Четверг, 14 апреля

Поздним вечером в пустынных и бедных краях северного Смоланда трое усталых путников искали ночного пристанища. Но ничего найти не могли, хотя вовсе не были неженками, которым вынь да положь мягкую постель и хорошо натопленную горницу.

– Эх, будь у одного из этих длинных горных кряжей высокая и крутая вершина! Лис бы туда не подступился! Хорошее было бы место для привала! – сказал один из путников.

– Эх, будь одно из этих замёрзших болот сырым и топким! Лис не посмел бы туда нос сунуть! Тоже было бы подходящее пристанище! – молвил второй.

– Эх, будь у одного из этих застывших озёр, мимо которых мы пролетаем, вода у берега! Лис не пробрался бы на льдину, и мы нашли бы тогда прибежище, которое ищем! – вздохнул третий.

Солнце уже зашло, и крылатых путников стало неудержимо клонить ко сну – того и гляди свалятся на землю.

Это было хуже всего. И по мере того как надвигалась ночь, третий путник, который заставлял себя не спать, беспокоился всё больше и больше. «Вот беда, – думал он, – и угораздило же нас залететь в такие края, где озёра и болота ещё подо льдом и лису открыты все дороги. В других местах лёд уже растаял, но мы, верно, летим над горной, самой холодной стороной Смоланда, куда весна ещё не добралась. Ума не приложу, где найти надёжный ночлег? Если не спрятаться в укромном местечке, Смирре-лис схватит нас ещё до утра!»

Он озирался по сторонам, но подходящего пристанища не видел. А вечер был тёмный и пасмурный, с ветром, изморосью. И с каждой минутой вокруг становилось всё более жутко и неприютно.

Может показаться странным, но путники, казалось, вовсе не горели желанием просить убежище в какой-нибудь усадьбе. Они пролетали мимо многих селений, так и не постучавшись ни в одну дверь. Они не обращали внимания даже на маленькие бедные лачуги у лесных опушек, куда стучатся все нищие странники. И всякий, кто видел бы это, сказал: поделом им, раз они не ищут помощи там, где она сама плывёт им в руки.

Когда совсем стемнело и лишь у края небосвода едва теплилась ещё полоска света, путники – а двое из них уже почти засыпали на лету – наткнулись на крестьянскую усадьбу. Она стояла особняком, далеко от других домов, и казалась совсем необитаемой. Из трубы не поднимался дымок, в окнах не светился огонь, на дворе – ни души. Увидев эту усадьбу, тот из троих, что бодрствовал, подумал: «Будь что будет, но в эту усадьбу нам надо попасть. Лучшего – не найти».

Вскоре все трое уже стояли на дворе возле дома. Двое путников тут же заснули, а третий стал озираться по сторонам – где бы найти приют на ночь. Усадьба была довольно большая: кроме жилого дома, конюшни и скотного двора, там высился ещё ряд строений под одной крышей – кладовые, гумно, сеновалы и сараи с рыболовной снастью. Но всё это выглядело ужасно бедным и запущенным. У дома и служб были серые, замшелые, покосившиеся стены, которые, казалось, вот-вот рухнут. Крыши зияли дырами, а покосившиеся двери висели на ржавых петлях. Видно, в усадьбе давно не раздавался стук молотка.

Тот, кто бодрствовал, сразу догадался, где здесь скотный двор. Он хорошенько потряс своих спутников и, когда те проснулись, повёл их туда. К счастью, двери хлева были заперты только на крюк, который удалось поднять с помощью прутика. Тот, кто бодрствовал, с облегчением вздохнул при мысли, что скоро они будут в безопасности. Но когда двери хлева с резким скрипом распахнулись, он услыхал мычание коровы.

– Наконец-то вы явились, хозяйка! – сказала она. – А я-то думала, уж не накормите меня нынче вечером.

Узнав, что они на скотном дворе не одни, бодрствующий испуганно остановился на пороге. Но, увидев, что в хлеву, кроме коровы да трёх-четырёх куриц, никого нет, набравшись храбрости, вымолвил:

– Мы, трое бедных путников, хотим укрыться в каком-нибудь местечке, где нас не тронет лис и не поймает человек. Подойдёт ли нам это убежище?

– Ещё бы не подойдёт, – отвечала корова, – хоть стены здесь и ветхие, но лису сюда всё равно не пробраться, а в усадьбе никто, кроме дряхлой старушки, не живёт. Где уж ей кого-нибудь поймать! Ну а вы – кто такие будете? – спросила она, поворачиваясь в стойле, чтобы взглянуть на чужаков.

– Я – Нильс Хольгерссон из Вестра-Вемменхёга, меня заколдовали и превратили в домового, – ответил первый из путников. – Со мною домашний гусь, на котором я езжу верхом, и серая гусыня.

– Такие диковинные гости к нам ещё не захаживали, – промычала корова. – Добро пожаловать! Хотя лучше бы вместо вас пришла хозяйка и накормила меня ужином.

Мальчик повёл гусей в хлев, который был довольно велик, и оставил их в пустом стойле, где они мигом заснули. Себе же он соорудил маленькую постельку из соломы и лёг, надеясь, что и сам тотчас же заснёт.

Но не тут-то было: несчастная, некормленая корова ни минутки не могла постоять спокойно. Она трясла цепью, топталась в стойле и жаловалась на голод. Мальчик не сомкнул глаз и лежал, вспоминая всё, что произошло с ним за эти последние дни.

Он думал об Осе-пастушке и маленьком Матсе, которых так неожиданно встретил. Стало быть, лачуга, которую он умудрился поджечь, и есть их старый дом в Смоланде! Он припомнил, как однажды они говорили о лачуге на большой вересковой пустоши. Теперь же дети вернулись пешком издалека, а когда добрались до своего родного дома, он полыхал огнём. И виноват во всём он, Нильс! Сердце его сжалось от боли. Если он когда-нибудь снова станет человеком, то постарается вознаградить Осу и Матса за то, что причинил им такое горе.

Потом мысли Нильса перенеслись к воронам, а когда он подумал о Фумле-Друмле, который спас его и погиб сразу же после того, как был избран хёвдингом, он так опечалился, что слёзы выступили у него на глазах.

Сколько он пережил за последние дни! Но зато какое великое счастье выпало ему на долю – ведь гусак и Пушинка отыскали его!

Вот что рассказал белый гусак. Лишь только дикие гуси заметили, что Малыш-Коротыш исчез, они стали расспрашивать о нём всех встречных лесных зверюшек и птиц. И вскоре узнали, что Нильса похитила стая смоландского воронья. Но вороны уже скрылись из виду, а куда они улетели – никто не мог сказать. Тогда Акка велела диким гусям разбиться попарно и отправиться в разные стороны искать его. Однако спустя два дня, в любом случае – найдут они мальчика или нет, гуси должны были встретиться в северо-западном Смоланде, на высокой горной вершине, что зовётся Таберг и напоминает косо срубленную башню. Акка указала сородичам самые верные дорожные приметы и подробно описала, как найти Таберг. На том они и расстались.

Белый гусак выбрал в спутницы Пушинку; они летали повсюду, страшно беспокоясь о мальчике. Во время своих странствий они слышали, как пел-разорялся дрозд, сидевший на верхушке дерева. Он злился на кого-то, кто назвал себя Похищенным воронами и якобы насмехался над ним, самим дроздом! Мортен и Пушинка завязали беседу с дроздом, и он показал им, в какую сторону улетел этот самый Похищенный воронами. Потом им повстречались голубок, скворец и селезень. Все они жаловались на злодея, который помешал им петь их песенки и которого звали Схваченный воронами, Пленённый воронами и Украденный воронами. Так гусак с Пушинкой напали на след Малыша-Коротыша, и этот след привёл их на вересковую пустошь в Суннербу.

Отыскав мальчика, они отправились с Нильсом на северо-запад к горе Таберг. Но лететь туда было далеко, темнота настигла их прежде, чем показалась гора. И, страшно измученные, они расположились на ночлег в усадьбе.

«Только бы добраться завтра до горы Таберг, и тогда конец всем заботам», – думал Нильс, глубже зарываясь в солому, чтобы согреться.

Корова никак не могла угомониться в своём стойле. И вдруг она заговорила с мальчиком:

– Кто-то из вас говорил, что он – домовой. Коли это правда, он должен уметь ходить за коровой!

– А что тебе надо? – спросил мальчик.

– Да всё: меня сегодня и не доили, и не чистили, – ответила корова. – Мне не положили на ночь корма в ясли и не сменили соломенную подстилку. Как стало смеркаться, пришла сюда хозяйка – чтобы покормить и подоить меня, как всегда. Да только стало ей так плохо, что она сразу же ушла обратно и не вернулась.

– Вот досада, ведь я так мал и слаб, – сказал мальчик, – что вряд ли смогу помочь тебе.

– Зря ты вбил себе в голову, что ты слаб, потому что мал, – промычала корова. – Все домовые, о которых я слышала, были до того сильны, что могли притащить целый воз сена, а ударом кулака убить насмерть корову.

Мальчик, не удержавшись, расхохотался.

– Те домовые – не чета мне, – сказал он. – Но я отвяжу тебя, открою двери, и ты сможешь напиться воды из лужи на дворе. Ещё я могу влезть на сеновал и сбросить тебе сена в ясли.

– Хоть и небольшая, а всё-таки помощь! – обрадовалась корова.

Сказано – сделано. И скоро корова уже стояла перед яслями, полными сена. Наконец-то он спокойно заснёт, подумал мальчик. Но только он забрался на своё ложе, как корова снова заговорила:

– Ты, наверно, рассердишься, если я попрошу тебя сослужить мне ещё одну службу?

– Ладно уж, помогу, если это в моих силах! – ответил мальчик.

– Сходи тогда в дом, он прямо против скотного двора, и погляди, как там моя хозяйка. Боюсь, не стряслась ли с ней беда.

– Нет, этого я сделать не могу, – отказался мальчик. – Я не смею показаться людям на глаза.

– Неужто ты боишься дряхлой, больной старушки? – засмеялась корова. – Да и в дом тебе заходить не надо. Загляни только в дверную щёлку.

– Ну если речь идёт о такой малости, так и быть, схожу, – согласился мальчик.

Отворив двери хлева, он отправился к дому. Ночь была просто ужасная. На небе ни месяца, ни звёздочки, в кромешной тьме выл ветер, хлестал дождь! А хуже всего было то, что на крыше дома, на самом коньке, сидели рядком семь больших сов. Мальчик с ужасом слушал, как они ухают и жалуются на скверную погоду. А что, если хоть одна из них заприметит его? Тогда он пропал.

– Бедный тот, кто ростом мал! – вздохнул мальчик. И было отчего сокрушаться. Пока он шёл к дому, его дважды сбило с ног ветром. Один раз ветер загнал его в лужу, такую глубокую, что он чуть не утонул. Но всё-таки он добрался до дома.

Взобравшись на крыльцо, он перекувырнулся через порог и вошёл в сени. Дверь в горницу была заперта, но внизу, в одном из её углов, было отверстие для кошки, чтобы она могла свободно бегать туда-сюда. И мальчик безо всякого труда смог заглянуть в горницу.

Но в тот же миг он отпрянул назад. Старая женщина с седыми волосами лежала, вытянувшись во весь рост, на полу. Она не шевелилась, не стонала, а лицо её было таким белым, словно невидимый месяц отбросил на него свой бледный свет.

Нильс вспомнил, что, когда умер его дедушка, лицо у него стало таким же удивительно белым. И он понял, что старушка, должно быть, тоже умерла. Смерть, верно, настигла её внезапно, и она не успела даже лечь в постель.

Мальчик страшно испугался, очутившись в кромешной тьме наедине с мёртвой, и, сбежав стремглав с крыльца, помчался назад к скотному двору.

Выслушав его рассказ, корова перестала жевать сено.

– Стало быть, хозяйка померла! – промычала она. – Теперь и мне скоро конец.

– Найдётся, верно, кому позаботиться о вас, – утешил корову Нильс.

– Ты не знаешь, – сказала она, – что я прожила уже вдвое больше отпущенных мне дней; кабы не хозяйка, меня давно бы повели на убой. Да я и не хочу жить, раз она больше не придёт и не станет доить и холить меня.

Корова долго молчала, но мальчик чувствовал, что она не спит. Потом корова спросила:

– Хозяйка лежит на голом полу?

– Да, – ответил мальчик.

– Раньше она всегда приходила на скотный двор и рассказывала о всех своих горестях и заботах. Я понимала эти речи, хоть и не могла ей отвечать. Последние же дни она ходила сама не своя – горевала, что никого с ней не будет, когда настанет её последний час. Она боялась, что некому будет закрыть ей глаза и сложить руки на груди. Может, ты это сделаешь?

Мальчик заколебался. Ему вспомнилось, что, когда умер дедушка, мать обрядила его. Но ему казалось, что сам он не осмелится в эту жуткую ночь пойти к мёртвой старушке. Он не сказал «нет», но и шагу к двери не сделал.

Помолчав немного, словно ожидая ответа, но так и не дождавшись его, корова стала рассказывать мальчику о своей хозяйке.

А о ней было что рассказать! И прежде всего о её детях. Каждый день приходили они на скотный двор, ухаживали за скотиной, а летом пасли её на лугах и болотах, так что корова всё про них знала. Много радости принесли они своей матери – эти работящие, весёлые и умные дети. Уж кто-кто, а корова знает, на что годны её пастухи.

И усадьба не всегда была такой бедной, как нынче! Земли тут много, правда пашни маловато, зато повсюду чудесные пастбища. Одно время в каждом стойле на скотном дворе стояло по корове, а воловий хлев, что теперь пуст, был битком набит волами. То-то радость и веселье царили и в доме, и на скотном дворе! Бывало, хозяйка отворяет ворота скотного двора, а сама поёт-распевает. Коровы же, заслышав, что она идёт, мычат от радости.

Но вот – умер хозяин. Пришлось хозяйке взять на свои плечи и усадьбу, и всю работу по дому, и заботу о малышах. Не уступая в силе мужику, она и пахала, и собирала урожай, и домовничала. По вечерам, приходя доить коров, она порой плакала от усталости.

Но, вспомнив своих детей, вытирала слёзы и бодро говорила: «Ничего, настанут и для меня счастливые деньки! Лишь бы дети подросли! Да, лишь бы дети подросли!»

Но стоило детям подрасти, как одолела их тоска, страшная тоска! Они не захотели оставаться дома и отправились в чужие края. И никакой подмоги матушка от них так и не дождалась. Кое-кто из них, правда, успел жениться, прежде чем уехал, вот они и оставили своих ребятишек в родном доме. И теперь, когда хозяйка приходила на скотный двор, её, точь-в-точь как когда-то родные дети, сопровождали внучата. Они тоже пасли коров. А по вечерам, когда хозяйка так уставала, что иной раз засыпала за дойкой коров, её всегда поддерживала мысль о внуках. «Настанут и для меня счастливые деньки, – повторяла она, стряхивая с себя сон, – лишь бы внучата подросли!»

Но когда и внучата подросли и стали хорошими, дельными людьми, они все до единого уехали к родителям в чужие края. Никто из них не вернулся домой. И осталась старая хозяйка одна.

Никогда она не уговаривала ни детей, ни внуков жить с ней в усадьбе. «Неужто, Рыжуха, я стану им мешать, когда они могут повидать белый свет и найти своё счастье, – говаривала она, входя в стойло своей старой коровы. – А здесь, в Смоланде, их ждёт только нищета».

Но когда уехал последний внук, хозяйка сразу сдала. Она сгорбилась, поседела и еле-еле таскала ноги. Она забросила работу и перестала хозяйничать в усадьбе: пропади, мол, всё пропадом. А волов и коров распродала! Оставила себе всего-навсего одну старую корову, Рыжуху, которая и беседовала теперь с Малышом-Коротышом. Её она пожалела – ведь все дети и внуки пасли её когда-то.

Хозяйка могла бы нанять и служанок, и работников, которые помогали бы ей. Но ей видеть не хотелось возле себя чужих, после того как родные её покинули. Казалось, она даже радовалась тому, что усадьба приходит в упадок. Раз никто из детей и внуков не приедет и не возьмёт на себя хозяйство, пусть всё идёт прахом.

Больше всего она боялась, чтобы дети не проведали, как ей тяжко. «Только бы дети не узнали! Только бы дети не узнали!» – вздыхала она, ковыляя по скотному двору.

Дети без конца писали ей, просили приехать к ним. Но она не желала. Не желала даже видеть те края, которые отняли у неё детей и внуков, – такая в ней жила обида. И тут же она укоряла себя: «Ну и дура я. Почему я не люблю те края, которые были так добры к ним?! Нет, всё равно, не желаю их видеть!»

Ни о ком и ни о чём, кроме детей и внуков, она не помышляла. И всё время думала: почему им пришлось уехать? Летом она выводила корову пощипать травку на большом болоте. Сама же целые дни, уронив руки на колени, сидела на краю болота, а по дороге домой говорила: «Видишь ли, Рыжуха, были бы здесь большие тучные пашни с доброй землёй вместо этих скудных, тощих болот, они бы не уехали».

Порой она гневалась на болото, такое огромное, но не приносившее никакой пользы; болото виновато в том, что дети уехали, – часами толковала она.

Нынче же, в этот последний вечер, она очень ослабла, дрожала сильнее, чем всегда, и не в силах была даже подоить корову. Прислонившись к стойлу, она рассказала, что к ней приходили двое крестьян и хотели откупить у неё болото. «Они собираются вырыть канавы, отвести воду и сеять там хлеб. Слышь-ка, Рыжуха, – говорила она, – слышь-ка, они думают, будто на болоте может расти рожь. Напишу-ка я детям, пускай возвращаются домой. Незачем им оставаться в чужих краях, раз они могут прокормиться у себя дома!»

За этим-то она и пошла в дом…

Но мальчик уже не слушал, что рассказывала старая корова. Отворив двери хлева, он пошёл в дом, к старушке, которой недавно так боялся.

Оглянувшись по сторонам, он увидел в горнице вещи, какие бывают только у тех, у кого родственники живут в Америке. В углу стояла американская качалка, стол перед окошком был покрыт цветастой плюшевой скатертью, на кровати лежало красивое покрывало. На комоде возвышались вазы и пара подсвечников с толстыми витыми свечами. На стене висели фотографии детей и внуков хозяйки.

Отыскав коробок со спичками, мальчик зажёг свечи. И не для того, чтобы лучше видеть, а чтобы почтить, как ему казалось, память старушки.

Потом он подошёл к ней, закрыл ей глаза, сложил на груди руки и откинул со лба седые, редкие волосы.

Он и думать забыл бояться. И был лишь глубоко опечален тем, что ей пришлось на старости лет коротать свои дни в тоске и одиночестве. И пусть хотя бы эту последнюю ночь она будет не одна. Он останется с ней…

И вдруг Нильс подумал об отце с матушкой: «Неужто родители могут так тосковать по своим детям?! Вот уж не знал! Неужто, когда дети уезжают, им кажется, будто жизнь их кончена? Неужто и у нас дома так же тоскуют по мне, как эта старушка тосковала по своим?!»

Он боялся этому поверить. Разве он стоит того, чтобы кто-то стал по нему тосковать? Но ведь он может стать другим!..

Со стен горницы серьёзно и неулыбчиво, какими-то незрячими глазами смотрели дети и внуки хозяйки – щеголеватые крепкие мужчины, невесты в подвенечных уборах, одетые в белое дети.

– Бедняги! – обратился к ним Нильс. – Ваша матушка померла, и теперь ничем не исправить то, что вы от неё уехали. Но моя-то матушка жива!..

Оборвав свою мысль, он кивнул самому себе и заулыбался.

– Моя матушка жива! – повторил он. – И батюшка, и матушка мои – оба живы!