Поскольку машины делают мускульную силу излишней, они становятся средством для того, чтобы применять рабочих без мускульной силы или с недостаточным физическим развитием, но с более гибкими членами. Поэтому женский и детский труд был первым словом капиталистического применения машин! Таким образом, это мощное средство замещения труда и рабочих немедленно превратилось в средство увеличивать число наемных рабочих, подчиняя непосредственному господству капитала всех членов рабочей семьи без различия пола и возраста. Принудительный труд на капиталиста не только захватил время детских игр, но овладел и временем свободного труда в домашнем кругу, в установленных нравами пределах, для нужд самой семьи[32].
Стоимость рабочей силы мы определили рабочим временем, необходимым для существования не только отдельного взрослого рабочего, но и рабочей семьи. Привлекая к работе машины, понижают стоимость рабочей силы мужчины. Быть может, купля семьи, раздробленной на 4 рабочие силы, стоит дороже, чем раньше стоила купля рабочей силы одного только главы семьи, но зато теперь 4 рабочих дня заступают место одного. Для существования одной семьи теперь четверо должны доставлять капиталу не только труд, но и прибавочный труд. В 1845 г. один английский писатель сообщал: «Количественное возрастание рабочих было велико благодаря усиливающейся замене труда мужчин трудом женщин и особенно труда взрослых трудом малолетних. Три девочки 13-летнего возраста, с заработной платой от 6 до 8 шилл. в неделю, заменяют взрослого мужчину, плата которого колеблется от 18 до 45 шилл.». Так как без некоторых функций семьи, например присматривания за детьми и кормления их, невозможно совсем обойтись, то матерям, отнятым капиталом, приходится так или иначе нанимать заместителей. Работы, которых требует потребление семьи, например шитье, починку и т. д., приходится заменять покупкой готовых товаров. Следовательно, уменьшению затраты домашнего труда соответствует увеличение денежных затрат. Поэтому издержки производства рабочей семьи возрастают и уравновешивают увеличение дохода. К этому присоединяется то обстоятельство, что делаются невозможными экономия и целесообразность в пользовании средствами существования и в их приготовлении[33].
Изменяется и форма договора между рабочими и капиталистами, с тех пор как капитал начинает покупать незрелых и полузрелых. Раньше рабочий продавал свою собственную рабочую силу, которой он располагал как формально свободная личность. Теперь он продает жену и детей. Он становится работорговцем. Спрос на детский труд часто и по форме приближается к тому спросу на негров-рабов, образчики которого мы привыкли встречать в объявлениях американских газет. Даже самые последние (1864–1866) отчеты Комиссии по детскому труду отмечают поистине возмутительные и чисто рабовладельческие черты в отношении рабочих-родителей к барышничеству детьми.
Последствием вызванного таким образом разложения семейной жизни является колоссальная смертность детей рабочих в первые годы их жизни. В Англии существует 16 регистрационных округов, в которых на 100 000 родившихся живыми детей до одного года приходится в среднем выводе только 9000 смертных случаев в год (в одном округе всего 7047):
в Гу, Вольфергэмптоне, Эштон-андер-Лайне и Престоне – от 24 000 до 25 000; в Ноттингеме, Стокпорте и Бредфорде – от 25 000 до 26 000; в Уисбиче – 26 000; в Манчестере – 26 125[34]. Как показало официальное санитарное исследование в 1861 г., причиной высокой смертности грудных младенцев являются, оставляя в стороне местные условия, главным образом занятие матерей вне дома и вытекающие отсюда недостаток попечения о детях, плохое обращение с ними, между прочим несоответствующее или недостаточное питание, кормление препаратами опия и т. д.; к этому присоединяется противоестественное отчуждение матерей от своих детей, а за ним – и преднамеренное недокармливание и отравление. Напротив, в таких земледельческих округах, «где женщины наименее заняты, процент смертности (грудных младенцев) наименьший»[35].
Моральное искалечение, вытекающее из капиталистической эксплуатации женского и детского труда, с такой исчерпывающей полнотой описано Ф. Энгельсом в его «Положении рабочего класса в Англии» и другими писателями, что я здесь ограничиваюсь простым напоминанием об этом. Интеллектуальное же одичание, искусственно производимое превращение незрелых людей в простые машины для фабрикации прибавочной стоимости, – его легко отличить от того первобытного невежества, которое оставляет ум невозделанным, не причиняя вреда его способности к развитию, его естественному плодородию, – это одичание заставило наконец даже английский парламент провозгласить начальное образование обязательным условием найма детей до 14-летнего возраста во всех отраслях промышленности, подчиненных фабричному законодательству. Дух капиталистического производства ясно обнаруживается в неряшливой редакции в фабричных законах так называемых пунктов о воспитании, в отсутствии того административного наблюдения, без которого это обязательное обучение в большинстве случаев становится иллюзорным, в оппозиции фабрикантов даже против такого закона об обучении и в их увертках и уловках, которые служат для обхода его на практике. 30 июня 1857 г. английский фабричный инспектор Леонард Горнер сообщал в своем отчете: «Обвинять приходится только законодательную власть, потому что она издала фиктивный закон, который, заботясь для виду о воспитании детей, не содержит ни одного постановления, обеспечивающего достижение этой цели. Он ничего не постановляет, кроме того, что дети на определенное число часов (3 часа) в день должны быть заперты в четырех стенах помещения, именуемого школой, и что хозяин детей еженедельно должен получать удостоверение в исполнении этого от лица, которое подписывается учителем или учительницей». До издания в 1844 г. исправленного фабричного закона нередко встречались удостоверения о посещении школы, которые учитель или учительница подписывали крестом, потому что сами они не умели писать. «Однако, – писал Л. Горнер 31 октября 1856 г., – не только в таких жалких вертепах дети получают школьные удостоверения, хотя никакого обучения здесь нет; существует много школ с достаточно подготовленными учителями, но почти все труды последних разбиваются об умопомрачительное смешение детей всех возрастов начиная с трехлетнего. Доход учителя, в лучшем случае нищенский, всецело зависит от числа пенсов, а их получается тем больше, чем больше удается набить детей в комнату. К этому присоединяется скудная школьная обстановка, недостаток книг и других учебных пособий и удручающее действие спертого и отвратительного воздуха на самих бедных детей. Я бывал во многих таких школах, причем я видел целые ряды детей, которые абсолютно ничего не делали; и это удостоверяется как посещение школы, и такие дети фигурируют в официальной статистике как получившие образование». Примером того, как капитал надувает закон, может служить еще следующая выдержка из отчета английского фабричного инспектора А. Редгрэва от 30 июня 1857 г. Согласно постановлениям закона относительно ситцепечатных и тому подобных заведений, «каждый ребенок перед поступлением в такое печатное заведение должен посещать школу по меньшей мере 30 дней и не меньше 150 часов в течение 6 месяцев, непосредственно предшествующих его поступлению. Во время своей работы в печатном заведении он также должен посещать школу в течение 30 дней или 150 часов через одно полугодие в продолжение другого… Посещение школы должно происходить между 8 часами утра и 6 часами вечера. Никакое посещение, продолжавшееся менее 2 1/2 часа или излишек над 5 часами в день не должны идти в счет упомянутых 150 часов». Как же проводил капитал эти постановления закона? «При обыкновенных обстоятельствах дети посещают школу утром и вечером в течение 30 дней, по 5 часов в день, и по истечении 30 дней, достигнув указанной суммы в 150 часов, покончив со своей книгой, как выражаются они сами, они опять возвращаются в заведение, опять остаются в нем 6 месяцев, пока не наступит новый срок платежа – срок посещения школы, – и опять остаются в школе, до тех пор пока снова не покончат со своей книгой… Очень многие дети, посещавшие школу указанные 150 часов, при возвращении в нее после шестимесячного пребывания в печатном заведении должны все начинать сначала… Они, конечно, забывают все, что приобрели в предыдущее посещение школы. В других ситцепечатных заведениях посещение школы поставлено в полную зависимость от хода дел на фабрике, от ее потребностей. Требуемое количество часов за каждый полугодичный период разом пополняется присчитыванием 3–5-часовых посещений, которые распределяются на время, быть может, более полугодия. Например, в один день школа посещается с 8 до 11 часов утра, в другой день с 1 до 4 часов вечера, и, после того как ребенок несколько дней не являлся, он вдруг снова приходит на время с 3 до 6 часов вечера; затем он, быть может, приходит 3 или 4 дня или целую неделю кряду, потом опять исчезает недели на 3 или на целый месяц и возвращается на несколько часов в бросовые дни, когда предприниматель случайно в нем не нуждается; таким-то образом ребенка, так сказать, швыряют (byftet) то туда, то сюда, из школы на фабрику, с фабрики в школу, пока не наберется сумма в 150 часов».
Присоединяя подавляющее количество детей и женщин к рабочему персоналу, машина сламывает наконец сопротивление, которое мужчина-рабочий в мануфактуре еще оказывал деспотии капитала.
Если машина является наиболее могущественным средством для того, чтобы увеличить производительность труда, т. е. сократить рабочее время, необходимое для производства товаров, то как носительница капитала она становится могущественным средством для того, чтобы удлинять рабочий день дальше всех естественных пределов. Она создает, с одной стороны, новые условия, позволяющие капиталу дать полную волю этой своей постоянной тенденции; с другой стороны – новые мотивы, обостряющие его неутолимую жажду чужого труда.
Машина движется сама собой, ее движение и деятельность независимы от рабочего. Она могла бы продолжать свое движение непрерывно, если бы не встречала препятствия в виде физической слабости и своеволия своих помощников-людей. Поэтому стремлением капитала является возможно более полное преодоление этого сопротивления. Последнее и без того ослабляется кажущейся легкостью работы при машине и большей податливостью, покорностью женщин и детей.
Чем дольше находится в работе машина, тем больше масса вырабатываемых ею товаров и тем меньше та часть стоимости, которую она присоединяет к каждому отдельному товару. Это достаточное основание для капитала к возможному удлинению времени ее работы в течение каждого отдельного дня.
Снашивание машин отнюдь не с математической точностью соответствует времени пользования ею. Но даже если бы это было и так, то машина, которая служит ежедневно по 16 часов в течение 7 1/2 года, работает не менее и присоединяет к общему продукту такую же стоимость, как та же самая машина, если она служит 15 лет всего по 8 часов ежедневно. Но в первом случае стоимость машины превратилась бы в деньги вдвое быстрее, чем во втором, и капиталист поглотил бы в первом случае столько же прибавочного труда в 7 1/2 года, сколько во втором – в 15 лет.
Машина изнашивается не только от употребления, но и тогда, когда стоит, подобно тому как меч от бездействия ржавеет в ножнах. В последнем случае она делается добычей стихий, и такого рода снашивание до некоторой степени обратно пропорционально ее употреблению: чем дольше она бездействует, тем больше страдает от стихий.
Но, кроме материального снашивания, машина подвергается, так сказать, и моральному снашиванию. Она утрачивает меновую стоимость, по мере того как машины такой же конструкции начинают изготовляться дешевле или лучшие машины вступают с ней в конкуренцию. В обоих случаях, как бы нова и жизнеспособна ни была машина, ее стоимость определяется уже не тем рабочим временем, которое фактически овеществлено в ней, а тем, которое необходимо теперь для производства такой же или лучшей машины. Поэтому она более или менее утрачивает свою стоимость. Чем быстрее ее общая стоимость переносится на продукт, чем скорее она используется, тем меньше опасность этого морального снашивания, а чем длиннее рабочий день, тем скорее она используется. Когда машины впервые вводятся в какую-либо отрасль производства, то один за другим следуют все новые и новые методы удешевленного их производства и новые усовершенствования, охватывающие не только отдельные части или аппараты, но весь механизм в целом. Поэтому в первый период жизни машины этот особенный мотив к удлинению рабочего дня действует с наибольшею силой[36].
Если капиталист хочет применить двойное количество рабочих и извлекать из них прибавочную стоимость, не удлиняя рабочего дня, то он должен удвоить капитал, вложенный в машины и здания, так же точно, как и вложенный в сырой материал, вспомогательные вещества и т. д. С удлинением рабочего дня масштаб производства увеличивается, между тем как часть капитала, затраченная на машины и постройки, остается без изменения. Конечно, это явление в большей или меньшей мере наблюдается вообще при всяком удлинении рабочего дня, но в случае применения машин оно имеет более решающее значение, потому что при этом часть капитала, превращаемая в средства труда, вообще играет наибольшую роль. «Когда земледелец, – поучал в 1837 г. Ашворт, английский хлопчатобумажный магнат, профессора политической экономии Нассау В. Сениора, – когда земледелец бросает свой заступ, он делает бесполезным на это время капитал в 18 пенсов (около 7 коп.). Когда один из наших людей (т. е. из фабричных рабочих) оставляет фабрику, он делает бесполезным капитал, который стоил 100 000 ф. ст. (около 1 млн руб.)». Подумайте только! Сделать «бесполезным», хотя бы только на одно мгновение, капитал, который стоил 100 000 ф. ст.!.. Да, это вопиющее дело, если кто-либо из наших людей вообще когда-нибудь покидает фабрику! Постоянно возрастающие размеры машин делают «желательным», – полагает наученный Ашвортом Сениор, – постоянно прогрессирующее удлинение рабочего дня.
При первых и еще разрозненных опытах введения машин в какой-либо отрасли производства общественная стоимость механического (машинного) продукта стоит выше его индивидуальной стоимости, – иными словами, механический продукт требует меньше труда, чем продукт конкурирующих предприятий, которые работают еще без машины; стоимость же определяется «общественно необходимым» трудом, т. е. в данном случае большим количеством труда, необходимого без применения машин. Вследствие этого механический продукт может быть продаваем гораздо выше своей собственной стоимости. Поэтому в течение такого переходного периода, пока машинное производство сохраняет своего рода монопольное положение, прибыли достигают чрезвычайных размеров и капиталист стремится как можно основательнее использовать этот «медовый месяц» посредством наивозможного удлинения рабочего дня. Большой барыш обостряет неутолимую жажду еще большего барыша.
Этой сверхприбыли наступает конец, как только машина приобретает в той же отрасли производства всеобщее распространение, и тогда начинает обнаруживать свое действие тот закон, что прибавочная стоимость происходит не от тех рабочих сил, которые капиталист заместил посредством машины, а, наоборот, от тех, которые он при ней применяет. Прибавочная стоимость происходит только от переменной части капитала, т. е. от живого труда; поэтому она должна быть тем больше, чем больше живого труда применяет капитал, и с сокращением живого труда она должна уменьшаться. Но цель машины как раз и состоит в вытеснении и замещении живого труда. Машина повышает производительность труда, она удешевляет продукт, производя его сокращенной затратой труда, тем самым она сокращает издержки на поддержание жизни, а следовательно, и стоимость рабочей силы. Но всего этого она достигает только таким способом, что уменьшает число рабочих, применяемых капиталом данной величины, – иными словами, тем, что часть капитала, который раньше был переменным (т. е. оплачивал живую рабочую силу) она превращает в машины, т. е. в постоянный капитал, не производящий никакой прибавочной стоимости.
Покажем это на примере. Пусть капитал, равный 100 (например, 100 000 руб.), перед введением машины употреблялся на 40 % для закупки орудий и сырья, а на 60 % его величины нанимались рабочие. Но вот появляется машина и утраивает производительность. Теперь только 20 % капитала будут употребляться на оплату рабочих, две трети занятых до того рабочих будут отпущены, а капитал, требовавшийся до того для их оплаты, служит теперь для закупки машины и возросшей массы сырья, перерабатываемого машиной.
Невозможно, однако, из сокращенного количества рабочих выжать столько же прибавочной стоимости, как из прежнего: например, из двух рабочих – столько же, сколько из 24. Если каждый из 24 рабочих на каждые 12 часов дает всего один час прибавочного труда, то вместе они дадут 24 часа прибавочного труда, между тем как весь труд двух рабочих составляет всего 24 часа. Таким образом, в капиталистическом применении машин (т. е. в применении их к производству прибавочной стоимости) заключается внутреннее противоречие. Оно может, с одной стороны, повысить прибавочную стоимость с помощью понижения стоимости рабочей силы только тем, что, с другой стороны, уменьшает ее путем сокращения числа занятых рабочих. Именно это противоречие и толкает капитал совершенно бессознательно к сильнейшему удлинению рабочего дня, для того чтобы уравновесить сокращение числа рабочих увеличением прибавочной стоимости, доставляемой каждым из них.
Так капиталистическое применение машин создает, с одной стороны, новые могущественные мотивы к безмерному удлинению рабочего дня и революционизирует самый способ труда и строй общественного рабочего организма таким образом, что сламывает всякое сопротивление этой тенденции к удлинению рабочего дня; с другой стороны, оно производит – отчасти захватывая женщин и детей, отчасти оставляя без работы рабочих, вытесненных машинами, – избыточное рабочее население, вынужденное подчиняться законам, которые диктует ему капитал. Отсюда то замечательное явление в истории современной промышленности, что машина ниспровергает все моральные и естественные границы рабочего дня. Отсюда же и то поразительное противоречие, что самое мощное средство для сокращения рабочего времени превращается в надежнейшее средство для того, чтобы все время жизни рабочего и его семьи обратить в рабочее время, предоставляемое капиталу для увеличения его стоимости. Со времени возникновения крупной промышленности[37] в последней трети XVIII в. начинается стремительное, напоминающее лавину, опрокидывающее все преграды движение за удлинение рабочего дня. Всякие пределы, которые ставятся нравами и природой, возрастом и полом, сменою дня и ночи, были разрушены. Даже понятия о дне и ночи сделались настолько расплывчатыми, что один английский судья еще в 1860 г. должен был проявить поистине талмудистскую мудрость, для того чтобы разъяснить в порядке судебного решения, что такое день и что такое ночь. Капитал справлял свои оргии.
«Факт тот, что до закона 1833 г. дети и подростки вынуждались работать всю ночь, весь день или же и день и ночь по произволу» (Отчет английских фабричных инспекторов от 30 апреля 1860 г. С. 51).
Приглядимся теперь[38] к некоторым отраслям производства, в которых высасывание рабочей силы или и сейчас еще (1863–1865) ничем не стеснено, или не было ничем стеснено еще совершенно недавно.
«Господин Броутон, мировой судья, заявил в качестве председателя митинга, состоявшегося в ноттингемском городском помещении 14 января 1860 года, что среди той части городского населения, которая занята в кружевном производстве, царствует такая степень нищеты и лишений, которая совершенно неизвестна всему остальному цивилизованному миру… В 2, 3, 4 часа утра 9–10-летних детей отрывают от их грязных постелей и принуждают за одно жалкое пропитание работать до 10, 11, 12 часов ночи, благодаря чему члены их отказываются служить, тело сохнет, черты лица приобретают тупое выражение и все существо цепенеет в немой неподвижности, один вид которой приводит в ужас. Что сказать о городе, созывающем публичный митинг с целью ходатайствовать о том, чтобы рабочее время мужчины было ограничено 18 часами в сутки!» (из лондонской газеты «Daily Telegraph» от 14 января 1884 г.).
Гончарное производство (pottery) Стаффордшира в течение последних 22 лет (перед 1860 г.) послужило предметом трех парламентских исследований. Мы извлечем из отчетов 1860 и 1863 гг. некоторые свидетельские показания самих подвергавшихся эксплуатации детей. По положению детей можно сделать заключение о положении взрослых, особенно девушек и женщин, да еще в такой отрасли промышленности, в сравнение с которой бумагопрядение и т. п. могут показаться весьма приятным и здоровым занятием.
Вильгельм Вуд, девяти лет, «начал работать, когда ему было 7 лет и 10 месяцев». Сначала он относил в сушильню изготовленный товар в формах и затем приносил обратно пустые формы. Он приходит ежедневно в продолжение всей недели в 6 часов утра и кончает приблизительно в 9 часов вечера. «Я всю неделю работаю ежедневно до 9 часов вечера. Так было, например, в продолжение последних 7–8 недель». Итак, пятнадцать часов труда для девятилетнего ребенка! Дж. Мере, двенадцатилетний мальчик, показывает: «Я отношу формы и верчу колесо. Я прихожу в 6 часов, иногда в 4 часа утра. Я работал всю последнюю ночь до 8 часов сегодняшнего утра. Я не ложился с предпоследней ночи. Кроме меня, работало 8 или 9 других мальчиков всю последнюю ночь напролет. За исключением одного, все опять пришли сегодня утром. Я получаю 3 шилл. 6 пенсов в неделю. Мне ничего не прибавляют, когда я работаю без перерыва всю ночь. На последней неделе я проработал две ночи».
По заявлению доктора Гринго, продолжительность жизни в гончарных округах Сток-на-Тренте и Вулстэнтон чрезвычайно мала. Несмотря на то что из мужского населения старше 20-летнего возраста в обоих округах менее одной трети занято гончарным производством, на гончаров в первом округе приходится более половины, а во втором – около 2/5 общего числа смертных случаев, и это вследствие грудных болезней. Доктор Бутройд, врач, практикующий в Гэнли, заявляет: «Каждое последующее поколение гончаров отличается меньшим ростом и более слабым сложением, чем предыдущее». Точно так же другой врач, г-н Мак-Бин, говорит: «С того времени как я начал практиковать среди гончаров, бросающееся в глаза вырождение этого класса находит себе выражение в ускоряющемся уменьшении роста и веса». Показания эти взяты из отчета доктора Гринго от 1860 г. (Третий отчет об общественном здравии. С. 102, 104, 105).
Мы заимствуем из отчета членов комиссии 1863 г. следующее: Доктор Дж. Т. Арледж, главный врач больницы Северного Стаффордшира, говорит: «Как класс гончары, мужчины и женщины… представляют вырождающееся население как в физическом, так и в моральном отношении. Они обыкновенно низкорослы, отличаются плохим сложением и часто страдают искривлением грудной клетки. Они стареют преждевременно и недолговечны; флегматичные и малокровные, они обнаруживают слабость своего сложения упорными приступами диспепсии, нарушениями в деятельности печени и почек и ревматизмом. Но главным образом они подвержены грудным заболеваниям: воспалению легких, чахотке, бронхиту и астме. Одна форма этой последней специально свойственна им и известна под названием астмы горшечников или чахотки горшечников. Золотухой, поражающей железы, кости и другие части тела, страдает более двух третей гончаров. Если вырождение населения этого округа не достигает еще больших размеров, то это объясняется исключительно притоком новых элементов из соседних деревенских округов и браками с более здоровым населением». Г-н Чарльз Пирсон, незадолго перед тем врач той же больницы, сообщает в одном письме члену комиссии Лонджу между прочим следующее: «Я могу говорить только на основании личных наблюдений, а не статистических данных, но я могу вас уверить, что во мне снова и снова закипало негодование при виде этих несчастных детей, здоровье которых приносится в жертву алчности их родителей и работодателей». Он перечисляет причины заболеваний среди гончаров и самой главной из них признает «длинный рабочий день». Сказанное здесь о гончарном производстве Англии относится и к гончарному производству Шотландии.
Мануфактура зажигательных спичек ведет свое начало с 1833 г., со времени изобретения способа прикреплять фосфор к спичке. С 1845 г. она стала быстро развиваться в Англии и из густонаселенных частей Лондона распространилась в особенности на Манчестер, Бирмингем, Бристоль, Норвич, Ньюкасл, Глазго, всюду разнося с собой и судорожное сжатие челюстей, которое один венский врач еще в 1845 г. определил как специфическую болезнь рабочих, занятых в спичечном производстве. Половина рабочих – дети моложе 13-летнего возраста и подростки моложе 18 лет. Эта мануфактура настолько известна своим вредным влиянием на здоровье рабочих и отвратительными условиями, что только самая несчастная часть рабочего класса, полуголодные вдовы и т. д., поставляет для нее детей – «оборванных, чуть не умирающих с голоду, безответных, лишенных всякого воспитания детей». Из тех свидетелей, которых выслушал член комиссии Уайт (1863), 270 не достигли 18-летнего возраста, 50 были моложе 10 лет, 10 были всего 8 лет и 5 всего 6 лет от роду. Рабочий день, продолжительность которого колеблется между 12 и 14–15 часами, ночной труд, отсутствие определенного времени для еды, причем приходится есть по большей части в мастерских, отравленных фосфором. Данте нашел бы, что все самые ужасные картины ада, нарисованные его фантазией, превзойдены в этой отрасли мануфактуры.
На фабрике обоев более грубые сорта печатаются машинами, более тонкие – ручным способом. Наибольшее оживление производства приходится на время от начала октября до конца апреля. В продолжение этого периода работа часто продолжается, и притом почти без перерыва, от 6 часов до 10 часов вечера и позднее, до глубокой ночи.
Г. Эпсден показывает: «Когда моему мальчугану было 7 лет, я ежедневно носил его туда и обратно на спине по снегу, и он работал обыкновенно по 16 часов!.. Часто я становился на колени, чтобы накормить его, пока он стоял у машины, так как ему нельзя было ни уйти от нее, ни остановить ее». Смит, компаньон и управляющий одной манчестерской фабрики: «Мы (он разумеет те „руки“, которые на „нас“ работают) работаем без перерыва для еды, и таким образом 10 1/2-часовой рабочий день заканчивается, собственно, в 4 1/2 часа вечера, а все дальнейшее представляет сверхурочные работы». (Интересно было бы знать, неужели же и господин Смит ни разу не ест в продолжение 10 1/2 часа?) «Мы (все тот же Смит) редко оканчиваем ранее 6 часов вечера. Дети и взрослые (152 детей и подростков младше 18-летнего возраста и 140 взрослых) одинаково работали в продолжение последних 18 месяцев в среднем самое меньшее по 7 дней и 5 часов в неделю, или по 78 1/2 часа. Для 6 недель, закончившихся 2 мая этого года (1863), средний вывод был выше 8 дней, или 84 часов в неделю»! И все-таки этот самый господин Смит с улыбкой прибавляет: «Машинный труд легок». А фабриканты, применяющие ручную набойку, говорят: «Ручной труд здоровее машинного». В общем, господа фабриканты с негодованием высказываются против предложения «останавливать машины, по крайней мере во время еды».
В январе 1866 г. перед лондонским Grand Jury[39] предстали три железнодорожных рабочих: кондуктор пассажирских поездов, машинист и сигнальщик. Большая железнодорожная катастрофа транспортировала сотни пассажиров на тот свет. Причиной крушения поезда послужила небрежность железнодорожных рабочих. Они единогласно заявляют перед лицом присяжных заседателей, что 10–12 лет назад их работа продолжалась всего 8 часов в сутки. В течение же последних 5–6 лет рабочее время довели до 14, 18 и 20 часов, а при особенно большом наплыве пассажиров, например в разгар сезона экскурсий, оно часто продолжается без перерыва 40–50 часов. Но они обыкновенные люди, а не циклопы. В известный момент рабочая сила их отказывается служить. Они впадают в состояние оцепенения, мозг их перестает работать, глаза – видеть. В высокой степени уважаемый британский присяжный отвечает на эти показания приговором, предающим их дальнейшему суду за убийство, и в дополнительном пункте мягко выражает благочестивое пожелание, чтобы господа магнаты от железнодорожного капитала в будущем проявляли большую щедрость при покупке необходимого количества «рабочих сил» и обнаруживали большее «воздержание», или «самоотречение», или «бережливость» при высасывании покупаемой рабочей силы[40]. Из пестрой толпы рабочих всех профессий мы возьмем две фигуры: модистку и кузнеца; разительный контраст между ними лучше всего доказывает, что перед лицом капитала все люди равны.
В последнюю неделю 1863 г. все лондонские газеты поместили заметку под «сенсационным» заглавием: «Смерть исключительно от чрезмерной работы». Дело шло о смерти двадцатилетней модистки Мери Анны Уокли, работавшей в весьма почтенной придворной модной мастерской, которую эксплуатировала одна дама с симпатичным именем Элиза. Здесь вновь раскрылась старая, часто повторяющаяся история[41] о том, как эти девушки работают в среднем по 16 1/2 часа в сутки, а в сезон часто бывают заняты 30 часов без перерыва, причем изменяющая им «рабочая сила» поддерживается время от времени приемами хереса, портвейна и кофе. Был как раз разгар сезона. Предстояло приготовить благородным леди роскошные наряды для бала в честь только что импортированной принцессы Уэльской. Мери Анна Уокли проработала без перерыва 26 1/2 часа вместе с 60 другими девушками, по 30 человек в комнате, едва ли дававшей 1/8 необходимого кубического содержания воздуха, причем спать им приходилось по две на одной постели в одной из тех вонючих конур, в которых спальня отгораживается посредством дощатых переборок. И это была одна из лучших модных мастерских Лондона. Мери Анна Уокли заболела в пятницу, а умерла в воскресенье, не потрудившись даже, к великому изумлению госпожи Элизы, закончить последнее бальное платье. Врач господин Кейс, призванный слишком поздно к ее смертному одру, в следующих сухих выражениях давал показания перед Coroner’s Jury (судом по осмотру трупов): «Мери Анна Уокли умерла вследствие чрезмерно продолжительного труда в переполненной мастерской и вследствие того, что она спала в слишком тесной, плохо вентилированной спальне». Чтобы дать врачу урок хорошего обращения, Coroner’s Jury в ответ на его показания заявил: «Скончавшаяся умерла от удара, но есть основание опасаться, что ее смерть могла быть ускорена чрезмерным трудом в переполненной мастерской и т. д.».
О положении модисток доктор Ричардсон, главный врач одной лондонской больницы, говорил тогда: «Различные швеи: модистки, портнихи, белошвейки осуждены на троякого рода бедствия: чрезмерный труд, недостаток воздуха и недостаток питания, расстройство пищеварения. Несчастие этого промысла заключается в том, что он монополизирован, в особенности – в столице, какими-нибудь 26 капиталистами. Их власть чувствует на себе весь этот класс работниц. Если портнихе удалось приобрести хотя бы небольшой круг заказчиц, то конкуренция принуждает ее убиваться дома на работе, чтобы сохранить этих заказчиц, и таким же чрезмерным трудом она должна по необходимости мучить своих помощниц. Если ее предприятие не пойдет или если ей не удастся устроиться самостоятельно, она обращается к какому-нибудь заведению, где работать приходится не меньше, но зато заработок вернее. Таким образом, она превращается в настоящую рабу, которую бросает туда и сюда малейшая общественная волна; то она умирает с голода дома в маленькой комнатенке или близка к голодовке; то опять работает по 15, 16, а то и 18 часов в сутки в таком воздухе, которым едва можно дышать, и питается пищей, которая, если бы она даже была хороша, не переваривается организмом вследствие отсутствия свежего воздуха». Вот какими жертвами питается чахотка, которая есть не что иное, как болезнь вследствие плохого воздуха (д-р Ричардсон. Работа и переутомление // Social Science Review. 1863. 18 июля).
Д-р Ричардсон продолжает: «Зарабатываться до смерти – вот что стоит в порядке дня не только в модных мастерских, но в тысяче мест, вернее, во всяком месте, где дела идут хорошо… Да будет нам позволено привести в пример кузнеца. Если верить поэтам, то нет на свете более сильного, жизнерадостного, веселого человека, чем кузнец. Он встает на заре и еще до восхода солнца выбивает искры; нет другого человека, который так ел бы, пил и спал, как он. Если принять во внимание только физические условия, то, при условии умеренного труда, положение кузнеца действительно одно из самых благоприятных. Но последуем за ним в город и взглянем на то бремя труда, которое взвалено на его сильные плечи, – взглянем на то место, которое он занимает в таблицах смертности нашей страны. В Марилебоне (один из самых больших городских кварталов Лондона) смертность кузнецов составляет 31 на 1000 ежегодно, что на 11 превышает среднюю смертность взрослых мужчин Англии. Занятие, представляющее почти инстинктивное искусство человека, само по себе безукоризненное, становится вследствие чрезмерного труда разрушительным для человека. Он может делать такое-то количество ударов молотом в день, такое-то количество шагов, совершать столько-то дыхательных движений, исполнять такую-то работу и прожить в среднем, скажем, 50 лет. Его принуждают делать больше на столько-то ударов, проходить на столько-то шагов больше, на столько-то учащать дыхание – и это в общей сложности увеличивает его жизненную задачу ежедневно на одну четверть. Он делает попытку в этом направлении, и в результате оказывается, что в продолжение ограниченного периода он действительно увеличивает производимую им работу на одну четверть и умирает в 37 лет вместо 50».
Безграничное удлинение рабочего дня, которое производят машины, находящиеся во власти капитала, приводит впоследствии к реакции со стороны общества, жизненным корням которого угрожает такая опасность, а вместе с тем и к законодательному установлению ограниченного нормального рабочего дня. На основе последнего в огромной мере повышается интенсивность труда.
Само собой разумеется, что по мере развития машин и накопления опыта в специальном классе машинных рабочих, естественно, увеличиваются скорость, а потому и интенсивность труда. Так, в Англии в течение полустолетия удлинение рабочего дня идет рука об руку с возрастанием интенсивности фабричного труда. Однако понятно, что при такой работе, которая не имеет характера преходящих пароксизмов лихорадочной деятельности, а совершается изо дня в день с повторяющимся, регулярным однообразием, неизбежно наступает поворотный момент, когда удлинение рабочего дня и интенсификация труда взаимно исключают друг друга, так что удлинение рабочего дня совместимо лишь с понижением степени интенсивности труда и, наоборот, повышение степени интенсивности – лишь с сокращением рабочего дня. Когда постепенное нарастание возмущения рабочего класса принудило государство силой своей власти сократить рабочее время, т. е. с того момента, когда раз навсегда сделалось невозможным увеличение производства прибавочной стоимости посредством удлинения рабочего дня, капитал со всею энергией и с полной сознательностью бросился на изыскание способов повысить прибавочную стоимость при помощи ускоренного развития машинной системы; притом уже не только посредством удешевления продукта и достигаемого таким путем понижения стоимости рабочей силы, но в то же время и посредством «интенсификации» труда, т. е. более резкого напряжения рабочей силы, так, чтобы за более короткий период времени производилось столько же и даже больше, чем раньше – за более продолжительный. Более интенсивный час десятичасового рабочего дня содержит теперь столько же или больше труда, т. е. затраченной рабочей силы, чем более пористый час двенадцатичасового рабочего дня. Поэтому его продукт имеет такую же или еще большую стоимость, чем продукт более пористых 1 1/5 часа. Не говоря уже о повышении прибавочной стоимости вследствие увеличения производительной силы труда, теперь, например, 3 1/3 часа прибавочного труда на 6 2/3 часа необходимого труда дают капиталисту такую же массу стоимости, как раньше 4 часа прибавочного труда на 8 часов необходимого труда.
Теперь спрашивается: как достигается повышение интенсивности труда?
Первое следствие сокращения рабочего дня основывается на том самоочевидном законе, согласно которому дееспособность рабочей силы обратно пропорциональна времени ее деятельности. Чем более короткое время рабочий трудится, тем интенсивнее он может работать. Поэтому, в известных границах, то, что теряется на продолжительности труда, выигрывается на его интенсивности. К тому же, чтобы рабочий действительно расходовал больше рабочей силы, капитал прилагает особые меры в виде метода оплаты, в особенности – в виде сдельной платы. В мануфактурах, например в гончарных заведениях, в которых машины не играют почти никакой роли или играют лишь незначительную роль, проведение фабричного закона с полной убедительностью показало, что простое сокращение рабочего дня поразительно увеличивает правильность, однородность, порядок, непрерывность и энергию труда (см. Отчет английских фабричных инспекторов от 31 октября 1865 г.). Однако казалось сомнительным, что такой же результат получится и на фабрике в собственном смысле, так как зависимость рабочего от непрерывного и однообразного движения машины давным-давно создала здесь самую строгую дисциплину. Поэтому, когда в 1844 г. обсуждался вопрос о сокращении рабочего дня ниже 12 часов, фабриканты почти единогласно заявили, что «их надсмотрщики в различных рабочих помещениях наблюдают за тем, чтобы руки не теряли ни минуты времени», что «степень бдительности и внимательности рабочих едва ли может быть повышена» и что, при одинаковой быстроте хода машин, «было бы бессмысленно в благоустроенных фабриках ожидать сколько-нибудь значительного результата от увеличения внимательности рабочих и т. д.» (Отчеты английских фабричных инспекторов за 1844 г., по 30 апреля 1845 г.). Это утверждение было опровергнуто опытами. Г-н Р. Гарднер ввел с 20 апреля 1844 г. на двух своих больших фабриках в Престоне 11-часовой рабочий день вместо 12-часового.
По истечении почти года обнаружился тот результат, что «при прежних издержках было получено прежнее количество продукта и что все рабочие в 11 часов зарабатывали ровно столько же, сколько раньше в 12 часов» (так как сдельная плата осталась без изменения, то размеры недельного заработка зависели от количества продукта). В ткацком отделении, где притом производились крайне различные сорта легких узорчатых материй, не произошло никаких перемен в объективных условиях производства. Результат был таков: «С 6 января до 20 апреля 1844 г. при 12-часовом рабочем дне средняя заработная плата для всех рабочих составляла 10 шилл. 1 1/2 пенса в неделю, а с 20 апреля по 29 июня 1844 г., при 11-часовом рабочем дне, 10 шилл. 3 1/2 пенса в неделю». В этом случае в 11 часов производилось больше, чем раньше в 12 часов, исключительно вследствие большей и равномернее распределявшейся работоспособности рабочих и вследствие лучшего использования их времени. В то время как они получали ту же самую заработную плату и выигрывали час досуга, капиталист получал прежнюю массу продуктов и сберегал издержки на уголь, газ и т. д. за один час. Такие же эксперименты и с таким же результатом были произведены на фабриках г-д Горрокса и Джексона (Отчеты английских фабричных инспекторов за 1844 г. С. 21). При этом моральный элемент играл значительную роль. «Мы, – заявили рабочие фабричному инспектору, – работаем с большим одушевлением, мы постоянно имеем в виду награду: возможность раньше уйти на ночь; бодрый и деятельный дух пронизает всю фабрику от самого юного помощника до самого старого рабочего, и мы теперь больше помогаем друг другу».
Когда сокращение рабочего дня проводится принудительно, т. е. в законодательном порядке, машина в распоряжении капитала становится объективным и систематически применяемым средством, для того чтобы выжать больше труда в течение данного времени. Это достигается двояким способом: увеличением скорости машины и увеличением размера механизма, который находится под контролем одного и того же рабочего, т. е. увеличением арены труда последнего. Усовершенствование паровой машины увеличивает число ударов ее поршня в минуту и в то же время, благодаря большому сбережению силы, дает возможность приводить в движение мотором прежних размеров более обширный механизм, причем потребление угля остается без изменения или даже понижается. Усовершенствование передаточного механизма уменьшает трение и – что так поразительно отличает современные машины от старых – низводит поперечник и вес больших и малых валов к постоянно уменьшающемуся минимуму. Наконец, усовершенствования рабочей машины, увеличивая ее скорость и расширяя деятельность, уменьшают ее объем – как наблюдается в примере с современным паровым ткацким станком, – или увеличивают вместе с корпусом объем и число его орудий – как в прядильной машине, – или посредством незаметных частичных изменений увеличивают подвижность этих орудий; так, например, в середине пятидесятых годов скорость веретен в selfacting mule (механической прялке) была увеличена таким образом на 1/5.
Сокращение рабочего дня до 12 часов относится в Англии к 1832 г. Уже в 1836 г. один английский фабрикант заявлял: «По сравнению с прежним временем труд на фабриках сильно возрос вследствие того, что значительно возросшая скорость машин требует от рабочего усиленного внимания и деятельности». В 1844 г. лорд Эшли привел в палате общин следующие документально обоснованные данные:
«Труд лиц, занятых на фабриках, в настоящее время втрое больше, чем при введении этих операций. Несомненно, машины выполнили работу, которая заместила жилы и мускулы миллионов людей, но они изумительно увеличили труд людей, которых они подчинили своему ужасному движению… Труд, заключающийся в том, чтобы в течение 12 часов следовать за двумя-тремя мюлями взад и вперед, при прядении пряжи № 40, давал в 1815 г. 8 миль ходьбы (около 12 верст, или 13 километров). В 1832 г. дистанция, которую в течение 12 часов приходилось пройти за двумя мюлями при прядении того же номера, составляла 20 миль (30 верст, или 32 километра), а часто и больше. В 1825 г. прядильщику приходилось сделать на каждом мюле 820 вытягиваний в 12 часов, что составляет общую сумму в 1640 вытягиваний за 12 часов. В 1832 г. прядильщик должен был сделать в течение своего двенадцатичасового рабочего дня 2200 вытягиваний на каждом мюле, итого 4400; в 1844 г. на каждом мюле – 2400, итого 4800; а в некоторых случаях требуется еще большая масса труда… Здесь у меня в руках другой документ 1842 г., показывающий, что труд прогрессивно увеличивается не только потому, что приходится проходить большее расстояние, но и потому, что количество производимых товаров увеличивается, между тем как число рук соответственно уменьшается; и, далее, потому, что теперь часто прядется худший хлопок, который требует больше труда… В чесальном отделении тоже произошло большое возрастание работы. Теперь одно лицо выполняет такую работу, которая раньше распределялась между двумя… В ткацком отделении, в котором занято огромное число лиц, по большей части женского пола, работа возросла за последние годы, вследствие увеличения скорости машин, на полные 10 %. В 1838 г. в неделю выпрядалось 18 000 (стренд), в 1843 г. это число повысилось до 21 000. В 1819 г. число ударов челнока при паровом ткацком станке составляло 60 в минуту, в 1842 г. оно составляло 140, что знаменует огромное возрастание труда».
Ввиду этой удивительной интенсивности, которой труд достиг уже в 1844 г. при господстве закона о 12-часовом рабочем дне, представлялось, что английские фабриканты имеют основания утверждать, что дальнейший прогресс в этом направлении невозможен и что всякое дальнейшее сокращение рабочего времени равнозначаще с уменьшением производства.
Обратимся, однако, к периоду после 1847 г., со времени введения в законодательном порядке 10-часового рабочего дня на английских хлопчатобумажных, шерстяных, шелковых и льняных фабриках.
«Скорость веретен на throstles возросла на 500, на mules – на 1000 оборотов в минуту, т. е. скорость веретен throstles, достигавшая в 1833 г. 4500 оборотов в минуту, составляет теперь (1862) 5000, а скорость веретен mules, достигавшая 5000, составляет теперь 6000 в минуту» (Отчет английских фабричных инспекторов от 31 октября 1862 г. С. 62). Дж. Насмит, знаменитый гражданский инженер из Патрикрофта, близ Манчестера, в одном письме к Леонарду Горнеру так говорил в 1852 г. об усовершенствованиях, произведенных в паровой машине между 1848 и 1852 г.: «Не подлежит никакому сомнению, что паровые машины прежнего веса (часто даже именно те же самые машины, с той только разницей, что в них сделаны современные усовершенствования) в среднем выполняют на 50 % больше работы, чем было прежде, и что во многих случаях те же самые машины, которые во времена предельной скорости 220 футов в минуту развивали 50 лошадиных сил, в настоящее время, при меньшем потреблении угля, развивают более 100 лошадиных сил… Современная паровая машина при прежнем числе номинальных лошадиных сил, вследствие усовершенствований в ее конструкции, уменьшения объема и изменений устройства парового котла и т. д., действует с большей силой, чем прежде… Поэтому, хотя теперь по отношению к номинальной лошадиной силе занято прежнее количество рук, число рук по отношению к рабочим машинам в настоящее время уменьшилось» (Отчет английских фабричных инспекторов от 31 октября 1856 г. С. 11). «Последние официальные статистические данные за 1856 год устанавливают тот факт, что фабричная система распространяется со стремительной быстротой, число рук по отношению к машинам сократилось, паровая машина вследствие экономии в силе и других усовершенствований приводит в движение машины большего веса и что увеличение количества продукта достигается вследствие усовершенствования рабочих машин, изменения методов фабрикации, увеличения скорости машин и многих других причин» (там же. С. 14–15). «Крупные усовершенствования, сделанные в машинах всякого рода, значительно повысили их производительную силу. Вне всякого сомнения, сокращение рабочего дня послужило… побуждением для этих усовершенствований. Эти усовершенствования и более интенсивное напряжение рабочего повели к тому, что в течение сокращенного (на 2 часа, или на 1/6) рабочего дня производится столько же продукта, как раньше в течение более долгого дня» (там же. С. 9, 10).
Как ни велик был прогресс английской промышленности в 8-летие 1848–1856 гг., при господстве 10-часового рабочего дня, в следующий шестилетний период 1856–1862 гг. он был далеко оставлен позади. Например, по шелковым фабрикам приведем следующие цифры.
Это означает:
увеличение числа веретен на 26,9 %;
увеличение числа станков на 15,6 %;
уменьшение числа рабочих на 7 %.
В фабриках сученой шерсти было в ходу:
в 1850 г. 875 830 веретен;
в 1856 г. 1 324 549 веретен – увеличение на 51,2 %;
в 1862 г. 1 289 172 веретен – уменьшение на 2,7 %.
Но если принять во внимание, что двойные веретена входят в счет 1856 г., но не входят в счет 1862 г., то окажется, что число веретен с 1856 г. оставалось почти неизменным. Напротив, скорость веретен и ткацких станков с 1850 г. во многих случаях удвоилась. Число паровых ткацких станков по фабрикам сученой шерсти приводим в следующих цифрах.
Итак, несмотря на значительное увеличение числа ткацких станков в 1862 г. по сравнению с 1856 г., общее число занятых рабочих уменьшилось, число же эксплуатируемых детей увеличилось (Отчет английских фабричных инспекторов от 31 октября 1862 г. С. 100, 130).
27 апреля 1863 г. член парламента Ферранд выступил в нижней палате со следующим заявлением: «Делегаты рабочих от 16 округов Ланкашира и Чешира, по поручению которых я говорю, сообщили мне, что вследствие усовершенствования машин труд на фабриках все возрастает. Раньше один рабочий с помощником обслуживал два ткацких станка, теперь один рабочий без помощников обслуживает три станка и очень нередко даже четыре и т. д. Как видно из сообщенных фактов, двенадцать часов труда втиснуты теперь менее чем в 10 рабочих часов. Поэтому само собой понятно, до каких огромных размеров увеличился за последние годы труд фабричных рабочих».
При современном паровом ткацком станке один ткач на 2 станках производит теперь (в 1867 г.) в 60 часов в неделю 26 кусков известного сорта ткани определенной длины и ширины, а раньше при старом паровом ткацком станке мог производить только 4. Издержки на тканье на один такой кусок уже в начале 1850-х гг. понизились с 2 шилл. 9 пенсов до 5 1/8 пенса.
5 января 1872 г. фабричный инспектор Редгрэв писал в «Журнале О-ва искусств»: «30 лет тому назад (в 1841 г.) от бумагопрядильщика с 3 помощниками требовалось наблюдение только за одной парой мюлей с 300–324 веретенами. Теперь (конец 1871 г.) с 5 помощниками он должен наблюдать за мюлями, число веретен которых составляет 2200, и производит по меньшей мере в семь раз больше пряжи, чем производил в 1841 г.».
Поэтому, хотя фабричные инспектора неустанно и с полным правом восхваляют благоприятные результаты законов 1844 и 1850 гг., однако они признают, что сокращение рабочего дня уже вызвало такую интенсивность труда, которая угрожает здоровью рабочих и, следовательно, разрушительно действует на саму рабочую силу. В большинстве хлопчатобумажных, шерстяных и шелковых фабрик истощающая возбужденность, необходимая для работы при машинах, движение которых за последние годы ускорилось до такой чрезвычайной степени, была, по-видимому, одной из причин того увеличения смертности от легочных болезней, которое раскрыл д-р Гринго в своем последнем замечательном отчете (Отчет английских фабричных инспекторов от 31 октября 1861 г. С. 25, 26).
Не подлежит никакому сомнению, что, когда законом у капитала раз навсегда отнята возможность удлинения рабочего дня, его тенденция вознаграждать себя за это систематическим повышением степени интенсивности труда и превращать всякое усовершенствование машин в средство усиленного высасывания рабочей силы скоро должна снова привести к тому поворотному пункту, на котором становится неизбежным новое сокращение рабочего времени.
При рассмотрении мануфактуры (не применяющей машин) мы видели, что она покоится еще целиком на личных способностях рабочего – на его искусстве в управлении инструментом; мы видели, как вследствие этого создалась среди рабочих иерархия, внутреннее неравенство. Мы видели далее, что различие между мануфактурой и машинным производством заключается как раз в том, что орудие, действующее на сырой материал, отнимается из рук рабочего и прикрепляется к телу машины, так что теперь уже на этой последней, а не на рабочем лежит забота о преобразовании сырого материала, рабочему же остается только следить за ходом машины. Таким образом, продуктивность орудия оказывается уже вне зависимости от индивидуальных границ человеческой рабочей силы. В мануфактуре длительность работы орудия, ее интенсивность, ловкость и сила таковы же, как у человека, владеющего им. В крупной же промышленности человека, наблюдающего за машиной, легко заменить другим, а орудие может работать и тогда, когда человек наконец должен поесть или поспать.
Таким образом, устраняется то техническое основание, на котором покоится разделение труда в мануфактуре. Поэтому вместо характеризующей последнюю иерархии специализированных рабочих на автоматической фабрике выступает тенденция к уравнению или нивелированию тех работ, которые должны выполняться помощниками машин; вместо искусственно порожденных различий между частичными рабочими приобретают перевес естественные различия возраста и пола. Хотя машина технически опрокидывает, таким образом, старую систему разделения труда, тем не менее последняя продолжает влачить свое существование на фабрике сначала в силу привычки, как традиция мануфактуры, а потом систематически воспроизводится и укрепляется капиталом в еще более отвратительной форме как средство эксплуатации рабочей силы. Пожизненная специальность – управлять частичным орудием превращается в пожизненную специальность – служить частичной машине. Машиной злоупотребляют для того, чтобы самого рабочего превратить с раннего детства в часть частичной машины. Таким образом не только значительно уменьшаются издержки, необходимые для воспроизводства его самого, но в то же время получает завершение и его беспомощная зависимость от фабрики в целом, следовательно, от капиталиста. Здесь, как и всегда, необходимо проводить различие между увеличением производительности, вытекающим из развития общественного процесса производства, и увеличением производительности, вытекающим из капиталистической эксплуатации этого развития.
В мануфактуре и ремесле рабочий заставляет орудие служить себе, на фабрике он служит машине. Там движение орудия труда исходит от него, здесь он должен следовать за его движением. В мануфактуре рабочие образуют члены одного живого механизма. На фабрике мертвый механизм существует независимо от них, и они присоединены к нему как живые придатки. «Унылое однообразие бесконечной муки труда, постоянно все снова и снова выполняющего один и тот же механический процесс, похоже на работу Сизифа; тяжесть труда, подобно скале, все снова и снова падает на истомленных рабочих» (Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии). Машинный труд, до крайности захватывая нервную систему, подавляет многостороннюю игру мускулов и отнимает у человека всякую возможность свободной физической и духовной деятельности. Даже облегчение труда становится источником пытки, потому что машина не рабочего освобождает от труда, а его труд от всякого содержания.
Отделение интеллектуальных сил процесса производства от ручного труда и превращение их во власть капитала над трудом получает свое завершение, как мы указывали уже раньше, в крупной промышленности, воздвигающейся на базисе машин. Частичное искусство отдельного машинного, подвергшегося опустошению рабочего исчезает, как ничтожная и не имеющая никакого значения деталь, перед наукой, перед колоссальными силами природы и перед общественным массовым трудом, воплощенными в системе машин и создающими вместе с последней власть «хозяина». А потому этот хозяин, в мозгу которого машины неразрывно срослись с его монополией на них, в случае столкновений с «руками» презрительно восклицает по их адресу: «Пусть фабричные рабочие не забывают того, что их труд представляет в действительности очень низкий сорт обученного труда; что никакой другой не усваивается легче и, принимая во внимание его качество, не оплачивается лучше; что никакого другого труда нельзя достать посредством столь краткого обучения, в столь короткое время и в таком изобилии. Машины хозяина фактически играют более важную роль в деле производства, чем труд и искусство рабочего, которому можно научить в 6 месяцев и которому может научиться всякий деревенский батрак»[44].
Техническое подчинение рабочего равномерному ходу машины и своеобразное сочетание трудового организма из индивидуумов обоего пола и самых различных возрастных ступеней создают на фабрике казарменную дисциплину, которая вырабатывается в совершенный фабричный режим и доводит до полного развития труд надзора, а вместе с тем и разделение рабочих на рабочих ручного труда и надсмотрщиков за трудом, на промышленных рядовых и промышленных унтер-офицеров. «Главная трудность на автоматической фабрике заключалась в дисциплине, необходимой для того, чтобы заставить людей отказаться от их привычной беспорядочности в труде и привести их к уподоблению неизменной регулярности крупного автомата». Но трудность была преодолена, дисциплина была установлена. Кнут надсмотрщика за рабами был заменен штрафной книгой надзирателя. Все наказания, естественно, сводятся к денежным штрафам и вычетам из заработной платы, и благодаря законодательному остроумию фабричных Ликургов нарушение их законов, пожалуй, еще прибыльнее для них, чем соблюдение. Об этом Ф. Энгельс пишет следующее («Положение рабочего класса в Англии»):
«Рабство, которым буржуазия сковала пролетариат, ни в чем не сказывается с такой ясностью, как в фабричной системе. Здесь юридически и фактически конец всякой свободе. Утром в 5 1/2 часа рабочий должен быть на фабрике; если он опаздывает на несколько минут, его штрафуют; если он опаздывает на 10 минут, его не пропускают до конца завтрака и плата за четверть дня у него потеряна. Он должен есть, пить и спать по команде… Деспотический звонок зовет его с постели, зовет от завтрака и обеда. А что сказать о самой фабрике? Фабрикант здесь – самодержавный законодатель. Он издает фабричные правила, как ему заблагорассудится; он изменяет и делает добавления к своему кодексу, как ему вздумается, и хотя бы он внес в кодекс полную бессмыслицу, суды говорят рабочему: так как вы добровольно согласились на этот договор, то вам необходимо теперь исполнять его… Этим рабочим суждено с девятилетнего возраста и до самой смерти жить под нравственной и физической палкой».
Мы отмечаем здесь только материальные условия, при которых совершается фабричный труд. Все органы чувств одинаково страдают от искусственно повышенной температуры, от воздуха, наполненного частицами сырого материала, от оглушительного шума и т. д., не говоря уже об опасности для жизни между тесно поставленными машинами, которые с правильностью времен года доставляют свои промышленные бюллетени убитых и раненых. Сбережение общественных средств производства, достигающее впервые на фабричной системе тепличной зрелости, в руках капитала превращается в систематический грабеж у рабочего, занятого процессом труда, всех условий, необходимых для жизни: пространства, воздуха, света, а также всех средств, защищающих рабочего от опасных для жизни или антигигиенических условий процесса производства, о приспособлениях же для удобства рабочего нечего и говорить. Законы для охраны от опасных машин оказали благотворное действие. «Но, – читаем мы в Отчете английских фабричных инспекторов от 31 октября 1866 г., – в настоящее время появились новые причины несчастных случаев, не существовавшие 20 лет назад, а именно – возросшая скорость машин. Колеса, валы, веретена и ткацкие станки приводятся теперь в движение с возросшей и постоянно возрастающей силой; пальцы должны быстрее и увереннее захватывать порванную нить, потому что медлительность и неуверенность принесет для них гибель… Большое число несчастных случаев вызвано стремлением рабочих быстрее закончить свою работу. Необходимо напомнить, что для фабрикантов в высшей степени важно держать свои машины в непрерывном ходу, т. е. непрерывно производить пряжу и ткани. Всякая остановка на одну минуту есть потеря не только двигательной силы, но и продукта. Поэтому надсмотрщики, заинтересованные в количестве продукта, подгоняют рабочих, чтобы машины не останавливались; да это не менее важно и для рабочих, если они оплачиваются по весу или поштучно. Поэтому, хотя на большинстве фабрик формально воспрещается чистить машины во время их хода, это на практике всегда так делается. Одна эта причина за последние 6 месяцев вызвала 906 несчастных случаев… Хотя чистка производится ежедневно, однако по субботам обыкновенно назначается основательная чистка машин, и она совершается по большей части во время хода машин… Эта операция не оплачивается, и потому рабочие стараются как можно быстрее покончить с нею. Поэтому число несчастных случаев в пятницу, в особенности же в субботу, много больше, чем в остальные рабочие дни. Для пятницы излишек несчастных случаев по сравнению со средним числом за первые 4 дня недели составляет около 12 %, для субботы излишек несчастных случаев над средней величиной за предыдущие 5 дней – 25 %; а если принять во внимание, что фабричный день по субботам составляет всего 7 1/2 часа, а в остальные рабочие дни – 10 1/2 часа, то излишек выразится в цифре более 65 %!»
Добавим к этому еще одну цитату из официального отчета фабричного инспектора Леонарда Горнера: «Я слышал, с какой непростительной легкостью отзываются фабриканты о некоторых несчастных случаях; например, утрата пальца – это пустяк. В действительности жизнь и все виды на будущее у рабочего настолько зависят от его пальцев, что такая потеря является для него в высшей степени серьезным событием. Слыша такую бессмысленную болтовню, я обращался с вопросом: „Представим, вам требуется добавочный рабочий, и к вам пришли два рабочих, оба во всех остальных отношениях одинаково хороши, но у одного нет большого или указательного пальца; на котором же вы остановитесь?“ Они без малейшего колебания высказывались за того, у которого все пальцы целы…»
Все же необходимо упомянуть, что на фабриках, которые уже давно подчинены фабричному закону с его принудительным ограничением рабочего времени и другими постановлениями, исчезли некоторые из прежних зол. Самое усовершенствование машин, дойдя до известного пункта, требует «усовершенствованного устройства фабричных зданий», что идет на пользу рабочим.
Борьба между капиталистом и наемным рабочим начинается с самого возникновения капиталистических отношений. Она свирепствует в течение всего мануфактурного периода.
Но в течение мануфактурного периода в разделении труда видят преимущественно средство заместить работу недостающих рабочих, а не вытеснять действительных рабочих. Если, например, говорят, что в Англии потребовалось бы 100 миллионов человек для того, чтобы при помощи старой прялки выпрядать тот хлопок, который теперь, при помощи машины, выпрядают 500 000 человек, то это, разумеется, вовсе не означает, что машина заняла место этих миллионов, которые на самом деле и не существовали. Напротив, если говорят, что паровой ткацкий станок выбросил в Англии 800 000 ткачей на мостовую, то речь идет о существовании известного числа рабочих, которые фактически были замещены или вытеснены машинами. Ремесленное производство, хотя и подвергшееся разложению, тем не менее оставалось основной формой в мануфактурный период. При относительно малом количестве городских рабочих, завещанных Средними веками, потребности новых колониальных рынков не могли быть удовлетворены, и мануфактуры в собственном смысле слова открыли тогда новые области производства сельскому населению, которое по мере разложения феодализма прогонялось с земли. Поэтому разделение труда и кооперация в мастерской больше обнаруживали тогда свою положительную сторону – повышение производительности занятых рабочих.
Напротив, выступив в виде машины, орудие труда тотчас же становится конкурентом самого рабочего. Самовозрастание стоимости капитала при помощи машин прямо пропорционально числу рабочих, у которых они разрушают условия существования. Когда и управление орудием переходит к машине, вместе с потребительною стоимостью рабочей силы погашается и ее меновая стоимость. Рабочий не находит себе покупателей, как вышедшие из обращения бумажные деньги. Часть рабочего класса, которую машина превращает, таким образом, в излишнее население, т. е. такое, которое непосредственно уже не требуется для самовозрастания капитала, с одной стороны, гибнет в неравной борьбе старого ремесленного и мануфактурного производства против машинного, а с другой – наводняет все более доступные отрасли промышленности, переполняет рынок труда и понижает поэтому цену рабочей силы ниже ее стоимости. Говорят, будто большим утешением для пауперизованных (приниженных до нищенского положения) рабочих должно служить то обстоятельство, что, с одной стороны, их страдания только «временные», а с другой стороны, машина ведь лишь мало-помалу овладевает всем полем производства, благодаря чему уменьшаются размах и интенсивность ее разрушительного действия. Одно утешение побивается другим. Когда машина постепенно овладевает известной областью производства, она производит хроническую нищету в конкурирующих с нею слоях рабочих. Когда переход совершается быстро, ее действие носит массовый и острый характер. Всемирная история не дает более ужасающего зрелища, чем медленная, затянувшаяся на десятилетия и завершившаяся наконец в 1838 г. гибель английских хлопчатобумажных ткачей. Многие из них умерли голодной смертью, многие долго прозябали со своими семьями на 2 1/2 пенса в день. Напротив, английские хлопчатобумажные машины произвели острое действие на Ост-Индию, генерал-губернатор которой констатировал в 1834–1835 г.: «Бедствию этому едва ли найдется аналогия в истории торговли. Равнины Индии белеют костями хлопчатобумажных ткачей». Конечно, поскольку эти ткачи расстались с сей временной жизнью, постольку машина уготовала им только «временные страдания». Впрочем, «временное» действие машин оказывается постоянным, потому что они завоевывают все новые и новые сферы производства.
Но и в пределах самой крупной промышленности постоянное усовершенствование машин и развитие автоматической системы действует аналогичным образом. «Постоянная цель усовершенствования машин заключается в том, чтобы сократить ручной труд» (Отчет английских фабричных инспекторов от 31 октября 1858 г. С. 43). «Применение силы пара или воды к машинам, которые до того времени приводились в движение рукой, случается каждый день… Постоянно проводятся все новые и новые сравнительно мелкие усовершенствования в машинах, имеющие своей целью экономию двигательной силы, улучшение продукта, увеличение производства при неизменности времени или вытеснение ребенка, женщины или мужчины, и хотя на первый взгляд они не имеют большого значения, тем не менее они дают важные результаты» (Отчет английских фабричных инспекторов от 31 октября 1856 г. С. 15). «Во всех случаях, когда известная операция требует большой ловкости и уверенной руки, ее стараются по возможности быстрее взять из рук слишком искусного и часто склонного ко всяческой беспорядочности рабочего и передать особому механизму, который действует с такой регулярностью, что наблюдать за ним может ребенок». Но кто мог бы в 1860 г., когда английская хлопчатобумажная промышленность достигла расцвета, предвидеть те стремительно сменявшие друг друга усовершенствования в машинах и соответствующее им вытеснение ручного труда, которые были вызваны в следующие три года таким стимулом, как американская Гражданская война? Здесь достаточно будет нескольких примеров из официальных данных английских фабричных инспекторов относительно этого пункта. Один манчестерский фабрикант заявляет: «Вместо 75 чесальных машин нам теперь требуется только 12, при которых мы получаем прежнее количество продукта такого же, если не лучшего качества… Экономия на заработной плате составляет 10 ф. ст. в неделю, экономия на хлопковом отбросе – 10 %». В одной манчестерской тонкопрядильне «ускорением движения и введением различных автоматических процессов в одном отделении устранена четверть, в другом – свыше половины рабочего персонала, между тем как чесальная машина, заменившая вторую кардную машину, сильно уменьшила число рук, занятых раньше в чесальном отделении». Другая прядильная фабрика определяет свою общую экономию на «руках» в 10 %. Господа Джильмор, прядильщики в Манчестере, оценивают сбережения на руках и заработной плате, сделанные благодаря новым машинам, в одном отделении в целую треть, в двух других отделениях – около трети, в прядильном отделении – около трети. «Но и это не все: наша пряжа, направляемая к ткачу, настолько улучшена благодаря применению новых машин, что он получает более ткани и лучшего качества, чем производилось при прежней машинной пряже» (Отчет английских фабричных инспекторов от 31 октября 1863 г. С. 108).
Следующая таблица показывает общий результат механических усовершенствований в английской хлопчатобумажной промышленности, обязанных своим появлением американской Гражданской войне.
Итак, с 1861 по 1868 г. исчезло 338 хлопчатобумажных фабрик, т. е. машины, которые сделались производительнее и крупнее, сосредоточились в руках меньшего числа капиталистов. Число паровых ткацких станков уменьшилось на 20 663; но продукт их в то же время увеличился, так что усовершенствованный ткацкий станок дает теперь больше, чем старый. Наконец, число веретен возросло на 1 612 541, между тем как число занятых рабочих уменьшилось на 50 505. Следовательно, та «временная» нужда, которою хлопковый кризис подавлял рабочих, была усилена и закреплена быстрым и безостановочным усовершенствованием машин.
Однако машина действует не только как непреодолимый конкурент, постоянно готовый сделать наемного рабочего «излишним». Она становится самым мощным боевым орудием для подавления периодических возмущений рабочих, стачек и т. д., направленных против самодержавия капитала. По Гаскелю (1833), паровая машина с самого начала сделалась антагонистом «человеческой силы» и дала капиталистам возможность разбивать растущие притязания рабочих, которые угрожали кризисом зарождающейся фабричной системе. Можно было бы написать целую историю таких изобретений с 1830 г., которые были вызваны к жизни исключительно как боевые средства капитала против возмущений рабочих.
В своих показаниях перед парламентской комиссией, на которую было возложено обследование тред-юнионов, Насмит, изобретатель парового молота, делает следующее сообщение о тех усовершенствованиях в машинах, которые он ввел вследствие большой и продолжительной стачки машиностроительных рабочих в 1851 г.: «Характерная черта наших современных механических усовершенствований – введение самодействующих рабочих машин. Теперь механическому рабочему приходится не самому работать, а лишь наблюдать за прекрасной работой машины, что доступно всякому подростку. В настоящее время устранен весь класс рабочих, которые зависят исключительно от своего искусства. Раньше у меня на одного механика приходилось четыре подростка. Благодаря этим новым механическим вспомогательным средствам я сократил число взрослых мужчин с 1500 до 75. Следствием было значительное увеличение моей прибыли».
Целый ряд буржуазных экономистов утверждает, что все машины, вытесняющие рабочих, постоянно и необходимо освобождают в то же время соответствующий капитал, который дает работу этим самым вытесненным рабочим.
Предположим, что капиталист применяет, например, в обойной фабрике 100 рабочих, по 300 руб. на человека в год. Следовательно, ежегодно затрачиваемый капиталистом переменный капитал (употребляемый на заработную плату) составляет 30 000 руб. Допустим, что 50 рабочим он дает расчет, а остальных 50 занимает при помощи машин, которые стоят ему 15 000 руб. Ради простоты оставляем в стороне постройки, уголь и т. п. Предположим далее, что ежегодно потребляемый сырой материал стоит и теперь, как и раньше, 30 000 руб.
«Освободился» ли благодаря этой перемене какой-нибудь капитал? При старом способе ведения дела вся затраченная сумма в 60 000 руб. состояла наполовину из постоянного и наполовину из переменного капитала. Теперь она состоит из:
Переменная или превращенная в живую рабочую силу часть капитала составляет уже не половину, а лишь 1/4 всего капитала. Вместо освобождения здесь происходит связывание капитала в такой форме, в которой он перестает обмениваться на рабочую силу, т. е. происходит превращение переменного капитала в постоянный. Теперь капитал в 60 000 руб., при прочих равных условиях, не может занимать более 50 рабочих. С каждым усовершенствованием машины он занимает все меньше и меньше рабочих. Но как обстоит дело, если вновь введенные машины стоят дешевле, чем сумма вытесненных ими рабочей силы и орудий труда? Предположим, что они стоят не 15 000, а лишь 10 000 руб. Следовательно, из 50 000 руб., которые первоначально выплачивались в форме заработной платы, 15 000 продолжают играть ту же роль, 10 000 руб. служат для закупки машин, а 5000 руб. действительно «освобождаются». Но на этот капитал можно занять в благоприятном случае (при старой годовой заработной плате) только 16 рабочих вместо 50, а в действительности еще меньше, так как, чтобы занять рабочих, часть этих 5000 руб. придется опять-таки употребить на закупку орудий и сырья.
Во всяком случае производство новых машин даст работу некоторому количеству рабочих, именно механиков; может ли это послужить компенсацией для выброшенных на мостовую обойщиков? В лучшем случае приготовление машин потребует рабочих менее, чем вытесняется применением машин. Сумма в 15 000 руб., которая раньше представляла только заработную плату уволенных обойщиков, теперь распределяется так:
1) стоимость средств производства, необходимых для изготовления машин;
2) заработная плата изготовляющих их механиков;
3) достающаяся «хозяину» последних прибавочная стоимость.
Следовательно, теперь только часть этих 15 000 руб. пойдет на заработную плату. Далее: раз машина готова, ее не приходится возобновлять до самой ее смерти. Следовательно, для того, чтобы добавочное число механиков могло получать постоянные занятия, приходится предполагать, что один фабрикант обоев за другим снова и снова вытесняет рабочих машинами.
Да, впрочем, защитники капитала и не имеют в виду такого рода освобождения капитала. Они имеют в виду средства существования освобожденных рабочих. Нельзя отрицать, например, что в приведенном выше случае машины не только освобождают 50 рабочих и тем самым делают их «свободными», но одновременно и прекращают их связь со средствами существования стоимостью в 15 000 руб. и, таким образом, «освобождают» эти средства существования. Итак, тот простой и отнюдь не новый факт, что машины освобождают рабочего от средств существования, на «научном» языке означает, что машины освобождают средства существования для рабочего, или превращают их в капитал, который применяет рабочего. Как видим, все зависит от способа выражения.
По этой теории, средства существования стоимостью в 15 000 руб. были капиталом, который увеличивал свою стоимость посредством труда пятидесяти уволенных обойщиков. Следовательно, этот капитал утрачивает свои занятия, раз пятьдесят человек увольняется, и не может успокоиться до тех пор, пока не найдет нового «приложения», при котором эти пятьдесят рабочих снова получают возможность производительно потреблять его. Итак, выходит, что раньше или позже капитал и рабочие снова соединятся, и тогда компенсация готова. Следовательно, страдание рабочих, вытесняемых машинами, столь же преходяще, как и богатства этого мира.
Средства существования в сумме на 15 000 руб. никогда не противостояли уволенным рабочим как капитал. Как капитал противостояли им 15 000 руб., превращенные теперь в машины. При ближайшем рассмотрении оказывается, что эти 15 000 руб. представляют только часть обоев, ежегодно производившихся 50 уволенными рабочими. Эти обои они получали от своего предпринимателя как заработную плату – не в натуре, а в денежной форме. На эти обои, превращенные в 15 000 руб., они покупали средства существования на ту же сумму. Поэтому последние существовали для них не как капитал, а как товары, и сами они были по отношению к этим товарам не наемными рабочими, а покупателями. То обстоятельство, что машины «освободили» их от покупательных средств, превращает их из покупателей в непокупателей. Отсюда уменьшение спроса на соответствующие товары.
Если это уменьшение спроса не компенсируется увеличением его еще откуда-нибудь, то понижается рыночная цена товаров. Напротив, если это продолжается долго и в большом масштабе, то производство указанных товаров будет ограниченно. Часть капитала, до того занятого производством средств существования, будет искать приложения в другой области, а потому и рабочие, занятые в производстве необходимых средств существования, тоже «освобождаются» от некоторой части своей заработной платы. В результате машина не только в той отрасли производства, в которой она введена, но и в тех отраслях производства, в которых она не введена, выбрасывает рабочих на мостовую.
В действительности вытесняемые машиной рабочие выбрасываются из мастерской на рабочий рынок и увеличивают там число рабочих сил, которыми уже располагает капиталистическая эксплуатация. Ниже мы увидим, что это действие машин, которое изображают нам здесь как компенсацию для рабочего класса, в действительности является самым ужасным бичом для него. В настоящее же время отметим только следующее: конечно, рабочие, выброшенные из одной отрасли промышленности, могут искать занятий в какой-либо другой. Если они находят таковые и если, таким образом, вновь восстанавливается связь между ними и средствами существования, которые были освобождены вместе с ними, то это происходит при посредстве нового, дополнительного капитала, ищущего применения, а не того капитала, который функционировал уже раньше и теперь превращен в машины.
Но если бы даже и так – как мало надежды у них найти новые занятия! Искалеченные разделением труда, эти бедняги имеют столь малую стоимость вне своей старой сферы деятельности, что они могут найти доступ лишь в немногие низшие, постоянно переполненные вследствие своей простоты и плохо оплачиваемые отрасли труда.
Далее, каждая отрасль промышленности ежегодно притягивает новый поток людей, который доставляет ей необходимый контингент для правильного возмещения и роста. Когда же машины освобождают часть рабочих, занятых до того времени в определенной отрасли промышленности, контингент кандидатов в заместители отходит от той отрасли промышленности, для которой он был предназначен, и постепенно поглощается другими отраслями труда, между тем как первоначальные жертвы по большей части опускаются и гибнут в переходное время.
Не подлежит никакому сомнению, что машины сами по себе не ответственны за «освобождение» рабочих от средств существования. Они удешевляют и увеличивают продукт в той отрасли, которой они овладевают, и сначала оставляют без изменения массу средств существования, производимую в других отраслях промышленности. Следовательно, после введения машин, как и до него, общество владеет все таким же или большим количеством средств существования для освобожденных рабочих, не говоря уже о той огромной части годового продукта, которая расточается неработниками. В изложении этого факта с наибольшим блеском и яркостью сказывается разукрашивающий дух экономистов. Противоречий и антагонизмов, неотделимых от капиталистического применения машин, не существует, потому что они происходят не от самих машин, а от их капиталистического применения! А так как машина сама по себе сокращает рабочее время, между тем как ее капиталистическое применение удлиняет рабочий день; так как сама по себе она облегчает труд, капиталистическое же ее применение повышает его интенсивность; так как сама по себе она знаменует победу человека над силами природы, капиталистическое же ее применение порабощает человека силами природы; так как сама по себе она увеличивает богатство производителя, в капиталистическом же применении превращает его в паупера и т. д., то буржуазный экономист просто заявляет, что рассмотрение машины самой по себе как нельзя убедительнее доказывает, что все эти очевидные противоречия суть просто внешняя видимость пошлой действительности, сами же по себе они вовсе не существуют. Таким образом, он избавляет себя от всякого дальнейшего ломания головы и, кроме того, приписывает своему противнику ту глупость, будто тот борется не против капиталистического применения машины, а против самой машины.
Конечно, буржуазный экономист вовсе не отрицает, что при этом получаются и временные неприятности; но ведь у всякой медали существует своя оборотная сторона! Для него невозможно иное, кроме капиталистического, использование машины. Следовательно, эксплуатация рабочего при посредстве машины для него тождественна с эксплуатацией машины рабочим. Поэтому тот, кто раскрывает, как в действительности обстоит дело с капиталистическим применением машин, тот вообще не хочет их применения, тот противник социального прогресса! Совершенно во вкусе знаменитого головореза Билля Сайкса в «Оливере Твисте» Ч. Диккенса: «Господа присяжные, конечно, этим коммивояжерам горло было перерезано. Но это не моя вина, а вина ножа. Неужели из-за таких временных неприятностей мы отменим употребление ножа? Подумайте, однако! Что было бы с земледелием и ремеслами без ножа? Не приносит ли он спасение в хирургии, не научает ли в анатомии? А потом – не желанный ли это помощник в веселых пирах? Уничтожьте нож – и вы отбросите нас назад, к глубочайшему варварству».
Хотя машины неизбежно вытесняют рабочих из тех отраслей труда, в которых они введены, однако они могут вызвать увеличение занятий в других отраслях труда. Конечно, если общее количество данного товара, произведенного машинным способом, не превышает того количества, которое производилось до того ручным трудом, то общая сумма прилагаемого труда уменьшается. Хотя производство самих машин, угля и т. д. требует труда, который раньше не затрачивался, однако же вызываемое этим увеличение труда должно быть меньше, чем сбережение труда, даваемое машиной. Иначе машинный продукт был бы не дешевле или даже дороже ручного продукта. Однако при помощи машины производится не только то же, но и гораздо большее количество товаров, чем ручным трудом. Благодаря этому, по крайней мере на первых порах, должно последовать увеличение количества рабочих, занятых в других отраслях промышленности. Предположим, что определенное количество рабочих производит 100 000 аршин ручной ткани. Но вот появляется машина, вытесняет часть рабочих, а остающихся ставит в такое положение, что они могут вырабатывать 400 000 аршин ткани. Но для этого требуется и учетверенное количество сырого материала. Следовательно, производство сырого материала должно учетвериться. Так же и производство зданий, угля, машин и т. д. при выработке 400 000 аршин должны потребовать больше труда, который при производстве 100 000 аршин сберегается.
Поэтому с расширением машинного производства в одной отрасли промышленности увеличивается производство прежде всего и в тех других отраслях, которые доставляют первой ее средства производства. Насколько благодаря этому возрастает масса занятых рабочих, зависит от того, в какой мере машины уже овладели или овладевают данной отраслью промышленности. Число рабочих, осужденных на работы в угольных копях и рудниках, колоссально возросло с развитием применения машин в Англии, хотя это возрастание в последние десятилетия замедляется применением к горному делу новых машин. Вместе с машиной вступает в жизнь новый вид рабочих – производитель машин. Далее, что касается сырого материала, то не подлежит, например, никакому сомнению, что бурное развитие бумагопрядения не только с оранжерейной быстротой двинуло возделывание хлопка в Соединенных Штатах, а вместе с тем и африканскую работорговлю, но и сделало «разведение» негров главным занятием так называемых пограничных рабовладельческих штатов. В 1790 г., когда в Соединенных Штатах была произведена первая перепись рабов, число их составляло 697 000, а в 1861 году – уже почти четыре миллиона. С другой стороны, не менее верно, что расцвет механических шерстяных фабрик вместе с прогрессивным превращением пахотной земли в пастбища для овец вызвал массовое изгнание земледельческих рабочих и превращение их в «избыточных». В Ирландии еще в настоящее время (1867) совершается этот процесс, который сводится к тому, что ее население, уменьшившееся за последние 20 лет почти наполовину, низводится до размеров, точно соответствующих потребностям ее лендлордов и господ английских шерстяных фабрикантов.
Если машина овладевает полуфабрикатом или промежуточным фабрикатом и начинает производить его в увеличенных размерах, тогда как готовый продукт, для которого первый служит лишь предварительной стадией, остается еще на ступени ручного производства, то увеличенная масса материала вызывает увеличенный спрос на труд.
Например, машинное прядение доставляло пряжу так дешево и в таком изобилии, что ручные ткачи, без всякого увеличения затрат, сначала могли работать полное время. Таким образом, их доход увеличился. Отсюда наплыв рабочих в бумаготкацкое дело, пока наконец 800 000 бумаготкачей, вызванных в Англии к жизни машинами Jenny, throstle и mule, не были убиты паровым ткацким станком. Таким же образом вместе с изобилием материй для одежды, производимых машинным способом, возрастает число портных, портних, швей и т. д., пока не появляется швейная машина.
Дальнейшее увеличение применения труда машины порождают в первую очередь в производстве предметов роскоши. В самом деле, они увеличивают прибавочную стоимость и вместе с тем ту массу продуктов, в которой она воплощается; следовательно, возрастает богатство класса капиталистов. А так как при этом число рабочих, требуемых для производства необходимых средств существования, подвергается постоянному относительному сокращению, то вместе с новыми потребностями в роскоши вырастают и новые средства к их удовлетворению: производство предметов роскоши возрастает. Возрастающие утонченность и разнообразие продуктов вытекают также из новых условий мирового рынка, создаваемых крупной промышленностью. Дело не только в том, что большее количество заграничных средств потребления выменивается на туземный продукт, но и в том, что в туземной промышленности потребляется все большая масса заграничных сырых материалов, составных веществ, полуфабрикатов и т. д. в качестве средств производства. Параллельно развитию этих условий мирового рынка увеличивается спрос на труд в транспортной промышленности, и последняя распадается на многочисленные новые подвиды.
Увеличение средств производства и средств существования при относительном уменьшении числа рабочих дает толчок расширению труда в таких отраслях производства, продукты которых, как, например, каналы, доки, туннели, мосты и т. д., приносят плоды лишь в сравнительно отдаленном будущем.
Чрезвычайно повысившаяся производительная сила в областях крупной промышленности, сопровождаемая сильным ростом эксплуатации рабочей силы во всех остальных отраслях производства, дает, наконец, возможность непроизводительно употреблять все увеличивающуюся часть рабочего класса и, таким образом, воспроизводить все большими массами старинных домашних рабов под названием «класса прислуги», как, например, слуг, горничных, лакеев и т. д. По переписи 1861 г., все население Англии и Уэльса составляло 20 066 244 человека. Из них насчитывалось, в круглых цифрах:
При этом не подсчитан весь персонал служащих не у частных лиц.
Тем не менее понятно, что, несмотря на массу рабочих, фактически вытесняемых или замещаемых машинами, число фабричных рабочих вследствие роста самого машинного производства – который находит себе выражение в увеличении числа однородных фабрик или в увеличении размеров уже существующих фабрик – может в конце концов оказаться больше числа вытесненных мануфактурных рабочих или ремесленников. Предположим, что еженедельно затрачиваемый капитал равен 5000 руб. Из них при старом способе производства 2000 руб. затрачиваются на средства производства, а 3000 руб. – на рабочую силу, что при заработной плате по 10 руб. на рабочего означает наличие 300 рабочих. С возникновением машинного производства на рабочую силу расходуется всего лишь 1000 руб. Следовательно, две трети прежде занятых рабочих увольняются, останется же из них только 100 человек. Если данное фабричное производство расширяется и весь вложенный капитал при прочих равных условиях увеличивается с 5000 до 15 000 руб., то теперь будут заняты опять 300 рабочих – как и до введения машин. Если применяемый капитал возрастет еще больше, до 20 000 руб., то занято будет 400 рабочих, т. е. на 1/3 больше, чем при старом способе производства. Число занятых рабочих абсолютно увеличилось на 100, относительно же, т. е. по сравнению с величиной всего авансированного капитала, оно уменьшилось на 800, потому что при старом способе производства капитал в 20 000 руб. применял бы не 400, а 1200 рабочих. Следовательно, относительное уменьшение числа занятых рабочих совместимо с его абсолютным увеличением.