Суббота, 1 октября
Сидя верхом на спине белого гусака, мальчик мчался вперёд высоко-высоко, под самыми облаками. Косяк диких гусей – а было их тридцать один – ровным строем быстро летел на юг. Ветер с шумом трепал гусиные перья, а крылья птиц с таким свистом рассекали воздух, что едва можно было расслышать собственный голос. Акка с Кебнекайсе летела во главе стаи, за ней следовали Юкси и Какси, Кольме и Нелье, Вииси и Кууси, Мортен-гусак и Дунфин Пушинка. Шестеро молодых гусей, бывших в стае прошлой осенью, теперь покинули её, чтобы самим заботиться о себе. Вместо них старые гуси вели за собой более двадцати гусят, которые вылупились и выросли этим летом в горной долине. Одиннадцать летели справа, одиннадцать – слева; гусята, как и взрослые гуси, изо всех сил старались лететь, соблюдая равные промежутки между собой.
Бедным малюткам ещё никогда не приходилось совершать длительные перелёты, и вначале им было трудно поспевать за стаей, летевшей очень быстро.
– Акка с Кебнекайсе! Акка с Кебнекайсе! – жалобно кричали птенцы.
– Что там ещё?! – спросила гусыня-предводительница.
– Наши крылышки устали! Наши крылышки устали! – загоготали гусята.
– Чем дольше будете лететь, тем лучше пойдёт дело, – ответила гусыня-предводительница, ничуть не замедляя полёта. И в самом деле, она была права. Пролетев несколько часов, гусята больше не жаловались на усталость. Но в горной долине они привыкли по целым дням щипать травку и вскоре страшно проголодались.
– Акка, Акка, Акка с Кебнекайсе! – ещё более жалобно завопили гусята.
– Что там ещё? – спросила гусыня-предводительница.
– Мы ужасно хотим есть! Мы не можем больше лететь!
– Дикие гуси должны приучать себя кормиться воздухом, а пить – ветер, – ответила гусыня-предводительница; она и не подумала остановиться и неслась вперёд, не замедляя полёта.
Уже через час малютки и в самом деле как будто научились кормиться воздухом и пить ветер и больше не жаловались на голод. Стая диких гусей всё ещё мчалась над скалистыми горами Северной Швеции, и старые гуси выкрикивали названия всех горных вершин и массивов, мимо которых пролетали, чтобы молодые их запомнили. Но когда они целый час выкрикивали: «Это Порсочёкко, это Сарьекчёкко, это – Сулительма!» – гусята вновь потеряли терпение.
– Акка, Акка, Акка! – пронзительно закричали они.
– Что там ещё? – спросила гусыня-предводительница.
– Столько названий не умещается в наших головках! – запищали гусята. – Столько названий не умещается в наших головках!
– Чем больше входит в голову, тем лучше в ней всё умещается, – ответила гусыня-предводительница, неумолимо продолжая выкрикивать диковинные названия.
Мальчик подумал, что дикие гуси вовремя отправились на юг. Здесь, в горах севера, выпало уже немало снега, и всё кругом, на сколько хватало глаз, было белым-бело. Да и, по правде говоря, последнее время им худо жилось в горной долине. Дождь, слякоть, бури, густой туман непрерывно сменяли друг друга. А стоило вдруг погоде разгуляться, как тотчас наступала ледяная стужа. Ягоды и грибы, которыми мальчик кормился всё лето, позамерзали либо погнили, так что под конец пришлось ему есть одну сырую рыбу. А она была ему не очень-то по вкусу! Дни стали короткими, а долгие вечера и поздние рассветы казались скучными и тягостными для того, кто не мог спать всё то время, пока на небе не было солнца.
Но вот наконец крылышки у гусят подросли настолько, что можно было начинать путешествие на юг. Мальчик страшно этому радовался и, сидя верхом на спине Мортена, только и делал, что пел да смеялся.
Вообще-то, Нильсу хотелось поскорее улететь из Лапландии не только из-за того, что там было теперь темно и холодно, а еда стала скудной. Была ещё и другая причина.
В первые недели, которые мальчик провёл в горной долине, он, разумеется, ничуть не тосковал и вовсе не стремился на юг. Таких чудесных, таких прекрасных мест он, как ему казалось, ещё не видывал! Да и забот у него никаких не было! Разве что не дать тучам мошек заесть себя до смерти. В Лапландии мальчик почти не общался с Мортеном. Большой белый гусак только и делал, что охранял Пушинку и ни на шаг не отходил от неё. Зато Нильс ещё теснее сдружился с Аккой и Горго-орлом. Втроём они провели немало прекрасных часов. Птицы брали его с собой в дальние путешествия. Он стоял вместе с ними на вершине укутанной снегом горы Кебнекайсе и смотрел оттуда вниз на широкие ледяные покровы глетчеров, спускавшихся с высоких круч. Побывал он и на вершинах многих других гор, куда редко ступала нога человека. Акка показала ему укромные долины, затерявшиеся среди гор, заглянула с ним в скалистые пещеры, где волчицы вскармливали своих детёнышей. Ясное дело, он свёл знакомство и с ручными оленями, которые паслись большими стадами на берегу прекрасного озера Турнетреск. Побывал он и внизу, у водопада Стура-Шёфаллет, где передал поклон медведям, жившим в здешнем урочище, от их родичей из Бергслагена. И всюду вставал перед ним красивый и величественный край. Нильс был очень рад тому, что повидал Лапландию, но жить там ему бы не хотелось. Акка уж точно была права, когда говорила, что новосёлы могли бы оставить здешнюю землю в покое, предоставив её исконным обитателям – медведям и волкам, оленям и диким гусям, белым совам и пеструшкам да ещё лапландцам, которые просто созданы для того, чтобы жить здесь.
Однажды Акка отнесла мальчика на один из больших горных промыслов, и там, у входа в рудник, он наткнулся на маленького Матса, смертельно раненного во время взрыва. После этого мальчик только и думал о том, как бы помочь бедной Осе-пастушке. Но когда она благополучно отыскала своего отца и уже не нуждалась в его помощи, он предпочёл сидеть на месте и больше не отлучаться из горной долины. С тех самых пор он непрерывно тосковал о том дне, когда вместе с Мортеном-гусаком полетит домой, чтобы снова стать человеком. Как ему этого хотелось! Тогда уж Оса-пастушка не побоится говорить с ним и не захлопнет дверь прямо у него перед носом!
Да, он был очень счастлив теперь, когда путь его лежал на юг! Увидев первый еловый бор, он стал размахивать колпачком и кричать «ура!». Точно так же приветствовал он первый встреченный им домик новосёла, первую козу, первую кошку и первых кур. Его не трогала красота водопадов и чудесных скалистых гор, над которыми он пролетал. К ним он уже привык и едва удостаивал их взглядом. Иное дело, когда вдруг к востоку от этих гор он увидел часовню и усадьбу пастора в маленьком селении Квикъёк. Они показались ему до того красивыми, что на глазах у мальчика выступили слёзы.
Диким гусям то и дело попадались стаи перелётных птиц, летевших гораздо бо́льшими, сильно разросшимися косяками, нежели весной.
– Куда держите путь, дикие гуси? – кричали птицы. – Куда держите путь?
– Летим в заморские края, как и вы! – отвечали дикие гуси. – Летим в заморские края, как и вы!
– Да ведь у ваших гусят крылышки ещё не окрепли! – кричали птицы. – Где уж им перелететь море на таких слабых крылышках!
Лапландцы со своими оленями тоже переселялись, но только вниз, в долину. В определённом порядке спускались они с гор. Во главе шествия шагал лапландец-предводитель, затем в первых рядах стада шли рослые олени-самцы, потом двигались олени-носильщики, навьюченные лапландскими чумами и прочей поклажей. Шествие замыкали семь-восемь лапландцев.
Когда дикие гуси увидели оленей, они опустились чуть ниже и закричали:
– Спасибо за чудесное лето! Спасибо за чудесное лето!
– Счастливого пути! Возвращайтесь скорее назад! – отвечали олени.
Когда же диких гусей увидели медведи, они, указав на птиц своим детёнышам, проворчали:
– Гляньте-ка на них! Ну и мерзляки, малейшего холодка боятся! Зимовать дома и то не смеют!
Но старые дикие гуси не остались у них в долгу и закричали своим гусятам:
– Гляньте на них! Ну и лентяи! Вместо того чтобы двинуться на юг, будут спать без просыпа целых полгода, лишь бы не утруждать себя!
Внизу, в еловых лесах, сидели нахохлившись озябшие молодые глухари; они смотрели вслед огромным стаям птиц, которые, радостно ликуя, тянулись на юг.
– Когда же наш черёд? – спрашивали они своих мам-глухарок. – Когда же наш черёд?
– А вы останетесь дома с мамами и папами! – отвечали глухари. – А вы останетесь дома с мамами и папами!