду были двери и ходило много людей. И тут навстречу… Кто же это такая знакомая? Да это же идёт Тюлинька, а рядом едет коляска, а в ней сидит дедушка Андерсен, а сзади идёт дежурный, он везёт коляску.

– Ой! – воскликнула Гюро.

– Вот и мы, – сказала Тюлинька. – Нам показывали, что где тут находится.

– Я так рад, что могу вас послушать, – сказал Андерсен. – Но нам пора отправляться в зал на свои места, – сказал он человеку, который его вёз.

Гюро тоже взялась рукой за коляску и пошла с ними.

Они вошли в зал. Там было уже полно людей. Некоторые уже сидели, другие входили. Дедушку Андерсена в коляске поставили с краю, рядом с креслом, в которое села Тюлинька.

– Весь оркестр, кажется, уже на сцене, – шепнула она Гюро. – Не пора ли тебе к ним?

– Сейчас. Мне только надо сказать что-то Эллен-Андреа и всем нашим.

Она огляделась вокруг. Вон сидит Эрле, Бьёрн и Лилле-Бьёрн. Гюро подбежала к нужному ряду и протиснулась к своим. Позади них она увидела Эллен-Андреа с её мамой и папой Филиппом. И Гюро шёпотом сообщила Эллен-Андреа:

– Нам сказали, чтобы мы не вертелись, когда сидим на сцене, и не махали, и не кивали. Поэтому я не могу помахать тебе, когда ты будешь махать.

– Ничего! Ты же подошла ко мне, вот и хорошо.

– Иди скорей, Гюро, – поторопила её Эрле. – А то смотри, как бы не опоздать. Мы же нарочно пришли, чтобы послушать тебя.

Гюро побежала назад, но вместо того, чтобы выйти в коридор, где ещё надо найти нужную дверь, она прямо из зала поднялась на сцену и села на своё место.

– Хорошо, что ты пришла, Гюро, – шёпотом сказал ей Лейф. – А то мы с Сократом уже волновались.

Вернувшись на своё место в оркестре, Гюро почувствовала себя дома, там, где ей следует быть. Зал гудел, как улей, но Гюро туда даже не взглянула. Она глядела на ноты. Подкрутив смычок, она потёрла левую руку о штанину, потому что пальцы стали холодные. Лейф сделал то же самое, посмотрел на Гюро, чуть-чуть улыбнулся и набрал в грудь воздуха. Они замерли в ожидании.

Наконец к ним вышел Эдвард. Выходя на сцену, он немножко споткнулся, но удержался на ногах и направился к возвышению, где положено стоять дирижёру. В зале бурно захлопали, как будто радуясь, что Эдвард всё-таки вышел. Затем он обернулся к оркестру и внимательно окинул всех взглядом, в оркестре тоже все взгляды обратились на него. Затаив дыхание, они ждали, когда он скажет «начали» и широко разведёт руки, готовый взмахнуть дирижёрской палочкой. Начать нужно было всем одновременно, и это было главное. И вот дирижёр подал знак. Смычок в руке Гюро немного дрожал, но не настолько, чтобы не попадать по струнам, и вот все инструменты дружно вступили, и зазвучала музыка. Все в оркестре старались изо всех сил, в этом не могло быть никакого сомнения, хотя кто-то, может быть, от излишней старательности чересчур погорячился или напряг руку и взял ноту недостаточно аккуратно. В общем и целом все сыграли верно и слаженно и если кто-то немного ошибался и выпадал из ритма, то он тут же исправлял свою ошибку. Кажется, иногда Эдвард сам чуть-чуть замедлял темп, чтобы дождаться отставших.

И вот увертюра закончилась. Сначала наступила полная тишина, затем в зале захлопали. Аплодисменты обрушились как шквал. Неслись крики «Браво!». Эдвард кланялся, затем дал знак оркестру встать. Потом они снова сели и сыграли «Норвежский танец» Грига, а после этого надо было уходить со сцены, потому что вслед за ними должны были выступать другие и выступлений было ещё много.

И вот всё уже позади. Гюро спрятала скрипку в мешочек и уложила в футляр, рядом аккуратно положила смычок. Тут к ним присоединился Эдвард и поблагодарил всех по очереди:

– Даже жаль, что начинаются каникулы и мы все надолго расстанемся. Но я надеюсь, что осенью мы снова соберёмся вместе и возьмёмся за что-нибудь совершенно новое. Сейчас нам придётся тут переждать, потому что людям в зале нужно послушать другие выступления. Мы выйдем к своим, только когда закончится концерт.

Большинство осталось сидеть, но некоторые сразу стали уходить, потому что к ним, наверное, никто не пришёл послушать. Гюро сидела рядом с Сократом, оба были притихшие и только слушали, что говорят другие. Всем хотелось рассказать о том, как им игралось. Но потом понемногу начались разговоры о том, кто как будет проводить каникулы, и от этого у Гюро появилось такое чувство, как будто все понемногу начали расходиться каждый своим путём, хотя на самом деле они ещё были тут, рядом. Гюро и Сократ зашептались между собой. Сократ был ужасно доволен. Он сказал:

– Знаешь, Гюро, с очками мне гораздо лучше стало играть. Я и сейчас многое играл наизусть, я же привык заучивать, но только часть, а не всё. Как же здорово, что я так хорошо вижу ноты!

Он снял очки и протёр их замшевой тряпочкой, которая лежала у него в футляре.

Они сидели долго. Наконец всё закончилось. Гюро оделась, и Эдвард проводил её в зал к Эрле и Бьёрну.

– А где Андерсен? – спросила Гюро.

– Он уже уехал, – ответила Эрле. – Один из дежурных проводил его до выхода, а там его встретили два волонтёра. Тюлинька и Андерсен велели передать тебе сердечный привет. Они очень довольны, что послушали концерт, им всё очень понравилось.

– Да, хороший был вечер! – сказал Бьёрн. – Представляете, там выступал человек, который играл на аккордеоне. Вот это да! Вы, Гюро, тоже хорошо сыграли, но вас я уже слышал раньше, и потом вы же играли в самом начале, так что это уже было давно!

– А теперь поехали-ка домой! – предложила Эрле.

Пока они ехали, Лилле-Бьёрн всё время говорил о том, что он видел и слышал.

Остановившись на красный свет, Бьёрн обернулся и спросил:

– Ну как ты там, маленькая скрипачка, не вывалилась по дороге?

– Не вывалилась! – заулыбалась Гюро.

Ей было очень приятно, что Бьёрн это спросил, потому что он как бы дал ей почувствовать, что помнит про неё и знает, что она чувствует.

За ужином ей снова стало немножко одиноко, но потом она взглянула на Эрле.

У Эрле было озабоченное лицо.

– Ау, Гюро, вернись к нам! А то ты как будто всё ещё там, играешь с оркестром!

А Лилле-Бьёрн сказал:

– Скоро мы поедем в Кюлпен. Правда же, здорово, Гюро!

– Да. Очень здорово.

Она как будто очнулась и увидела всех по-настоящему. Вот сидят три человека, которые любят её, а она совсем забыла про них, потому что всё ещё занята своей музыкой, но это можно отложить до вечера. Вот когда ляжет в постель, тогда она мысленно повторит всё ещё раз. А пока лучше погулять и поиграть с Лилле-Бьёрном на школьном дворе. Когда она вышла, навстречу уже бежала Эллен-Андреа.

– Гюро! – крикнула она. – Знаешь, почему мы не поедем в ту страну, где было землетрясение?

– Не-а. Ты же сама обещала рассказать почему.

– У нас будет ребёночек! И поэтому папа не захотел, чтобы мы ехали. Мы с мамой поедем не туда, а в Бесбю и будем ухаживать за Тиллой и Констанцей. Они будут очень рады, и бабушка, и дедушка, и дядя Андреас тоже. И знаешь, что сказала мама? Мама сказала, что пускай ты к нам приедешь на недельку, если сможешь.

Гюро взглянула на мизинчик Эллен-Андреа. Он не шевельнулся, значит, она говорит правду.

– Наверно, смогу, – сказала Гюро. – Когда у мамы и Бьёрна опять начнётся работа после отпуска.

– Вот и я так подумала. А пока мы же можем писать друг другу письма, раз мы научились писать. Я пришлю тебе длинное-предлинное письмо, длиннее школьного двора, – пообещала она, пошевелив мизинчиком.

– Ага, – кивнула Гюро.

– Мама разрешила мне немного побыть у тебя и поиграть на школьном дворе, – сказала Эллен-Андреа, и, по-видимому, это было правдой, потому что мизинчик не шелохнулся.

– А ну, побежали! – крикнула Гюро.

Ей вдруг показалось, что она много дней просидела без движения. Все кинулись бежать взапуски: побежали Лилле-Бьёрн и Эллен-Андреа, а Гюро неслась так, что ноги её почти не касались земли, а волосы развевались сзади, как флажок.

Придя со двора вечером, она пошла в подвал и немножко поиграла на скрипке. Сейчас уже не нужно было разучивать трудную оркестровую партию. Можно было просто поиграть в своё удовольствие, но вскоре она незаметно для себя невольно перешла на увертюру из «Тита» и сыграла немного оттуда, потому что ей так нравилось.

Потом, лежа в постели, она начала вспоминать по порядку всё, что произошло в этот день. Вот она сидит и сейчас начнёт играть с оркестром. Перед глазами у неё встал Эдвард, и Гюро подумала, что это же совсем как на лыжных гонках, однажды она их видела. Там тоже всем одновременно давали старт. И в оркестре было то же самое, по крайней мере сегодня, и было очень интересно, как они придут к финишу. И в то же время в оркестре не было так, чтобы кто-то попробовал вырваться вперёд. Ничего подобного! В оркестре музыканты и музыка должны прийти к финишу вместе. И это было замечательно. Потому-то и быть музыканткой оркестра «Отрада» было так радостно и хорошо, как это сейчас ощущала в душе маленькая девочка Гюро.