Солнышкин стоял в гладильной, поплёвывал на шипящий утюг и наглаживал стрелочки на брюках Перчикова. Вот так Перчиков поведёт ногой – и стрелка сверкнёт на солнце. Вот так – и она зашелестит в воздухе. После случайной размолвки Солнышкину очень хотелось сделать для друга что-нибудь приятное. Так вот, пока радист передавал радиограммы, его брюки готовились к завтрашней прогулке по великому торговому городу.

В стороне, сидя в трусах на столе, старый морской бродяга Альфонсо-Мария-Тереза-Федькин исполнял такие мексиканские песни, от которых, казалось, мчатся по жилам львы и прыгают ягуары.

А за иллюминатором уже возникал огромный город, подмигивал многочисленными огоньками, и каждый огонёк обещал какое-то занятное дельце. Огоньки вспыхивали и гасли, словно спорили друг с другом и торопились.

Солнышкин посмотрел в иллюминатор и тоже заторопился.

– Ого! Великолепно! Сразу видно, что на носу Жюлькипур! – сказал Моряков, наклоняясь, чтобы войти в гладилку. С плеча у него свисали громадные брюки. – Вы слышите шелест?

Моряков поднял вверх палец. Солнышкин мигнул.

– Нет? – Моряков удивился. – Так это же Солнышкин идёт по Жюлькипуру! Это же свистит воздух за его брюками. Слышите? Надо слышать, Солнышкин!

Солнышкин снова плюнул на утюг и весело заработал.

– А знаете, – торжественно сказал Моряков, – когда-то я первый раз тоже наглаживал брюки у этих самых мест… А вон там… видите здания?..

На берегу среди высоких пальм светились две башни. На них по очереди вспыхивали и, сталкиваясь, гасли рекламы, будто нокаутировали друг друга, но, воспрянув, опять бросались в драку.

– Так вот, там, – кивнул Моряков, – у меня случилась забавная история, хотя началась она совершенно обычно.

Солнышкин хотел попробовать, горяч ли утюг, но забыл и поставил его на штанину.

– Я был штурманом. Юнец! Моложе Пионерчикова! Вышел в город. Бананы – с луну. Пальмы. Попугаи. Непривычные улицы. И со всех сторон ко мне несутся рикши. Старики, мальчишки – бегом. Только садись! Я им говорю: «Извините, не могу, мы на людях не ездим».

Солнышкин притих. Он не дышал и поэтому не слышал, какой ароматный дымок распространяется из-под утюга. Морякову же этот дым казался дымом воспоминаний. И он продолжал рассказ:

– И вдруг вот у того самого здания появляется человек в пробковом шлеме и с ним дама и презрительно говорит: «Юному русскому штурману жаль денег. Я плачу за него!» Представляете? Это мне-то жаль денег! Он с хохотом садится с дамой на мальчонку. То есть, конечно, не на мальчонку, а в его тележку. Но какая разница?

– Никакой! – возмущённо крикнул Солнышкин, передвинув утюг на другое место.

– Меня бросило в краску. – Моряков заходил взад-вперёд. – Представляете положение?! Ехать на рикше я никогда себе не позволю, не сесть – тут же обвинят в жадности весь наш флот! Тогда я… – Моряков упёрся головой в потолок. Солнышкин тоже потянулся за капитаном, Федькин опустил на пол гитару. – Тогда я сказал: «Плачу́ вдвое больше, если этого джентльмена никто не повезёт!»

– Занятно! – сказал Федькин.

– Занятно! Если бы вы знали, что тут было! Свист, шум, визг. Но, – Моряков поднял палец, – ни один рикша не тронулся с места! Из банка вызвали такси, но дама желает только на рикше!

– И что же? – нетерпеливо спросил Солнышкин.

– Тогда в упряжку любезно бросились два молодых банковских служащих и побежали, стараясь обскакать друг друга.

– Зарабатывали авторитет! – сказал Федькин.

– Подхалимы! – крикнул Солнышкин.

– Ну что вы, зачем же так отзываться об уважаемых людях Жюлькипура?

– Уважаемых? – с негодованием спросил Солнышкин.

– Конечно! – усмехнулся Моряков. – Ведь они теперь стали управляющими банками!

– И что же дальше? – поинтересовался Федькин.

– Я выложил все деньги тут же! Всю годовую штурманскую получку! И представьте, ни один рикша не позволил взять себе ни копейки.

– А вы? – спросил Солнышкин.

– А я тут же в харчевне заказал для всех двадцати по самому жирному тигриному хвосту в павлиньем соусе.

Глаза у Солнышкина горели. Сердце пылало. Брюки дымились.