Хотелось как-нибудь поправить беду. Неужели я ничего не придумаю? Голова трещала.

За душой у меня ни пенса; все мое богатство заключается в старых часах.

Предложить, что ли, часы? Какая наивность: часы не окупят даже десятка галет, съеденных мною до крысиного нашествия.

Кроме часов, был еще предмет, который мне удалось сохранить, – я покажу вам его, если вы хотите, – но эта вещь, стоившая всего-навсего шесть пенсов, была мне бесконечно дорога. Вы уже догадались, что я имею в виду мой старый нож.

Дядюшка, я уверен, не пожелает путаться в эту грязную историю; вообще, ему на меня наплевать. На ферму к себе он взял меня не из сострадания, а как лишнего работника. Пожалуй, ему был приятен одобрительный ропот стариков поселка, хваливших его за внимание к бедному сироте; он выслушивал эти похвалы не морщась, но на деле относился ко мне весьма расчетливо и сухо. Сейчас, наверное, дядюшка направо и налево рассказывает, каким я был разбойником, какие преступные он подозревал во мне наклонности, как, несмотря на опеку его и внимание, я понемногу отбивался от рук и наконец неблагодарно удрал, чтобы заявить о себе десять лет спустя каким-нибудь убийством или дерзкой кражей. Никто не верит старому ворчуну; старики покачивают головой, товарищи улыбаются: они-то догадываются, куда меня занесло!

Во всяком случае, дядюшка сложит с себя всякую ответственность за мое преступное поведение; на него мне рассчитывать нечего.

Одна только мысль внушала мне слабую надежду: я снова предложу свои услуги капитану. После того, что случилось, он от меня так легко не отвертится. Будь я трижды карапуз и молокосос, я заключу с капитаном «Инки» контракт на пять, нет, на десять лет, закабалюсь, буду работать юнгой, скрести палубу, мыть посуду, помогать корабельным кокам. А там понемногу заслужу расположение команды, поднимусь в ее глазах, изучу морское дело, – достигну цели, которую я первоначально себе поставил. Нет худа без добра. Под давлением обстоятельств капитан, вместо того чтобы согнать меня на чужой, перуанский берег, оставит на «Инке».

Если капитан примет мое предложение – а по моим расчетам, он не мог от него отказаться, – все уладится наилучшим образом.

Воспрянув духом, я решил переговорить с капитаном, как только его увижу.

Покуда я принимал это благое решение, над головой моей застучали шаги. Палуба скрипела под грузной матросской поступью.

Я насторожился.

Шаги приближались со стороны кормы и носа и замерли возле люка.

К скрипу шагов примешались голоса. Какая сладостная музыка! До меня долетели два-три восклицания, несколько отрывистых слов и, наконец, хоровое пение.

Голоса были грубые, неотесанные, но исполнение самой лучшей концертной капеллы я не сравню с этим нестройным хором горланящих моряков.

С такими славными парнями я не пропаду; как-нибудь уживемся. Я почувствовал прилив энергии. Дальнейшее заточение нестерпимо.

Как только песня оборвалась, я бросился к люку, и град ударов обрушился на доски его щита.

Я вновь насторожился: меня услышали.

Судя по интонациям, там, на палубе, происходило нечто в роде совещания; говор оживился, вмешались новые голоса, но щита все-таки не поднимали.

Тогда я вторично застучал и попытался крикнуть, но сам удивился слабости своего голоса: он прозвучал каким-то призрачным зовом, – никто меня, конечно, не услышит.

Однако я ошибался: град восклицаний был мне ответом, и по густоте голосов я заключил, что вся команда сбежалась к люку.

Постучав в третий раз, я слегка отстранился, с напряжением выжидая, что последует дальше.

Что-то зашуршало на палубе: снимали брезент со щита.

Свет тотчас брызнул во все его щели.

Через мгновение в глаза мои хлынула яркая голубая лазурь; я ослеп, закачался; голова закружилась; я рухнул на ящик и потерял сознание…

Пока поднимали крышку люка, я успел заметить лица матросов, склоненные над дырой; помню, что они отпрянули с выражением ужаса.

То же дикое удивление звучало в возгласах команды; они ослабевали по мере того, как меркли в моих глазах предметы, и заглохли в ту минуту, когда погасло мое сознание.

В глубоком обмороке, отрешенный от всего, что происходило на палубе, я не видел, как матросы сгрудились над люком, созерцая странного пассажира «Инки»; я не видел, как кто-то из команды прыгнул на ящики, как за ним последовали остальные; я не слышал их крепкой ругани, бурно высказываемых догадок и не почувствовал, к сожалению, как бережно меня подняли на руки, как эти загорелые няньки прикладывали ухо к моей груди и щупали меня, не зная, жив я или мертв; я не запомнил, как рослый моряк нес меня, как ребенка, по лесенке, которую ему спустили в трюм, и тихонько положил на палубу.

Я ничего не видел и не чувствовал, пока холодная вода, которой мне плеснули в лицо, не вернула меня к жизни.