Приближались каникулы. Приближался концерт для детей в институтском клубе. Но Боря Дубов думал теперь о предстоящем концерте без всякой радости.

«Она не придёт, – думал Боря. – А если и придёт, то ни за что не станет со мной разговаривать. После той встречи в столовой… Да она же совершенно теперь убеждена, что я полный дурак. Нет-нет, она не придёт…»

И тогда Боря решил ехать на Молодёжную улицу.

Сквер перед домом был пуст. Аня смахнула с лавочки снег, села и принялась чертить что-то веткой на земле.

Опять её грызла тоска.

«Мало того что я украла журнал, – думала она, – я ещё и Тосю впутала в эту историю!.. Ну почему она должна расхлёбывать за меня мой ужасный поступок? Как это нечестно, гадко, отвратительно! Как мне такое могло прийти в голову?.. И что я вообще тут сижу? Мне надо идти в школу и во всём сознаться. Во всём, во всём сознаться. Хватит уже! Я и так столько времени потеряла!..»

И Аня вскочила и быстро пошла между деревьями.

У выхода она столкнулась с каким-то мальчишкой, пробормотала «извините» и, не поднимая головы, двинулась дальше.

Она шла в школу.

Она не видела, как мальчишка долго-долго глядел ей вслед, а потом повернулся и решительно направился за ней.

А в школе между тем происходили вот какие события.

Тося Одуванчикова, придя в класс ни свет ни заря, выдвинула ящик учительского стола и, воровато озираясь, сунула в него классный журнал. Потом пулей выскочила из класса и бросилась в пионерскую комнату, которая находилась на втором этаже.

К счастью, пионерская комната оказалась открыта.

Тося вбежала в неё и дрожащей рукой закрыла дверь на крючок. Потом, отдуваясь как паровоз, села на стол, где были разложены изделия кружка «Умелые руки». Ещё немножко, и пластилиновый пионер, вылепленный учеником третьего класса Перепетуевым Валентином Ивановичем, как гласила табличка, висевшая у пионера на шее, оказался бы просто куском пластилина.

Тося испуганно поправила покосившегося пионера и стала ждать.

Так ждала она и смотрела то на вышитые салфетки, то на часы, а потом на дощечки, оформленные художественным выжиганием (по дощечкам ходили рогатые олени), а потом снова на часы и, наконец, только на часы, только на большую стрелку часов, которая медленно и постепенно подползала к началу урока… И только когда на часах стало двадцать минут девятого, Тося слезла со стола с экспонатами, причём оказалось, что она сидела на белой кругленькой салфеточке, обвязанной кружевами и вышитой розами.

Тося расправила это помятое художественное изделие и робко выползла из пионерской комнаты.

Когда она вошла в класс, пятый «А» гудел как улей.

Увидев Тосю, Гвоздева и Собакина бросились к ней и чуть не сбили её с ног. Они схватили её за руки и потащили к учительскому столу.

– Журнал… нашёлся… – прерывистыми от волнения голосами сообщили они ей по дороге. – Вот лежит… Гляди!

– Ну и что? – сказала Тося, стараясь казаться равнодушной. – Подумаешь! Что я, журнала не видела?

– Как?! – Гвоздева и Собакина разом выпустили Тосю и поглядели на неё как на сумасшедшую. – Да ты что?!

Они оставили Тосю в покое и бросились в правый угол. Там горячо обсуждалось возвращение журнала. Толстый Петька Фёдоров, первым вошедший сегодня в класс, весь красный, со слезами на глазах клялся и давал честное слово, что это не он положил журнал в учительский стол. А Нинка Сорокина в сотый раз рассказывала, как она полезла в стол за мелом, смотрит, а он… лежит…

Агафонова, между прочим, ещё в классе не было, и те, кто имел подозрения на Агафонова, недоуменно пожимали плечами.

– Ну что, разоблачил? – спрашивал почти каждый у Алика Спичкина, но Алик с гордым и таинственным видом отмалчивался.

Все ждали начала урока. Первый урок был русский язык.

И вот…

Зазвенел звонок, и в класс вошла Нина Петровна. Ещё с порога Нина Петровна взглянула на учительский стол.

Подойдя к столу, она взяла в руки журнал, внимательно перелистала его и только потом произнесла:

– Здравствуйте, ребята. Садитесь.

Все ожидали, что она ещё что-нибудь скажет, но Нина Петровна как ни в чём не бывало начала урок.

Это несколько разочаровало учеников пятого «А». Но когда за несколько минут до окончания урока Нина Петровна вдруг произнесла: «Ребята, сегодня после уроков состоится классное собрание. Попрошу вас не расходиться!» – пятый «А» снова заметно оживился.

Нина Петровна шла в учительскую.

Под мышкой она несла классный журнал.

По дороге ей попался Агафонов. Вид у него был, как всегда, непроницаемый.

«Спасибо тебе, – благодарно подумала Нина Петровна, – всё-таки у тебя есть совесть. Недаром я за тебя заступалась».

Когда Нина Петровна снова вошла в класс, все уже чинно сидели по местам. Никто не вертелся, не шушукался, и даже Гвоздева с Собакиной не шептались, как всегда, а смотрели возбуждёнными глазами на Нину Петровну, словно хотели сказать: «Ну, скорее, скорее… Давайте же скорее начнём собрание! Давайте скорее всё узнаем!»

Нина Петровна оглядела притихший класс. На всех лицах было написано волнение, любопытство и напряжённое ожидание.

Место Ани Залетаевой пустовало.

«Жалко, что старосты нет, – подумала Нина Петровна. – Не вовремя она заболела».

Сидевшая одна Тося Одуванчикова сегодня выглядела неважно. Обычно такая весёлая и румяная, сегодня она была бледной и подавленной.

– Ну что ж, начнём, – сказала Нина Петровна. – Итак, ребята, пропавший журнал нашёлся. Вот он лежит на столе. Я очень рада, что он нашёлся. И всё же, ребята, я бы хотела знать, кто из вас положил его на стол.

В классе стояла тишина. Слышны были сквозь закрытые окна отдалённый гул стройки и шум машин.

– Я жду, ребята, – сказала Нина Петровна. Она глядела на класс.

Ученики пятого «А» глядели друг на друга. Все ждали – вот поднимется чья-то рука. Вот кто-то сознается… Некоторые, не скрывая, посматривали на Агафонова.

Сама Нина Петровна изо всех сил старалась на него не глядеть. Она смотрела на Петю Фёдорова, у которого от возбуждения пылали уши, на Гвоздеву с Собакиной, которые вертелись как на иголках, на такого важного и торжественного сегодня Алика Спичкина, на Тосю Одуванчикову, которая и в самом деле выглядела сегодня совсем плохо – ходила, наверно, навещать Аню, уж не заразилась ли от неё?.. На Агафонова она старалась не смотреть, но волей-неволей взгляд её несколько раз коснулся его скуластого непроницаемого лица.

Агафонов глядел в окно. Да, твёрдый это был орешек.

«Ну подними, пожалуйста, руку, – мысленно молила его Нина Петровна. – Ну сознайся. Ну что тебе стоит? Ведь тебе же будет лучше, если ты сознаешься…»

Молчание становилось уже просто невыносимым.

– Так. Никто не сознаётся, – сказала Нина Петровна. – Это очень жалко. Честно говоря, я была уверена…

И тут весь класс повернулся, как один человек: руку поднял Алик Спичкин.

«Алик, погоди! – захотелось крикнуть Нине Петровне. – Погоди! Пусть он сам сознается!»

Но Алик уже вставал с места.

– Я знаю, кто это сделал, – отчеканивая каждый слог, сказал Алик. – Этот человек сидит здесь, в классе.

Все большими глазами глядели на Алика. Алик молчал.

– Ну кто, кто? Говори скорей! – не выдержала Гвоздева.

Многие, уже не стесняясь, в упор смотрели на Агафонова. Агафонов оставался невозмутимым.

– Вы хотите знать, кто этот человек? – сказал Алик. – Это Одуванчикова.

Тося Одуванчикова побледнела.

Все взгляды, все, как один, устремились теперь на Тосю, и под этими взглядами Тося Одуванчикова вся как-то сникла и съёжилась за столом, и даже яркие её волосы как будто сразу поблёкли.