Положение мое в корне изменилось. Я был обеспечен провизией на целых десять дней. За десять дней энергичный человек может сдвинуть горы. Не сомневаюсь, что на одиннадцатый день я буду объясняться с грубияном-шкипером, а на двенадцатый – мыть палубу «Инки».

Еще недавно палуба казалась мне недоступной и далекой, как альпийские ледники, но, съев крысу и облизнувшись, я взглянул на дело иначе: восхождение начинается; цель осуществима. Кладовая моя набита провиантом, и невозможного больше нет.

– По крысе в день, – размышлял я, – и я не только буду сыт, но и бодр и крепок. Если я энергично примусь за дело, то за десять дней я преодолею всю толщу груза, наполняющего трюм. Предположим, что надо мной громоздится десятиэтажная башня ящиков: это меня как нельзя более устраивает; но я уверен, что этажей не больше семи или восьми.

Итак, я воспрянул духом.

Сытый желудок располагает нас к благим решениям и счастливым выдумкам. Натощак мы видим вещи в неверном, мрачном свете.

Только одно обстоятельство меня смущало: сумею ли я привыкнуть к испарениям алкоголя, от которых уже дважды терял сознание? Освоюсь ли я когда-нибудь с запахом рома настолько, чтобы успешно работать в бочонке? Будущее покажет.

Хотя теперь мне уже не приходилось дорожить каждой минутой, как час назад, но мешкать было опасно. Вот почему, оросив свой завтрак добрым глотком воды, я направился к проклятому бочонку из-под рома, твердо намереваясь проломать его днище.

Но ящик был набит, как шоколадное яйцо; я запихал в него всю шерстяную материю, стеснявшую мои передвижения по каюте, – обстоятельство, совершенно мною упущенное.

Впрочем, нет ничего легче, как разгрузить бочонок, и, отложив в сторону нож, я принялся выдергивать штуку сукна за штукой. Покуда я перетаскивал суконные рулоны, меня осенила блестящая идея. Я спросил себя:

– Кто меня заставляет возиться с этим сукном? С какой стати я даром трачу силы? Разве не бессмыслица упорно ломиться в днище бочонка?

В самом деле, у меня не было никакого основания упорствовать в этом направлении, предпочитая его другим. Упрямство мое в известной степени еще оправдывалось, когда шла разведка в отношении провианта. Но теперь, когда я задался целью выбраться из трюма, целью, заслонившей все остальные, было бы нелепостью держаться прежнего курса и ломиться в упрямый бочонок.

Хуже того, бочонок меня только путал: он стоял в стороне от прямой, соединявшей меня с люком, а эта прямая ощущалась мной с геометрической ясностью, словно я владел компасом и отвесом.

Я запомнил, что, пробираясь в трюм, я миновал на пути своем большой бак с пресной водой, потом свернул направо, потом обогнул ящик и очутился в пещерке, которая стала моей каютой.

Все эти мелочи, отчетливо вспыхнувшие в моем сознании, доказывали, что большой люк находится прямо почти по отвесу над моей головой, а бочка из-под рома – в стороне от спасительной вертикали.

Не говоря уже о том, что дубовый материал массивного бочонка повиновался ножу несравненно хуже, чем рыхлое сосновое дерево ящиков, и что работа в бочонке значительно осложнялась испарениями необычайно устойчивого алкоголя.

Итак, почему не вернуться к ящикам? Суконных заторов я больше не боялся, а почин был уже сделан именно в том направлении, которое я считал правильным.

Быстро убедив себя этими доводами, я запихал обратно в бочонок все вынутое из него сукно, прибавил еще, сколько влезло, тщательно при этом скатав каждую штуку, чтобы выгадать место, и, подобрав девять оставшихся крыс, швырнул их в мой мешок-капкан, который, стянутый бечевой, до странности напоминал альпийский мешок туристов.

Десяток изловленных мною крыс был лишь маленькой горсточкой всего крысиного населения трюма. Я справедливо опасался, что товарки умерщвленных мною грызунов пожелают разделить со мною скромную трапезу. Насколько я слышал, ратофагия входит в привычки этой отвратительной породы; крысы, к счастью для нас, пожирают друг друга, и я предохранил свои трофеи от прожорливости моих соседок.

Закончив эти приготовления, я снова хлебнул воды и проскользнул в давно мне знакомый сосновый ящик из-под сукна.