После похорон все гости Осы-пастушки ушли, и она осталась одна в маленькой лачуге, принадлежавшей её отцу. Оса заперла дверь, чтобы никто не мешал ей спокойно думать о брате. Она вспоминала по порядку всё, что говорил и делал маленький Матс. Воспоминаний было очень много; ей так и не пришлось лечь спать. Она просидела весь вечер и добрую часть ночи. И чем больше она думала о брате, тем яснее понимала, как тяжело ей будет без него. Под конец, положив голову на столешницу, она горько заплакала.

– Как же мне теперь жить без малыша Матса? – всхлипывала она.

Стояла уже поздняя ночь, а день у Осы-пастушки был утомительный. Неудивительно, что сон сморил её, лишь только она опустила голову на стол. Неудивительно и то, что ей приснился брат, о котором она как раз думала. Ей почудилось, будто маленький Матс, живой и невредимый, вошёл в горницу и сказал:

– Ну, Оса, теперь тебе одной придётся разыскивать отца.

– Как это сделать, если я даже не знаю, где его искать, – ответила, как ей показалось, она.

– Не печалься об этом, – быстро и весело, как всегда, ответил маленький Матс. – Я пошлю того, кто поможет тебе.

И в тот самый миг, когда маленький Матс произносил эти слова, раздался явственный стук в дверь лачуги. Оса, не вполне отличая, где сон, а где явь, пошла отворять дверь. «Это наверняка тот, кого обещал прислать мне малыш Матс», – подумала она.

Если бы на пороге стояла сестра Хильма или кто-то из знакомых ей людей, девочка сразу бы поняла, что это уже не сон. Но к ней постучался малыш-домовой, ростом не более ладони. Хотя стояла глубокая ночь, было светло как днём, и Оса-пастушка увидела, что перед ней – тот самый кроха, которого они с маленьким Матсом не раз встречали во время своих скитаний по стране. Тогда она боялась его. Она бы испугалась его и сегодня, если бы по-настоящему проснулась. Но она думала, что ей всё ещё снится сон, и потому продолжала спокойно стоять у дверей. «Так я и знала, что братец Матс пошлёт его, чтобы помочь мне отыскать отца», – подумала она.

И вправду, малыш пришёл поговорить с ней о её отце. Увидав, что она не испугалась, он в нескольких словах поведал ей, где её отец и как можно до него добраться.

Пока он говорил, Оса-пастушка мало-помалу просыпалась, а когда домовой кончил, она и вовсе очнулась. И вот тут-то она страшно перепугалась: ведь она стоит и разговаривает с каким-то волшебным, сказочным существом. Не поблагодарив его и не произнеся ни слова, она захлопнула у него перед носом дверь и крепко-накрепко заперла. Ей показалось, что малыш опечалился. Но Оса ничего не могла с собой поделать. Смертельно испуганная, она поспешно забралась в кровать и натянула одеяло на глаза.

Но хотя Оса страшно боялась этого малыша, она поняла, что он желает ей добра. И на другой день поспешила последовать его совету.

На западном берегу Луоссаяуре, небольшого озерца, лежащего в нескольких милях к северу от Мальмбергета, находилось небольшое лапландское стойбище. У южного конца озера поднималась могучая гора Кирунавара, состоявшая, как говорили, из одной железной руды. На северо-востоке от озера располагалась другая гора, Луоссавара, тоже очень богатая железом. К этим горам прокладывали железную дорогу из Йелливаре. Поблизости же от горы Кирунавара строили железнодорожную станцию, гостиницу для приезжих и множество домов для рабочих и инженеров, которые должны были там жить, когда начнётся добыча руды. И вырос здесь настоящий маленький городок с весёлыми и уютными домиками. Это был уже такой далёкий север, что на тамошних низеньких карликовых берёзках до самой середины лета, а то и позже, не распускались почки.

К западу от озера лежала открытая равнина, и там, как уже говорилось, разбили стойбище несколько лапландских семейств. Прикочевали они туда уже давно, и им вовсе не понадобилось взрывать скалы и ровнять землю под каменный фундамент. После того как они облюбовали сухое и уютное местечко неподалёку от озера, им оставалось лишь срубить два-три ивовых куста и сровнять с землёй несколько кочек. Им не было никакой надобности рубить лес и плотничать дни напролёт: ставить прочный деревянный сруб, поднимать и покрывать крышу, обшивать стены изнутри гладкими досками, вставлять окна, навешивать двери и делать запоры. Стоило им лишь вбить поглубже в землю деревянные жерди и затянуть их оленьими шкурами – и чум уже, почитай, готов! Не очень много хлопот было у них и с убранством. Долго ли разложить на земле еловые ветки и покрыть их шкурами? А самое важное, оказывается, – подвесить над очагом, на цепи, крепившейся на самой верхушке чума, там, где сходились жерди, большой котёл – в нём варили оленину.

Новосёлы на восточном берегу озера, трудившиеся с величайшим рвением, чтобы успеть достроить свои дома, прежде чем наступит суровая зима, только диву давались! Как это лапландцы, кочевавшие в горах дальнего севера с незапамятных времён – много-много сотен лет, так и не подумали о том, что против холода и бурь нужна более надёжная защита, нежели тоненькие стенки чума. А лапландцы тоже недоумевали, зачем это новосёлам так надрываться? Ведь для того чтобы хорошо прожить, ничего не надо, кроме одного чума да нескольких оленей!

Однажды в июльский полдень в горах близ Луоссаяуре шёл проливной дождь, и лапландцы, которые вообще летом не часто сидят в четырёх стенах, все, сколько их было, собрались в одном из чумов и, усевшись вокруг огня, пили кофе.

В то время как лапландцы увлечённо беседовали за чашкой кофе, со стороны Кируны отошла на вёслах лодка и причалила близ их стойбища. Из лодки вышел какой-то рабочий с девочкой лет тринадцати-четырнадцати. Собаки бросились на них с громким лаем, а один из лапландцев высунул голову из чума – поглядеть, что случилось. Увидев рабочего, он обрадовался. То был добрый друг лапландцев, приветливый и словоохотливый человек, к тому же умевший говорить по-саамски. И лапландец крикнул ему, чтобы он залезал в чум.

– Ты как раз вовремя приехал, Сёдерберг! Кофейник уже кипит на огне. В дождь всё равно делать нечего! Иди к нам да расскажи, какие новости!

Рабочий залез в битком набитый чум, и лапландцы с величайшим трудом, громко смеясь и шутя, освободили для него, а потом и для девочки немного места. Прибывший стал беседовать с хозяевами по-саамски. Девочка, сопровождавшая его, не понимала ни слова и лишь молча сидела, удивлённо глядя на котёл для оленины и кофейник, на огонь и дым, на лапландцев и лапландок, на детей и собак, на стены и земляной пол, на чашки с кофе и трубки с табаком, на украшенные пёстрым узорным шитьём одежды и вырезанные из дерева снасти. Всё это было для неё так ново, так непривычно!

Внезапно она перестала глядеть по сторонам, так как заметила, что все лапландцы и лапландки, вынув короткие трубки изо рта, уставились на неё. Да, все в чуме смотрели на девочку. Должно быть, Сёдерберг что-то сказал о ней. Лапландец, сидевший рядом, похлопал её по плечу, кивнул и сказал по-шведски:

– Хорошо! Хорошо!

А одна из женщин налила большую чашку кофе, которую бережно передали девочке; мальчик-лапландец, примерно её лет, стал пробираться между сидевшими на земляном полу взрослыми поближе к ней, пристроился рядом и всё таращил на неё глаза.

Девочка догадалась, что Сёдерберг рассказывал лапландцам о том, как она устроила пышные похороны своему братцу, маленькому Матсу. Но ей-то хотелось, чтобы рабочий толковал о ней поменьше, а лучше бы расспросил их, где отец. Ведь тот малыш сказал, что её отец находится у лапландцев, разбивших стойбище к западу от озера Луоссаяуре. И она выпросила позволение поехать туда, в горы, с поездом, что перевозит гравий, – ведь настоящие, пассажирские поезда ещё не ходили по здешней железной дороге. Все рабочие, да и горные мастера тоже, помогали ей чем могли. Сёдерберг говорил по-саамски и мог разузнать у местных жителей о её отце. Она надеялась встретить его сразу же, как только приедет, и переводила взгляд с одного лица на другое. Но в чуме были только лапландцы. Отца среди них она так и не увидела.

Оса заметила, что чем дольше лапландцы и Сёдерберг толковали между собой, тем серьёзнее и серьёзнее они становились. Лапландцы качали головой и стучали пальцем по лбу, словно говорили о ком-то, кто не в своём уме. Тут она так забеспокоилась, что больше не могла выдержать и спросила Сёдерберга, что известно лапландцам о её отце.

– Они говорят, что он ушёл удить рыбу, – ответил рабочий. – Они не знают, вернётся он в стойбище к вечеру или нет, но, как только немного распогодится, кто-нибудь пойдёт его искать.

С этими словами он снова повернулся к своим собеседникам и продолжал оживлённо с ними разговаривать. Он, как видно, не желал, чтобы Оса задавала ему слишком много вопросов о Йоне Ассарссоне.

Было утро, и стояла чудесная погода. Ула Серка, самый почитаемый человек среди здешних лапландцев, сказал, что пойдёт искать отца Осы. Но он особенно не торопился, а, сидя на корточках перед своим чумом, думал о Йоне Ассарссоне, ломая голову над тем, как передать ему весть о том, что его разыскивает дочь. Всё надо было сделать так, чтобы Йон Ассарссон не испугался и не сбежал. Ведь он такой чудной и боится встреч с детьми! Йон говорил, будто, когда он их видит, на него нападают такие мрачные думы, что ему становится невмоготу.

Пока Ула Серка предавался размышлениям, Оса-пастушка и Аслак, маленький лапландец, не спускавший с неё глаз накануне вечером, сидели перед чумом и беседовали. Аслак уже ходил в школу и умел говорить по-шведски. Он рассказывал Осе о жизни саамского народа и уверял её, будто саамам или лапландцам живётся куда лучше, чем всем остальным людям на свете. Оса же считала, что им живётся просто ужасно, и так прямо и сказала об этом мальчику.

– Ты сама не знаешь, о чём говоришь, – молвил Аслак. – Поживи у нас хотя бы с неделю, и ты увидишь, что мы самый счастливый народ на земле.

– Если я останусь здесь на неделю, я, верно, задохнусь от дыма в чуме, – ответила Оса.

– Не говори так! – попросил её мальчик. – Ты ничего о нас не знаешь. Я расскажу тебе кое о чём, и ты поймёшь: чем дольше ты проживёшь среди нас, тем больше полюбишь наш край.

И Аслак стал рассказывать Осе, как было в те времена, когда чума, которую называли «чёрная смерть», свирепствовала в Швеции. Аслак не знал, косила ли людей чума в горах, в самой Стране Саамов, где они сейчас находились. Но в Йемтланде мор пронёсся со страшной силой, и среди саамского народа, кочевавшего там в лесах и горах, все повымирали, кроме одного-единственного мальчика пятнадцати лет от роду. А из шведов, осевших в речных долинах, не осталось в живых никого, кроме его сверстницы – пятнадцатилетней девочки.

Вот и бродили мальчик и девочка, каждый в отдельности, по пустынному краю целую зиму, всё искали, нет ли где людей. К весне они наконец встретились, продолжал свой рассказ Аслак. Тут девочка-шведка попросила мальчика-лапландца проводить её на юг, откуда она добралась бы к людям своего родного племени. Не хотелось ей оставаться в обезлюдевшем Йемтланде, где были одни лишь пустые усадьбы.

– Я провожу тебя, куда захочешь, – пообещал мальчик, – но только когда наступит зима. Сейчас ещё весна, мои олени тянутся на запад, в скалистые горы, а ты ведь знаешь: мы, люди племени саамов, должны идти туда, куда ведут нас наши олени.

Девочка-шведка была дочерью богатых родителей. Она привыкла жить в доме под крышей, спать на кровати и есть за столом. Она всегда презирала бедное племя сынов гор – лапландцев и думала, что те, кто живёт под открытым небом, очень несчастны. Но она боялась вернуться в свою усадьбу, где никого, кроме мёртвых, не было, и потому попросила мальчика:

– Позволь мне тогда по крайней мере подняться с тобой в горы. Я не хочу бродить одна здесь, где голоса человеческого и то не слыхать!

На это мальчик охотно согласился. Вот так и пришлось девочке сопровождать его с оленями в горы. Оленье стадо стремилось поскорее очутиться на тучных горных пастбищах и делало каждый день большие переходы. Времени поставить чум не было, а в те часы, когда олени останавливались пощипать траву, приходилось бросаться наземь и спать на снегу. Животные чуяли дуновения южного ветра и знали, что через несколько дней он сметёт весь снег со склонов гор. Девочке с мальчиком приходилось поспешать за оленями по снегу, который уже начал таять, и по трещавшему под их ногами льду. Когда же они поднялись высоко-высоко в горы, туда, где хвойный лес уже кончался, уступая место корявым карликовым берёзкам, они смогли несколько недель передохнуть, ожидая, когда же на плоскогорьях стает снег. А потом они стали подниматься и туда. Девочка жаловалась и много раз повторяла: она-де ужасно устала и ей надо непременно вернуться вниз, в речные долины. Но всё равно – она неотступно следовала за мальчиком и оленями, потому что ей не хотелось оставаться одной там, где не было ни единой живой души.

Когда они поднялись на плоскогорье, мальчик поставил для девочки чум на красивой зелёной лужайке, спускавшейся вниз к горному ручью. Настал вечер, и мальчик, набрасывая аркан на олених, подоил их одну за другой и предложил девочке попить молока. Потом он вытащил из тайника вяленую оленину и олений сыр, которые люди его племени ещё прошлым летом спрятали на вершине. Но девочка по-прежнему жаловалась и была всем недовольна. Она не желала есть ни вяленую оленину, ни олений сыр, она не желала пить оленье молоко. Она не могла привыкнуть сидеть на корточках в чуме и лежать на земле, на сухом хворосте и оленьих шкурах вместо настоящей постели. Но сын горного племени только смеялся над её сетованиями и по-прежнему был добр к ней.

Через несколько дней, когда мальчик доил олениху, девочка подошла к нему и спросила, не надо ли ему помочь. Вызвалась она и развести огонь под котлом, в котором варилась оленина, и принести воды, и сварить сыр. И настало тут для них счастливое время. Погода стояла тёплая, добывать еду было легко. Они вместе ходили ставить силки на птиц, удили лососей в горных быстринах и собирали по болотам морошку.

Когда же лето кончилось, они снова спустились вниз с гор и добрались до границы между хвойным лесом и чернолесьем. Там они опять поставили чум. Настала пора убоя оленей, и им пришлось трудиться каждый день с утра до вечера. Но и это время всё равно было для них счастливым, а дичи и рыбы они добывали даже больше, чем летом. Когда же выпал снег и озёра стали покрываться льдом, мальчик с девочкой перекочевали дальше, вниз по склонам гор – на восток, в густой еловый бор. Они поставили чум и занялись зимним промыслом. Мальчик учил девочку сучить нитки из оленьих жил, выделывать оленьи шкуры и шить из них башмаки и платье, вырезать гребни и разные снасти из оленьих рогов, бегать на лыжах и ездить в лапландских санях-волокушах, запряжённых оленями. Когда же миновала самая мрачная пора зимы и солнце стало светить уже почти целый день напролёт, мальчик сказал девочке: теперь он может проводить её на юг, где она найдёт людей своего племени.

Но девочка, удивлённо взглянув на него, спросила:

– Зачем ты меня гонишь? Ты хочешь остаться один со своими оленями?

– Я думал, что это ты хочешь уйти, – молвил мальчик.

– Я жила жизнью саамского народа почти год, – сказала девочка. – И после того как я так долго кочевала на воле по горам и лесам, я не могу вернуться назад, к моему народу, и задыхаться в тесных горницах. Не гони меня прочь, позволь мне остаться здесь! Вы, саамы, живёте лучше нас!

Девочка осталась с мальчиком на всю жизнь и никогда не стремилась назад в речные долины. И если бы ты, Оса, пробыла тут хотя бы месяц, ты никогда не смогла бы расстаться с нами.

Этими словами Аслак – маленький лапландец закончил свой рассказ. В тот же миг отец его, Ула Серка, вынув трубку изо рта, встал. Старик Ула знал шведский куда лучше, чем это могло показаться, и понял рассказ сына. Теперь, после рассказа мальчика, ему вдруг стало ясно, как надо подготовить Йона Ассарссона к тому, что сюда явилась его дочь Оса и разыскивает своего отца.

Ула Серка спустился вниз к озеру Луоссаяуре и прошёл довольно далеко по берегу, прежде чем наткнулся на человека, которого искал. Тот сидел на камне и удил рыбу. Рыболов был какой-то вялый и беспомощный с виду, с седыми волосами, сгорбленной спиной и усталым взглядом. То ли он взвалил на себя ношу, которая оказалась ему не под силу, и это сломило его, то ли всё терзался какой-то невыносимо тяжёлой думой.

– Ну, Йон, видать, тебе улыбнулось рыбацкое счастье, раз уж ты просидел тут всю ночь? – спросил по-саамски сын гор, подойдя ближе.

Рыболов вздрогнул, подскочил и поднял на Улу глаза. Наживки на его крючке не было, и хоть бы одна пойманная рыбёшка валялась рядом с ним на берегу! Он поспешно насадил наживку и забросил удочку. Между тем сын гор опустился рядом с ним на траву и сказал:

– Хотел бы я потолковать с тобой кое о чём. Ты ведь знаешь, была у меня дочка, да померла в прошлом году; очень уж не хватает её в нашем чуме.

– Да, знаю, – отрезал рыболов, и по его лицу пробежала тень, словно ему пришлось не по душе упоминание об умершем ребёнке. Он хорошо говорил по-саамски.

– Только нельзя всю жизнь терзаться своим горем! – заметил лапландец.

– Ясно, это не дело!

– Поэтому-то я нынче и надумал взять в приёмыши другого ребёнка. Разумно ли это, как по-твоему?

– Надо ещё знать, что это за ребёнок, Ула! – ответил рыболов.

– Ладно, расскажу тебе, Йон, всё, что знаю про эту девочку, – молвил Ула. И он рассказал рыболову, как в нынешнем году, в середине лета, прибрели пешком в Мальмбергет двое незнакомых детей, мальчик с девочкой. Искали они там своего отца, а так как отец куда-то ушёл, они и остались его дожидаться. Но пока они ждали, мальчика убило камнем при взрыве. А девочка пожелала устроить ему богатые похороны. И Ула очень красочно описал, как маленькая неимущая девочка склонила всех людей помочь ей. И как у неё хватило духу пойти говорить с самим управляющим!

– И эту девочку ты хочешь взять к себе в чум, Ула? – спросил рыболов.

– Да, – ответил лапландец. – Когда мы услыхали эту историю, мы не смогли удержаться от слёз. И сказали друг другу: такая хорошая сестра станет и хорошей дочерью. И мы возьмём её в приёмыши.

Некоторое время рыболов сидел молча. А потом спросил:

– Она, верно, из твоего племени, эта девочка?

Видно было, что он решил поддержать беседу, только чтобы доставить радость своему другу-лапландцу.

– Нет, она не из саамов.

– Может, она дочь новосёла и привыкла к жизни на севере?

– Нет, она из дальних краёв. Она родом с юга, – равнодушно ответил Ула, сделав вид, будто это не так уж и важно.

Но рыболов заметно оживился.

– Тогда не думаю, что ты можешь взять её в приёмыши, – сказал он. – Раз она выросла не здесь, навряд ли ей придётся по душе жить зимой в чуме.

– В чуме она найдёт добрых родителей, хороших братьев и сестёр, – упрямо возразил Ула Серка. – Быть одной ещё хуже, чем мёрзнуть.

Тут рыболов всё более и более красноречиво стал отговаривать своего друга брать в чум девочку. Похоже, он не мог примириться с мыслью о том, что дочь родителей-шведов станет приёмышем лапландской семьи.

– Ты ведь говорил, будто в Мальмбергете у неё отец?

– Он умер, – резко ответил лапландец.

– Ты это точно знаешь, Ула?

– Тут и толковать нечего, – презрительно произнёс лапландец. – Это и так ясно! Разве пришлось бы девочке и её брату бродяжничать по всей стране одним, если б отец их был жив? Разве нужно было бы двоим детям самим заботиться о себе, если б у них был отец? Разве маленькой девочке пришлось бы самой говорить с управляющим, если б отец её был жив? Не помри её отец, осталась бы она хоть на минутку одна? Особенно теперь, когда по всей Стране Саамов только и идёт молва о том, какая она замечательная девочка? Сама-то она верит, что отец её жив, но я-то думаю, что его уж точно нет в живых.

Человек с усталыми глазами повернулся к Уле и спросил:

– Как зовут эту девочку, Ула?

Сын гор задумался.

– Мне не вспомнить. Спрошу её.

– Спросишь её? Она что, уже здесь?

– Она наверху, в моём чуме!

– Как так? Ты, Ула, взял её к себе, не зная, есть ли на то воля её отца?

– А мне нет дела до её отца. Если даже он не умер, он, должно быть, из тех, кто и знать не желает своё дитя! Он, верно, обрадуется, когда кто-нибудь другой позаботится о его дочери.

Рыболов, отбросив в сторону удочку, поспешно поднялся. Он словно пробудился к новой жизни.

– А может, отец её не такой, как все люди, – продолжал сын гор. – Может, его преследуют мрачные думы и он не может работать? Какой это для неё отец?!

Рыболов уже шёл вдоль берега.

– Ты куда? – обратился к нему лапландец.

– Пойду взгляну на твою приёмную дочку, Ула.

– Вот и ладно, – обрадовался лапландец. – Пойди взгляни! Увидишь, какая у меня будет славная дочка!

Швед так быстро шёл вперёд, что Ула едва поспевал за ним. Немного погодя лапландец сказал своему спутнику:

– Вспомнил! Девочку, что я хочу взять в приёмыши, зовут Оса Йонсдоттер.

Рыболов не проронил в ответ ни слова, он лишь ускорил шаг. Старый же Ула Серка так обрадовался, что ему захотелось громко смеяться. Когда они подошли ближе к стойбищу, к тому месту, откуда виднелись лапландские чумы, Ула произнёс ещё несколько слов:

– Она-то явилась к племени саамов, чтобы отыскать своего отца, а вовсе не для того, чтобы пойти ко мне в приёмыши. Но если она не отыщет его, я охотно возьму её к себе в дочки.

Рыболов ещё быстрее зашагал вперёд.

«Так я и знал, он испугался, когда я пригрозил взять его дочь к саамам», – сказал Ула самому себе.

Когда рудокоп из Кируны, который привёз Осу-пастушку в стойбище, возвращался обратно, с ним в лодке сидело уже двое. Они сидели рядом, тесно прижавшись друг к другу и доверчиво держась за руки, словно боялись снова разлучиться. То были Йон Ассарссон и его дочка. Оба неузнаваемо изменились за эти несколько часов. Йон Ассарссон выглядел не таким сгорбленным и усталым, как раньше, а взгляд его стал ясным и добрым, словно он наконец получил ответ на то, что его так долго терзало. А взгляд Осы-пастушки не был таким по-взрослому умудрённым, как прежде. Она нашла наконец человека, на которого могла опереться, кому могла довериться. Казалось, будто она снова становится ребёнком.