Пурга клонила Солнышкина с боку на бок, как маленькую разбитую лодчонку. Вокруг поднимались волны белого холодного океана, и вихри цеплялись за ноги, как тысячи снежных кальмаров. Солнышкин сделал неверный шаг – он уже не чувствовал ног – и споткнулся. Птица съехала со спины, и только тут он увидел, что глаза пингвиньего капитана уже покрыты белым морозным инеем…

Стало совсем холодно. Стало так холодно, что даже сама метель взвизгнула от мороза.

«Надо идти», – подумал Солнышкин, но его ноги примёрзли ко льду, как причальные тумбы.

– Надо же идти! – крикнул себе Солнышкин, но голова устало сползла на грудь, и на чубчике закачалась льдышка.

«Вот и всё, – прикрыв глаза, подумал он. – Вот тебе и океаны, и жемчужины. Вот тебе „пик Марины“ и „пик Перчикова“»!

Он протёр кулаком слипающиеся глаза и перед самым своим носом заметил стрелку компаса, которая, как ни странно, указывала: норд! норд!

«Совсем спятил старый», – грустно усмехнулся Солнышкин…

И тут у самого его сердца, под ребро, ударил маленький крепкий клюв – и Солнышкин очнулся: «А как же птенец?!» Он опустил руку под свитер, и в ладони у него зашевелилось маленькое пушистое существо. «Как цыплёнок, дома, у бабушки, – подумал Солнышкин, вспомнил свой дом, запах осеннего леса, и ему показалось, что он стоит на лесной дороге рядом с селом, будто ноги его окунулись в тёплую солнечную пыль и что вокруг шумит не метель, а яркая листва на деревьях.

– Ничего, – сказал Солнышкин, садясь в снег. – Сейчас мы выйдем на дорогу. Вон уже село близко. Вон тракторы едут, и лают собаки. А вот моторка тарахтит на реке.

И действительно, рядом послышался шум мотора, а ещё ближе раздался гул трактора. Это с моря подходил бот Пионерчикова, а по льдам грохотал вездеход Полярникова. И скоро сквозь шум пробился незнакомый голос:

– Да это же пингвин, мистер Полярников!

– Но послушайте, господа, разве пингвины ходят в сапогах? – Полярников отвечал выглядывающим из вездехода представителям американской холодильной фирмы, которые отправились на поиски шефа.

Солнышкин приоткрыл глаз и сквозь хлопья снега увидел над собой доброе лицо Робинзона. И в ту же минуту над его ухом снова раздался голос Полярникова:

– Снегом! Трите его снегом!

Щёки Солнышкина лизал Верный. Рядом стоял Перчиков. Он отогревал своему другу руки, а Пионерчиков оттирал Солнышкину уши снегом.

– Ты на коньках? – спросил Солнышкин, но Пионерчиков только погрозил ему кулаком.

Пока Солнышкин отогревался, все начали коченеть.

– А где же Хапкинс и артельщик? – спросил Полярников.

Солнышкин пожал плечами. Он так и не понимал, куда они делись.

Но Верный, кажется, это понимал. Он поднял уши, понюхал воздух и, направляясь к большому торосу у края полыньи, злобно зарычал.

– Что с ним? – спросил Перчиков.

– Не знаю, не знаю, – качнул головой Пионерчиков.

Солнышкин тоже ничего не понимал. Пёс, рыча и нервничая, рыл снег и хватал зубами сугроб. Метель относила его в сторону, но он снова набрасывался на ледяную глыбу.

– А ну-ка, позвольте, я посвечу фонарём, – сказал Полярников. В антарктическую стужу и днём приходилось на всякий случай носить фонарь. – Кажется, пёс бросается не зря! Там что-то есть.

– Банка с эскимо, – рассмеялся кто-то из американцев.

– Господа, это Антарктида! – сказал Полярников, и, словно подтверждая его слова, воющий заряд снега обрушился на замёрзших людей.

Полярников направил луч фонарика на торос. Все прильнули носами к льдине и оцепенели: в глубине сверкающего льда, злобно вцепившись друг в друга и вырывая что-то из рук, леденели Хапкинс и артельщик. Представители морозильной фирмы вытянули шеи. Такого они не видели даже в самых громадных холодильных установках. Сухонький Робинзон как-то странно прищурил глаз, Полярников вздохнул. И все посмотрели на Солнышкина. Но Солнышкин и сам терялся перед зловещей загадкой.