Вначале я попытался отщепить доски голой рукой, но, как я ни бился, ничего не вышло. Тогда я лег на спину и принялся колотить дно верхнего ящика каблуками; однако и эта молотьба ни к чему не привела. Я приписал сопротивление прочности гвоздей, но впоследствии убедился, что, не доверяя гвоздям и шипам ящика, дно его скрепили железом, и мне трудно было с ним справиться. Итак, кулаки и каблуки оказались в равной мере бессильными. Убедившись в этом, я схватил нож.

Я намеревался надрезать одну из досок с краю, а потом подковырнуть ее и отщепить. Расчет был правильный: таким образом я избавлял себя от необходимости резать доску в двух местах.

Дерево было довольно податливое: обыкновенная сосна; я бы легко ее разрезал, даже поперек волокон, и если бы работал в более удобной позе. Но все кругом мне мешало; движения были стеснены. Не говоря уже об усталости и неудобном положении, мизинец правой руки, укушенный крысой, все еще причинял мне большие страдания. Меня лихорадило от страха, тревоги и бессонницы; рана моя не только не заживала, но сильно воспалилась. Поскольку самозащита обрекала меня на непрерывную работу, а левой рукой я пользоваться не умел, приходилось все время орудовать правой; мудрено ли, что я натрудил больную руку, совершенно не обращая внимания на такие пустяки, как боль.

В результате я потратил много времени на то, чтоб разрезать сосновую доску в двадцать пять сантиметров ширины и в два с половиной толщины. Под конец я все-таки справился с задачей и, нажав на разрезанную доску, с удовольствием отметил, что она поддается.

Не думайте, однако, что победа моя была окончательной. Подобно тому, как при взломе ящика с галетами, я наткнулся и сейчас на препятствие, позволившее мне раскачать доску лишь на два-три дюйма. Был ли то ящик с галетами или другой какой ящик, этого я определить не мог. Во всяком случае, неприятность застала меня вполне подготовленным, и работы я не прервал. Легко себе представить, сколько пришлось мне дергать, трясти и нажимать, прежде чем расшатались железные скрепы и доска отделилась от соседних.

В самом разгаре усилий я понял, о какой предмет они разбиваются; изо всех сил нажав на упругую доску, я просунул руку в образовавшуюся щель, и – кто бы мог подумать – пальцы мои нащупали новый ящик, подобный тому, который я только что взломал: то же дерево, те же пропорции, та же толщина досок, одинаковые железные скрепы и то же как будто содержимое!

Это открытие повергло меня в отчаяние. Что за бессмысленный труд вскрывать один за другим ящики с мануфактурой! Но проверим все-таки! А вдруг это не сукно? Я проделал весь прежний труд, хотя работа осложнилась. Работал я уже с меньшим пылом, без всякой надежды на удачу. Как только клинок погрузился в сосну и преодолел толщу доски, я почувствовал, что он не встречает сопротивления: что-то мягкое, рыхлое, – несомненно, какая-то ткань! Дальше исследовать нечего – к чему терять время? Рассудком я понимал всю тщетность дальнейших поисков, но хотелось вещественных, осязательных доказательств неудачи; и я продолжал работу, повинуясь простому любопытству.

Результат был именно тот, которого я ожидал: в ящике оказалась шерстяная ткань.

Нож выскользнул из моих рук, и, побежденный усталостью, подавленный горем, я упал навзничь в состоянии полнейшей бесчувственности.

Оцепенение мое затянулось. Не знаю, сколько времени я пролежал. Но внезапно я почувствовал острую боль, словно меня укололи раскаленным шилом или поранили в палец перочинным ножом.

Я привскочил, немедленно выпростав руку; очевидно, в полузабытьи я порезался складным ножом, брошенным под влиянием неудачи.

Но, окончательно очнувшись, я понял, что боль причинена мне чем-то другим, а не стальным лезвием; своеобразное жгучее ощущение говорило о том, что это – укус крысы.

Летаргия моя мгновенно развеялась. Все прежние ужасы вернулись. На этот раз крыса напала непосредственно на меня, и нападение это совершилось без всякого внешнего повода; другой приманки, кроме меня, не было. Истолковать это нападение как месть или результат раздражения было невозможно. Когда я рванулся в страхе, неприятель бежал, но, конечно, он возвратится: в этом я ничуть не сомневался.

Конечно! Бросим мечтать о сне; нужно быть начеку, неутомимо бороться!

Хотя надежда выбраться из тюрьмы совсем померкла, тлея, как уголек, в глубине сознания, при одной мысли быть съеденным заживо, все существо мое возмущалось; я предпочитал умереть голодной смертью; она была ужасна, но не могла сравниться с перспективой быть растерзанным клыками грызунов.

Ящик, в котором я теперь находился, был достаточно просторен; я мог в нем удобно расположиться и уснуть. Потребность во сне достигла высшей точки; я должен был сделать большое усилие, чтобы встряхнуться и выбраться из ящика.

Каюта моя, конечно, была более надежным убежищем. В ней я мог кое-как забаррикадироваться. В привычном логове я чувствовал себя сравнительно безопасно.

Не будем также забывать, что моя каморка в трюме была полем многочисленных битв, из которых я вышел победителем. Стены, говорят, помогают. Здесь я был все-таки дома, и я вернулся в логово, в котором привык бороться, захватив с собой нож и сверток с галетами.

В каюте моей стало, однако, тесновато после того, как я загрузил ее штуками сукна, выдернутыми из ящика. Уверяю вас, что я едва в ней теперь поместился со своими галетами: это была уже не каюта, а шерстяное гнездышко.

Штуки сукна, лежавшие беспорядочной грудой, затрудняли мне доступ к бочке с водой и бочонку с ромом, но в то же время предохраняли от нападения грызунов. Оставалось лишь привести «в состояние обороны» другой угол каюты, как я уже делал раньше. Просмотрев все щели и лазейки, я съел горсточку искрошившихся галет, обильно запил ее водой и прилег отдохнуть. Тело мое, более слабое, чем дух, настоятельно требовало отдыха.