Правильный принцип – забота врача о больном, обреченном на смерть. Правильно примирить его с Богом при помощи священника. Врача не интересуют моральные качества пациента. Я помню тяжелую ночную операцию – закоренелого преступника пырнули в живот ножом. По телефону был вызван хирург-ординатор, организована помощь. Выздоравливал он долго. На меня (тогда студента) этот случай произвел сильное впечатление, очень вдохновил. Вот если бы воспитатели прониклись духом бескорыстной заботы по отношению к порочным детям! Обеспечить сегодняшний день – чтобы он был спокойным и умиротворяющим, а о будущем пускай заботятся те, кто отвечает за безопасность общества. Я буду вновь и вновь защищать именно этот принцип – вопреки тому, что принято твердить о будущих членах общества, будущих гражданах. Кто хочет перепрыгнуть через детство, сразу оказаться в отдаленном будущем, – непременно промахнется. Священник игнорирует мгновения земной жизни в сравнении с вечностью, отделяет Божью милость от суровой справедливости, восстанавливаемой человеком. В этом есть глубокий смысл.

Правильно – вызывать в суд эксперта-психиатра. Не ждать, пока наука сумеет дать точные указания. Эксперта вызывают, чтобы он вместе с судьями попытался разобраться в том, что произошло. Было одно громкое дело, когда в защиту моральных устоев выступил человек, в юности обвиненный в краже, а затем в убийстве. Если бы я, воспитатель, защищал его, то опирался бы на тот факт, что в ранней молодости этот человек хотя и украл, но уже понес суровое наказание. Во время судебного заседания ему много лет спустя со всей жестокостью напомнили о мелком проступке из далекого прошлого, и именно этот проступок несправедливо расценили как компрометирующий (мол, от человека, преступившего закон, нельзя ждать, что он станет защищать нравственность). Я, воспитатель, постараюсь сказать словами обвиняемого: «Судьи, я убил не человека, а воплощение трагедии собственной жизни. В юности я совершил кражу. На мои плечи лег весь груз беспощадного правосудия. Я понес наказание. Мало того – на мне осталось пятно. Я поменял фамилию, отрекся от себя. Вынужденный скрываться, трепетал, что рано или поздно все раскроется. Серая однообразная жизнь работника армейской амбулатории была для меня мукой. Я едва сдерживал свою упрямую, а может, и порочную натуру. Носил тройные кандалы: совершенное правонарушение, скрываемые наклонности, которые я немыслимыми усилиями держал в узде, и военная дисциплина. И вот я изо дня в день читаю в газетах, что крупный преступник купался в достатке и почестях, а когда наконец дольше скрывать его преступления стало нельзя, то судебную машину запустили осторожно и бережно, чтобы не дай бог не обидеть его и не оскорбить и в результате – я содрогался при одной мысли об этом – освободить. А я? Подросток – за украденные портки – был осужден безжалостно – и на всю жизнь».

Точных данных у меня нет, я лишь пытаюсь угадать. Могу ошибаться, однако считаю, что истину следует искать в совершенно иной плоскости. Ибо знаю, что такое ребенок с дурными наклонностями – беспокойный, порывистый – и что такое его тяжкая борьба с самим собой.

Еще одно дело. Казнь «Рыжего Янека». Диагноз ясен: человек отсталый, взятый в оборот бандитом[101], который помыкал им и эксплуатировал; машина, выполнявшая приказы того, кто сильнее. В газетах говорилось, что приговор был вынесен отчаявшемуся и беспомощному, словно овца, ведомая на заклание, недоразвитому существу. Насколько ощутимее была бы воспитательная польза от процесса, исследуй кто-нибудь детство преступника и предостереги родителей детей, легко поддающихся дурному влиянию, что именно на таких охотно кладут глаз главари банд, потому что их, пассивных, легко использовать в своих целях.

Еще одно дело. Ученик убивает директора[102], потому что тот велел ему постричься. Нет, здесь скрывается какая-то тайна, которую только воспитатель может извлечь на свет божий. Все было не так. Это же абсурд. А что сделала пресса? Трусливо и беспомощно преуменьшила. Не осмелилась дать напрашивавшийся заголовок: «Злодей и дурак», «Убийца и болван». Если все это правда, то именно так следовало оценить убийство самоубийцы, следовало высмеять преступника и унизить, чтобы он не стал для молодежи героем. Я спрашиваю: как могло случиться, что подобную личность так долго никто не сумел распознать? Школа (во главе с ныне покойным директором) скрывала бандита или сумасшедшего – и дорого за это заплатила. Ради общего блага газетчики отказались от сенсации. Однако не будем предаваться иллюзиям. Это случай не единичный, и если молчать, то молчание будет делаться все более громким. Максимум – святоши заявят о деморализации общества.

В том, что целые области жизни являются для юристов неизведанной территорией, убедил меня подробный и добросовестный труд Эттингера[103] «Преступник в свете антропологии и психологии». Приведу лишь один пример. Эттингер говорит: «Можно решительно утверждать, что женщина никогда не допустит, чтобы ее изнасиловали». Что за наивность?! Отсутствие учета тех многочисленных фактов, когда воспитательница или опекунша сама соблазняет мальчика (а часто и заражает дурной болезнью), и незнание раннего периода созревания, когда мальчики нередко подвергаются растлению! Не потому ли среди жертв сегодняшней несовершенной криминалистики так много лиц неуравновешенных, что уравновешенные действуют достаточно ловко и в результате им удается не только избежать наказания, но даже скрыть сам факт преступления? Неужели женщина, готовящая пищу, не найдет возможности отравить ее таким образом, чтобы человек умер «естественной смертью» от воспаления почек или аневризмы сердца?

Адвокат выстраивает линию защиты, старается разжалобить судей и вразумляет публику, но и он, и прокурор толкуют лишь о финальной или промежуточной главе повествования. Эксперт исследует сегодняшнее состояние ума обвиняемого. О прошлом же говорится в редчайших случаях. А я спрашиваю: как преступное действие созревало на протяжении многих лет, какими запутанными и тернистыми путями двигалась душа, прежде чем попала в западню? Есть, конечно, еще и духовник. Он может узнать секреты приговоренного. Это огромный, многовековой фонд человеческого опыта. Но материал недоступный, скрытый за тайной исповеди.

Помимо защитника, разбирающегося в параграфах писаных законов, я требую присутствия на суде воспитателя, разбирающегося в меандрах законов неписаных.

Существуй в то время специальные школы, может, «Рыжего Янека» бы и не расстреляли.

Я понимаю, какие здесь возникают трудности. Обвиняемый захочет разжалобить суд подробностями детства, станет описывать злую судьбину и свои мытарства, наконец, соврет – проверить ведь трудно. Однако трудно – не означает невозможно. Найдется товарищ по парте, приятель, с которым лазили в чужой сад. Сколько ценного материала получили бы из судебного отчета педологи и социологи! А сколько указаний и предостережений – пассивная и невежественная масса родителей! Сколько повседневных картин, виденных во дворе, в коридоре, на площади и на рынке, мгновенно всплыло бы в памяти!

Если приговор призван не быть местью, если тюрьма должна стать учебным заведением, то я хочу стоять рядом со своим воспитанником во время последнего экзамена, – не только чтобы его поддержать, но и чтобы проконтролировать себя самого: это я совершил ошибку, не сумел предвидеть или, предвидя, избежать последствий.

Не стану упорствовать. Если идея неудачная, пускай так и останется на бумаге. Если она где-то уже была реализована, просто у нас об этом не знают, – рано или поздно информация всплывет. Однако я бы хотел услышать компетентный голос юриста. Я не разбираюсь в работе суда, это чуждая для меня область. Если я позволил себе взять слово, то лишь потому, что, будучи воспитателем и работая с самыми маленькими детьми, понимаю – и думаю об этом с печалью, – что в будущем кто-то из них, возможно, предстанет перед судом. Существует, говорят, криминалистическое общество. Не стоит ли посвятить одно из его заседаний дискуссии на эту тему?

Мы имеем право и даже обязаны принимать участие в судебных процессах. Нас терзает навязанное нам молчание.