Очнулся я на палубе. Кругом теснилась команда. Куда ни кину взгляд – всюду люди во плоти и крови, живые, настоящие люди.

Суровые обветренные лица, но каждая морщинка лучится добротой. Ни тени упрека – наоборот, сочувствие и ласка.

Матросы меня окружили; один, склонившись, вливал мне в рот воду, другой растирал виски мокрым полотенцем. Я тотчас его узнал: это был Уатерс – тот, кто подарил мне нож; он тогда не предвидел неоценимых услуг, которые мне окажет его подарок; я сам о них не подозревал.

– Вы меня узнаете, Уатерс? – спросил я.

– Тысяча чертей! – воскликнул Уатерс. – Будь я повешен, если это не тот самый мальчонка, который канючил у нас на палубе накануне отплытия.

– Тот сопляк, который просился в моряки? – в один голос воскликнула команда.

– Он самый, не будь я Уатерс!

– Правильно! – подтвердил я. – Это был я.

Новый дождь восклицаний был ответом на мое признание. Затем наступило молчание.

– Где капитан? – спросил я.

– Тебе нужен капитан? Опять тебе нужен капитан? – ответил Уатерс, к которому я обратился с этим вопросом, и движением руки предложил любопытным посторониться.

Толпа раздалась. Я увидел джентльмена с бакенбардами, в широких панталонах, в синей куртке с великолепным жилетом и в нахлобученной кепке. Это был, несомненно, капитан. Лицо его было серьезно, но не свирепо.

Мне почему-то казалось, что на этот раз мне удастся его растрогать. Минуту поколебавшись, я собрался с духом и твердо, насколько мне позволяли затекшие ноги, направился к капитану.

– Сэр, – воскликнул я, – делайте со мной что хотите!

Других слов я в решительную минуту не нашел и, потупившись, ждал ответа.

– Пойдем ко мне в каюту, мальчик! – внушительно произнес капитан.

Какая честь, друзья мои, для двенадцатилетнего мальчугана: сам капитан вел меня под руку, поддерживая, как больного!

Нет! Такой добродушный пожилой джентльмен не бросит меня на съедение акулам! Скорее всего, он меня по-отечески выбранит и простит… Однако капитан еще не знает о разрушениях в трюме…

Войдя в каюту, я погляделся в зеркало и не узнал себя: я был весь белый, словно обсыпанный известкой. Понимаю – это мука!

Но до чего я осунулся, как исхудал: лицо изможденное, впадины под глазами.

Продолжительное отсутствие света и воздуха, лишения и страхи надломили меня сильнее, чем я ожидал.

Капитан, пригласив меня сесть, велел принести портвейна. Он сурово молчал, пока я не выпил стакан до последней капли.

Наконец он заговорил и так приветливо при этом щурился и улыбался, что у меня камень скатился с груди, и я решил быть вполне откровенным.

– Рассказывай, мальчик, свою историю!

Повесть была довольно сложная, но я ничего не утаил: начал бегством от дядюшки-фермера и кончил опустошениями в трюме.

Впрочем, рассказ мой то и дело прерывался появлением матросов, которые докладывали капитану о плачевном состоянии грузов.

В заключение я предложил капитану поступить на «Инку» юнгой, чтоб расквитаться с долгом, и умолк, с замирающим сердцем ожидая ответа.

– Вот что, мальчуган, – произнес капитан, вставая, – как вижу, ты достоин чести стать моряком. Отца твоего я помню. Так и быть: поступай к нам в экипаж. Эй, Уатерс! – крикнул он матросу, стоявшему в дверях. – Выдай этому мальчишке полное обмундирование, а когда он оправится, научи его названиям снастей и обращению с парусами.

Уатерс добросовестно занялся моим морским воспитанием, и я пробыл у него под началом до тех пор, пока меня не зачислили в команду и не внесли в судовой список: сначала юнгой, потом матросом.

На этом, однако, я не остановился. «Все выше и выше!» – всегда было моим девизом. С годами я выбился в шкипера и помощники капитана.

Положение мое все крепло, и лет через двадцать я уже был капитаном и владельцем брига.

Так осуществилась цель моей жизни: я мог свободно выбирать маршрут, устанавливать рейсы, бороздить океан во всех направлениях, торгуя с отдаленными странами, которые меня интересовали.

Один из первых рейсов я сделал в Перу и не забыл при этом прихватить ящик с модными новинками для европейских женщин, заброшенных в Каллао и Лиму. На этот раз шляпы и рюши дошли в полной сохранности, к великому удовольствию прекрасных креолок.

Как я и думал, убыток от раздавленных шляп, пролитого рома, а также от порчи сукна и меха оказался чудовищным, и вычеты из скудного матросского заработка никак не могли его возместить. В конце концов перуанские коммерсанты махнули на меня рукой как на несостоятельного должника.

Я долго плавал по всем водам. Несколько выгодных рейсов позволили мне уйти на покой, когда я утомился беспокойным существованием моряка.

В последний раз причалил я к пристани и бросил якорь. Простившись со своим бригом и его командой, я обосновался в родном поселке; но и здесь я дышу морем и все мои помыслы связаны с ним.

Цель моя будет достигнута, если кто-либо из слушателей станет хорошим моряком.

Но никому из вас не посоветую забираться на дно трюма.