С ранних лет мы растем с ощущением, что большое важнее малого.

«Я большой!» – радуется ребенок, когда его ставят на стол. «Я выше тебя!» – гордо отмечает он, меряясь с ровесником.

Обидно встать на цыпочки и не дотянуться, трудно мелкими шажками поспевать за взрослым, из крохотной ручонки выскальзывает стакан. Неловко, с трудом забирается ребенок на стул, в коляску, карабкается по лестнице; не достает до дверной ручки, не может выглянуть в окно, что-нибудь снять или повесить: высоко. В толпе его заслоняют, не замечают, толкают. Неудобно, обидно быть маленьким.

Уважение и восхищение внушает все большое, все, что занимает много места. Маленькое заурядно, неинтересно. Маленькие люди – маленькие потребности, радости и печали.

Производят впечатление большой город, высокие горы, мощные деревья. Мы говорим: великий подвиг, великий человек. А ребенок мал, легок, невесом. К нему приходится склоняться, снисходить.

Хуже того – ребенок слаб. Ребенка можно поднять, подбросить в воздух, усадить против его воли, можно остановить на бегу, свести на нет его усилия.

Если он не слушается, я всегда могу его заставить. Говорю: не уходи, не тронь, подвинься, отдай. И он знает, что должен уступить. А сколько раз безуспешно попытается сопротивляться, прежде чем поймет, сдастся, покорится!

Кто и когда, в каких исключительных обстоятельствах осмелится толкнуть, встряхнуть, ударить взрослого? И насколько обыденны и безнаказанны наши шлепки, волочение ребенка за руку, бесцеремонные объятия!

Ощущение собственной слабости порождает уважение к силе; всякий (не только взрослый – любой, кто постарше да посильнее) может, не стесняясь в выражениях, продемонстрировать свое неудовольствие, подкрепить требование силой и заставить слушаться. Может обидеть, не опасаясь последствий.

Мы на собственном примере учим пренебрежительно относиться к более слабому. Дурной урок, не сулящий ничего хорошего.

Мир изменил свой облик. Уже не физическая сила выполняет работу и защищает от врага, не физическая сила покоряет землю, моря и леса ради власти, достатка и безопасности. Закабаленный раб – машина. Мускулы утратили свои привилегии, обесценились. Тем большим почетом пользуются ум и знания.

Вместо бедной каморки, скромной кельи мыслителя – цеха и исследовательские институты. Растут этажи библиотек, полки прогибаются под тяжестью книг. Храмы гордого разума заполнились людьми. Человек науки творит и повелевает. Иероглифы цифр и знаков раз за разом обрушивают на толпу новые достижения, свидетельствуя о могуществе человека. Все это надо охватить памятью и постичь. Дольше и упорнее приходится учиться, все больше становится школ, экзаменов, информации.

А ребенок маленький, слабенький, лет пока прожил мало – не читал, не знает…

Серьезная проблема – как поделить завоеванные пространства, как распределить задания и вознаграждения, как обустроить покоренный земной шар. Сколько и каких нужно мастерских, чтобы накормить алчущие труда руки и мозг, как удержать людской муравейник в повиновении и порядке, как застраховать себя от злой воли и безумия отдельного человека, как наполнить часы жизни действием, отдыхом, развлечениями, уберечься от апатии, пресыщенности, скуки. Как сплотить людей в послушные группы, облегчить взаимопонимание; когда следует разъединять и разобщать. Тут подстегнуть и приободрить – там сдержать, тут вдохновлять – там гасить.

Политики и законодатели делают осторожные попытки, однако то и дело ошибаются.

По поводу ребенка тоже совещаются и принимают решения; но кто же станет спрашивать его мнения, его согласия? Что наивное дитя может сказать?

Кроме ума и знаний, в борьбе за существование и общественное положение помогает смекалка. Человек расторопный держит нос по ветру и сорвет куш, вопреки всем расчетам получит все сразу и без труда; такой вызывает восхищение и зависть.

Людей следует изучать досконально – со стороны не только алтаря, но и житейского хлева.

А ребенок семенит неуклюже с учебником, мячом и куклой, смутно ощущая, что без его участия, через его голову совершается нечто важное и значительное, определяющее его судьбу, карающее и вознаграждающее, сокрушающее.

Цветок – предвестник будущего плода, цыпленок превратится в курицу-несушку, телочка станет давать молоко. А пока – хлопоты, затраты да заботы: удастся ли вырастить, окупятся ли труды?

Все незрелое вызывает тревогу: ждать приходится долго. Быть может, станет опорой в старости и воздаст сторицею. Но случаются в жизни и засухи, и заморозки, и град – они побьют и погубят посевы.

Мы ждем предзнаменований, стремимся предугадать, получить гарантии; тревожное ожидание того, что будет, усиливает пренебрежение к тому, что есть.

Мала рыночная стоимость несозревшего. Лишь перед Законом и Господом яблоневый цвет равен плоду, зеленые всходы – спелым нивам.

Мы пестуем, заслоняем от бед, кормим, обучаем. Ни о чем не тревожась, ребенок получает все; кем бы он стал, кабы не мы, которым он всем обязан?

Исключительно, только и единственно – мы.

Мы знаем путь к успеху, указываем и советуем. Развиваем достоинства, искореняем недостатки. Направляем, поправляем, исправляем. Он ничего – всё мы.

Мы распоряжаемся и требуем послушания.

Обремененные моральной и юридической ответственностью, знающие и предусмотрительные, мы – единственные судьи поступков, порывов, мыслей и намерений ребенка.

Мы контролируем по своему разумению и хотению; это наши дети, наша собственность – руки прочь!

(Правда, кое-что изменилось. Помимо воли и исключительного авторитета семьи – пускай пока еще осторожный, но все же общественный контроль. Легкий, едва заметный.)

Нищий волен распоряжаться милостыней, как ему заблагорассудится, у ребенка же нет ничего своего, приходится отчитываться за каждый даром полученный в личное пользование предмет.

Нельзя рвать, ломать, пачкать, нельзя подарить, нельзя с пренебрежением отвергнуть. Следует принять и радоваться. Все в нужное время и в нужном месте, благоразумно и согласно здравому смыслу.

(Быть может, поэтому ребенок так ценит грошовые пустячки, вызывающие у нас снисходительное удивление: всякий хлам – шнурок, коробок, бусинки – единственная настоящая собственность и богатство.)

Взамен за эти блага ребенок должен слушаться, суметь заслужить хорошим поведением: выпроси или вымани, но не требуй! Ничто ему не причитается, мы все даем добровольно. (Напрашивается горькая аналогия: содержанка у богача.)

Нищета ребенка, его материальная зависимость от благодеяний взрослых развращает последних.

Мы пренебрегаем ребенком – ведь он не знает, не догадывается, не предчувствует. Не понимает трудностей и хитросплетений взрослой жизни, не ведает, чем вызваны наши подъемы и упадки, наша усталость, что лишает нас покоя и портит настроение; не знает поражений и банкротств зрелого человека. Ребенок наивен, легко отвлечь его внимание, утаить от него что-то, обмануть.

Он думает, что жизнь проста и легка. Есть папа, есть мама; отец зарабатывает, мама покупает. Ребенок не знает ни измены долгу, ни приемов борьбы за свое и чужое.

Свободный от материальных забот, от сильных соблазнов и потрясений, он, конечно же, не в состоянии о них судить. Мы же способны моментально его раскусить, небрежным взглядом просветить насквозь, без труда раскрыть неуклюжие уловки.

А может, мы обманываемся, видя в ребенке лишь то, что хотим видеть? Быть может, он кроется перед нами, быть может, страдает втайне?

Мы опустошаем недра, вырубаем деревья, истребляем зверей. Все гуще заселяем прежние дебри и топи. Человек водворяется на все новых и новых землях.

Мир покорён, нам служат и зверь, и железо; порабощены цветные расы, определены в общих чертах взаимоотношения народов, задобрены массы.

Далеко еще до всеобщей справедливости, хватает на свете обид и мытарств. Несерьезными кажутся ребячьи сомнения и протесты.

Светлый детский демократизм не знает иерархий. До поры до времени ребенка печалит все: изнеможенный батрак и голодный ровесник, горькая доля заезженной лошаденки и зарезанной курицы. Его ближние – собака и птица, ему ровня – бабочка и цветок, в камешке и прутике он обретает брата. Чуждый высокомерия ребенок не знает, что лишь человек наделен душой.

Мы пренебрегаем ребенком, ведь впереди у него еще много часов жизни.

Мы ощущаем тяжесть собственных шагов, неповоротливость корыстных жестов, скупость восприятия и переживания. А ребенок бегает и прыгает, смотрит на все без разбору, всему удивляется и обо всем расспрашивает, легкомысленно льет слезы и щедро радуется.

Дорог погожий осенний день, когда солнце – редкость, а весной и так всегда зелено. Хватит и пустяка, много ли ему надо для счастья, зачем стараться? Мы поспешно и небрежно отделываемся от ребенка. Пренебрегаем многообразием его жизни и радостью, которую могли бы легко ему дать.

Это наши важные минуты и годы уходят, а его время терпит; успеет еще, подождет.

Ребенок – не солдат, не защищает родину, хоть и страдает вместе с ней.

С его мнением нет нужды считаться, поскольку он не избиратель: не угрожает, не требует, не высказывается.

Слабый, маленький, бедный, зависимый – ему еще только предстоит стать гражданином.

Снисходительное, жесткое, грубое – но всегда пренебрежение.

Сопляк, еще ребенок, будущий человек – не сегодняшний. По-настоящему он еще только будет.

Присматривать, глаз не спускать. Присматривать, не оставлять одного. Присматривать, не отходить ни на шаг.

Упадет, ударится, порежется, испачкается, прольет, порвет, сломает, испортит, выбросит, потеряет, подожжет, откроет дверь вору. Причинит вред себе, нам, покалечит себя, нас, товарища по игре.

Надзор – никакой самостоятельности – абсолютное право контролировать и критиковать.

Ребенок не знает, сколько и чего ему есть, сколько и когда пить, не может рассчитать свои силы. Стало быть, неусыпно следить за питанием, сном, отдыхом.

Как долго, доколе? Всегда. С возрастом недоверие к ребенку принимает иной характер, но не уменьшается – скорее возрастает.

Ребенок не отличает важное от второстепенного. Не склонен к порядку, систематическому труду. Рассеянный – забудет, упустит, прозевает. Не знает, что в будущем все аукнется.

Нам приходится наставлять, направлять, приучать, подавлять, сдерживать, исправлять, предостерегать, предотвращать, прививать, преодолевать.

Преодолевать капризы, прихоти, упрямство.

Прививать осторожность и осмотрительность, тревожность и беспокойство, дурные предчувствия и мрачные догадки.

Мы, опытные, знаем, сколько вокруг опасностей, засад, ловушек, роковых случайностей и катастроф.

Знаем, что даже крайняя осторожность не даст полной гарантии, и потому ведем себя еще осмотрительнее, чтобы иметь чистую совесть: случись беда, так хоть не в чем будет себя упрекнуть.

Удивительно, как мил ему своевольный азарт, как влечет его именно дурное. Охотно поддается дурному влиянию, следует худшим примерам.

Испортить легко – исправить трудно.

Мы ему желаем добра, хотим облегчить жизнь, весь свой опыт отдаем без остатка – протяни только руку да пользуйся! Знаем, что вредно детям, помним, что повредило нам самим, – пусть хоть он избежит этого, не изведает, не испытает.

«Помни», «знай», «пойми». «Сам убедишься», «сам увидишь».

Не слушает! Словно нарочно, словно назло.

Приходится следить, чтобы послушался, приходится следить, чтобы выполнил. Сам он явно стремится ко всему дурному, выбирает худший и опаснейший путь.

Ну как терпеть бессмысленные проказы, нелепые выходки, необъяснимые вспышки?

Не внушает доверия этот еще не вполне человек. На вид покорный и невинный, а на самом деле хитрый и коварный.

Он умеет ускользнуть от контроля, усыпить бдительность, обмануть. Всегда у него готова отговорка, увертка; утаит, а то и вовсе соврет.

Ненадежен, сомнителен.

Презрение и недоверие, подозрения и упреки.

Горькая аналогия: дебошир, пьяница, скандалист, психопат. Как жить с таким под одной крышей?