Ну да ладно. Мы ведь любим детей. Как бы там ни было, они наша услада, утешение и надежда, радость и отдых, луч света. Мы не пугаем их, не обременяем, не терзаем. Дети свободны и счастливы…
Но отчего же они словно бы бремя, помеха, неудобный довесок? Откуда неприязнь к любимому ребенку?
Он еще и появиться не успел в этом негостеприимном мире, а в жизнь семьи уже вкрались растерянность и ограничения. Безвозвратно канули в прошлое краткие месяцы долгожданной законной радости.
Длительный период недомогания и неповоротливости завершается болезнью и болью, беспокойными ночами и непредвиденными расходами. Нарушен покой, расстроен порядок, пострадал бюджет.
Кислый запах пеленок и пронзительные крики новорожденного сопровождаются лязгом супружеских цепей.
Тяжело: нельзя выяснить и договориться, приходится предполагать и догадываться. Но мы ждем, и порой даже терпеливо.
А когда он наконец пойдет и заговорит – начинает путаться под ногами, все хватать, лезть во все щели. Он ощутимо мешает и вносит хаос, этот маленький неряха и деспот. Причиняет нам столько ущерба, противится нашей разумной воле. Требует, понимает лишь то, что втемяшилось ему в голову.
Любая мелочь имеет значение: обида на детей складывается из слишком раннего пробуждения, смятой газеты, испачканного платья и обоев, обмоченного ковра, разбитых очков и дорогой сердцу вазочки, пролитых духов и молока, гонорара врачу.
Ребенок спит не тогда, когда нам удобно, ест не так, как нам хочется; мы-то думали – засмеется, а он испугался и плачет.
И до чего же он хрупок: любой недосмотр грозит болезнью, чреват новыми проблемами.
Если один из родителей прощает, другой – в пику ему – не спускает и придирается; помимо матери, ребенка оценивают и отец, и няня, и прислуга, и соседка, да еще и наказывают наперекор матери или тайком.
Маленький интриган бывает причиной трений и конфликтов между взрослыми: вечно кто-нибудь остается недоволен и обижен. Снисходительность одного компенсируется строгостью другого. Зачастую мнимая доброта маскирует легкомыслие, отвечать же приходится ребенку.
(Девочки и мальчики не любят слова «дети». Оно объединяет их с малышами, заставляет нести ответ за далекое прошлое, делить с младшими дурную репутацию, выслушивать по-прежнему многочисленные попреки.)
Как редко ребенок бывает таким, как нам хочется, как часто его взрослению сопутствует разочарование! «Кажется, уже пора бы» Взамен того, что мы даем ему добровольно, он обязан стараться и вознаграждать, обязан понимать, соглашаться и уметь отказываться, но прежде всего – испытывать благодарность.
Обязанности и требования с годами растут, а выполняются обычно хуже и не так, как ожидалось.
Часть времени, власти и требований мы передаем школе. Удваивается бдительность, повышается ответственность, возникает конфликт полномочий. Проявляются недостатки.
Родители милостиво простят ребенка: они снисходительны, поскольку ощущают вину за то, что произвели его, такого несовершенного, на свет. Порой мнимой болезнью ребенка мать защищается от чужих обвинений и собственных сомнений.
Материнский голос вообще доверия не вызывает. Мать необъективна, некомпетентна. Обратимся лучше к мнению воспитателей, опытных специалистов: заслуживает ли ребенок нашего расположения?
Воспитатель в семье редко располагает благоприятными условиями для работы с детьми.
Скованный недоверчивым контролем, он вынужден лавировать между чужими указаниями и собственными убеждениями, требованиями, предъявляемыми извне, и соображениями собственного покоя и комфорта. Неся ответственность за доверенного ему ребенка, он пожинает плоды сомнительных решений законных опекунов – своих работодателей.
Вынужденный скрывать и обходить трудности, такой воспитатель рискует измениться к худшему, сделаться двуличным, циничным и недобросовестным.
С годами дистанция между желаниями взрослого и устремлениями ребенка увеличивается, как и количество освоенных неблаговидных способов порабощения. Начинаются жалобы на неблагодарный труд: мол, кого Господь хочет покарать, делает педагогом.
Нас утомляют непоседливые, шумные, любознательные, открытые жизни и ее загадкам дети, изматывают их вопросы, их удивление, их открытия и опыты – нередко плачевные.
Редко мы – советчики и утешители, чаще – суровые судьи. Скорый приговор и наказание дают только один результат: скука и протест станут заявлять о себе реже, но сильнее и настойчивее. Вывод – усилить надзор, сломать сопротивление, застраховать себя от неожиданностей.
Так катится воспитатель по наклонной плоскости: пренебрегает, не доверяет, подозревает, следит, ловит, распекает, обвиняет и наказывает, ищет подходящий способ не допустить повторения; все чаще запрещает и беспощаднее принуждает, не желает замечать, как старается ребенок, заполняя страницу в тетрадке или час жизни; сухо констатирует: плохо.
Редкая лазурь прощения, частый багрянец гнева и возмущения…
Насколько больше понимания требует воспитание группы детей, насколько легче пойти здесь по порочному пути обвинений и обид! Один, маленький, слабый, и то утомляет, единичные проступки и то сердят; а до чего докучлива, назойлива и непредсказуема в своих реакциях толпа!
Поймите же наконец: не дети, а толпа. Не дети – куча, ватага, стая.
Ты привык к тому, что сильнее, – и вдруг чувствуешь себя малым и слабым. Толпа, этот великан с огромным общим весом и опытом, то сплачивается в солидарном отпоре, то распадается на десятки пар ног и рук, десятки голов, каждая из которых таит свои мысли и сокровенные желания.
Как трудно бывает новому воспитателю в классе или в интернате, когда дети, которых держали в суровом повиновении, обнаглеют и восстанут, организовавшись по принципу бандитской группировки! Как сильны они и опасны, когда, сплотив усилия, стремясь прорвать плотину, нанесут удар по твоей воле! Не дети – стихия.
О таких тайных бунтах воспитатель, как правило, умалчивает: стыдно признаться, что оказался слабее ребенка. Усвоив подобный урок, воспитатель готов на все, чтобы подавить, покорить. Никакой доверительности, никаких невинных шуток, и в ответ – никакого бурчания, пожатия плечами, досадливого жеста, упрямого молчания, гневного взгляда. Вырвать с корнем, мстительно выжечь пренебрежение и злобную строптивость! Вожаков он подкупит привилегиями, соберет пособников, не станет заботиться о справедливости наказаний – лишь бы посуровее, в назидание, чтобы вовремя погасить первую искру бунта, чтобы толпа даже мысленно не отважилась разгуляться или поставить условия.
Слабость ребенка может вызвать нежность, сила ребячьей массы возмущает и оскорбляет.
Существует ложное представление, будто от дружеского обращения дети наглеют, на доброту отвечают непослушанием и разболтанностью.
Однако не станем называть добротой нерадивость, неумение и беспомощную глупость. Помимо держиморд и мизантропов среди воспитателей встречаются люди никчемные, не удержавшиеся ни на одной работе, не способные ни за что нести ответственность.
Бывает, учитель заигрывает с детьми, желая быстро, по дешевке, без труда завоевать доверие. В хорошем настроении он предпочитает развлечься, а не заниматься кропотливым трудом – налаживать жизнь коллектива. Подчас эти барские поблажки перемежаются приступами дурного расположения духа. Такой учитель делает себя посмешищем в глазах детей.
Бывает, иному честолюбцу кажется, что человека легко переделать убеждением и ласковыми наставлениями, что достаточно ребенка растрогать и выманить обещание исправиться. Такой учитель раздражает и докучает. А бывает, с виду – товарищ, на словах – союзник, а на деле – коварнейший враг и обидчик. Такой учитель вызывает отвращение.
Реакцией на третирование будет пренебрежение, на показное дружелюбие – неприязнь, бунт, на недоверие – конспирация.
С годами мне становилось все более очевидно, что дети заслуживают уважения, доверия и дружеского отношения, что отрадно взаимодействовать с ними в ясной атмосфере добрых чувств, веселого смеха, первых бодрых усилий и удивления, светлых и милых радостей, что работа эта живая, плодотворная и прекрасная.
Одно лишь вызывало сомнение и беспокойство. Отчего подчас самый надежный все же подводит? Откуда берутся внезапные, пусть и редкие, вспышки массового непослушания?
Взрослые, может, и не лучше, но они надежнее, предсказуемее, на них скорее можно положиться.
Я упорно искал ответа, и постепенно он сложился.
1) Если воспитатель ищет в детях черты характера и достоинства, которые особенно ценит, если он желает причесать всех под одну гребенку, увлечь в одном направлении, – он окажется введен в заблуждение: одни приспособятся к его требованиям, другие искренне поддадутся внушению – до поры до времени. А когда выявится настоящее лицо ребенка, не только воспитатель, но и воспитанник болезненно ощутит свое поражение. Чем сильнее старание замаскироваться или повлиять, тем более бурной будет реакция; ребенку, чьи истинные устремления раскрыты, терять нечего. Это очень важно понять.
2) Воспитатель оценивает по одной шкале, дети в коллективе – по другой: и он, и они подмечают душевные богатства, но воспитатель рассчитывает, что они разовьются, а дети смотрят, какая польза от этих богатств есть сейчас. Захочет ли поделиться или же сочтет себя вправе отказать – гордый, завистливый, эгоист, скряга. Не станет рассказывать сказку, играть, рисовать, не поможет, не откликнется на просьбу – «тоже мне, одолжение делает», «заставляет себя упрашивать»… Оказавшись в изоляции, ребенок жаждет одним махом завоевать благосклонность коллектива, а тот радостно встречает перемену. Нет, он не испортился, напротив – понял и исправился.
3) Все подвели, все сообща обидели.
Объяснение я отыскал в книге о дрессировке зверей – и не скрываю этого. Так вот, лев не тогда опасен, когда сердится, а когда разыграется и хочет порезвиться; а толпа обладает львиной силой…
Не только в психологии следует искать решения, но и – в первую очередь – в медицине, социологии, этнологии, истории, поэзии, криминалистике, в молитвеннике и учебнике по дрессуре. Ars longa[39].
4) А вот самое солнечное (пусть не последнее) объяснение. Ребенка может опьянить кислород воздуха, как взрослого – водка. Возбуждение и торможение центров контроля, азарт, затмение; как реакция – смущение, неприятный осадок, сознание вины. Наблюдение мое клинически точно. Даже у самого достойного гражданина может быть слабая голова.
Не укоряйте – это светлое детское опьянение трогает и вызывает симпатию, не отдаляет и не разделяет, но сближает и делает союзниками.
Мы скрываем свои недостатки и скверные поступки. Детям не полагается критиковать, не полагается замечать наши комичные черты и дурные привычки. Мы делаем вид, что идеальны. Под угрозой смертельной обиды оберегаем тайны господствующего клана, касты избранных, приобщившихся к высшим таинствам. Бесстыдно обнажать и ставить к позорному столбу можно лишь ребенка.
Мы играем с детьми краплеными картами, слабости детского возраста бьем тузами взрослых достоинств. Жульничаем, подтасовываем карты так, чтобы худшим качествам ребенка противопоставить лучшие свои.
Ну а где же наши разгильдяи и вертопрахи, чревоугодники и гуляки, дураки и лентяи, скандалисты и мошенники, пьяницы и воры? Где наши притеснения и преступления – явные и тайные? А наши дрязги, хитрости, зависть, наговоры, шантаж, калечащие слова и позорящие дела; а тихие семейные трагедии, от которых страдают дети – первые мученики и жертвы!
И мы еще смеем осуждать и обвинять их?!
А ведь взрослое общество тщательно просеяно и процежено. Сколько отбросов и подонков осело в сточных канавах, погребено в могилах, тюрьмах и психиатрических лечебницах!
Мы велим безоговорочно уважать старших, опытных; между тем у детей есть и более близкие авторитеты – подростки, с их навязчивым подзуживанием и давлением.
Эти неуравновешенные разбойники бродят без призора, пихаются, расталкивают, обижают, заражают. И дети скопом несут за них коллективную ответственность (ведь и нам, взрослым, подчас от них достается). Их не так много, но они возмущают общественное мнение, яркими пятнами выделяясь на поверхности ребячьей жизни. Это они диктуют воспитателям модель поведения: держать детей в строгости, пускай это и угнетает, в ежовых рукавицах, пускай это и ранит, обращаться сурово, то есть грубо.
Мы не позволяем детям организоваться; мы недооцениваем, не доверяем, мы недружелюбны, не заботимся о них; без специалистов нам не справиться. А ведь специалисты тут – сами дети.
Неужели мы столь некритичны, что считаем непрошеную ласку проявлением благосклонности? Неужели не понимаем, что, обнимая ребенка, мы сами жмемся к нему, беспомощно прячемся в его объятия, ищем защиты и прибежища в мгновения болезненного одиночества, сиротской неприкаянности, то есть перекладываем на его плечи бремя собственных страданий и печалей?
Всякая иная ласка, кроме попытки прильнуть к ребенку и обрести надежду, есть преступный поиск и пробуждение в нем чувственности.
«Обнимаю, потому что мне грустно». «Поцелуй, тогда дам что просишь». Это эгоизм, а не благосклонность.