Ничто меня больше не беспокоило: полная безмятежность. Перспектива просидеть взаперти шесть месяцев при других обстоятельствах повергла бы меня в отчаяние, но сейчас, избавившись от страха перед мучительной смертью, я готов был примириться с «одиночным заключением» и с твердостью его перенести.

Шесть месяцев мне предстояло провести в трюме: вряд ли я выкарабкаюсь отсюда раньше. Шесть месяцев – срок достаточно длительный, и не только для узника, замурованного в трюме, но и в нормальных условиях заключения, в камере, куда проникает свет, где у вас есть койка и кой-какая утварь, где видишь тюремщиков, слышишь шаги по коридору и нет-нет да и перемолвишься словом с надзирателем, который приносит пищу.

Но шесть месяцев в тесном пространстве, где нельзя ни выпрямиться, ни растянуться; шесть месяцев без огня и света, без горячей пищи, без тюфяка или подстилки, в глубокой кромешной темноте, среди гнилостных испарений трюма, на голых досках, на одном хлебе и воде – это тягчайшие условия, в которых едва-едва можно выжить, не говоря уже об утомительном однообразии, нарушаемом лишь скрипом корабля, скучным ропотом или яростным ревом. Шесть месяцев такой жизни были в высшей степени мрачной перспективой.

Однако я не унывал: весь пронизанный радостью избавления, я не печалился о будущем. Лишь позже я начал тяготиться этим омерзительным заточением.

Пока что я был всецело во власти радости и надежды.

Однако я не настолько ошалел, чтобы забыть предусмотрительность. «Хозяйство» меня сильно занимало: необходимо подсчитать запасы; качество их было мне известно, но о количестве я не имел представления.

Чтобы установить, хватит ли провианта до конца путешествия, я приступил к подсчету.

Вначале мне казалось, что громоздкий ящик, полный галетами, неисчерпаемое богатство и что большая бочка, на три четверти полная водой, никогда не иссякнет. Но поразмыслив, я в этом усомнился.

Тончайшая струйка воды наполняет большую цистерну, если вода прибывает непрерывно; но так же верно и обратное: самый объемистый бак рано или поздно опорожнится при непрерывной утечке; а шесть месяцев составляют почти двести суток.

Чем больше я думал, тем сильней омрачался.

– Отчего не добиться полной ясности? – сказал я себе. – Не лучше ли в моем положении определенность? Если окажется излишек – тем лучше; если же нет, если мне угрожает голодовка, я приму единственно разумную игру – распределю свой запас на рационы и буду строго их придерживаться.

Теперь, обращаясь к прошлому, я сам изумляюсь этому недетскому благоразумию: но мы не догадываемся, до чего осторожен ребенок, столкнувшийся с опасностью; глубокий инстинкт жизни направляет его.

Положив в основание шестимесячный срок, то есть сто восемьдесят три дня, я даже не считал неделю, прошедшую со дня выхода из порта.

За такой срок мы, несомненно, доберемся до Перу. Но так ли это?

Наше плавание намечалось как шестимесячное; но являются ли полгода средней длительностью путешествия в Перу? Может быть, это кратчайший срок. Невежество мое в этом смысле было абсолютным.

Несмотря на слабость в географии, я был недалек от истины, предполагая, что плавание может затянуться. В экваториальной полосе господствует обычно штиль, но бури могли нас ожидать по соседству с мысом Горн, где дуют сильные пассаты и погода переменчива; тысячи случайностей могли, наконец, задержать судно и продлить путешествие. Чего-то смутно опасаясь, я решил обследовать свой «погреб» и «кладовую».

Определить количество сухих запасов было чрезвычайно просто: требовалось лишь подсчитать галеты. Зная вес этих галет, я считал, что могу удовольствоваться двумя на день, хотя и нельзя было растолстеть на такой диете; в крайнем случае, хватит и одной на день, ибо я решил экономить, как в осажденной крепости.

Излишне было выкладывать галеты из ящика для подсчета: в длину ящик имел, если я не ошибся при обмере, девяносто сантиметров, в ширину – шестьдесят и тридцать – в глубину, а круглые галеты имели пятнадцать сантиметров в диаметре при толщине в два сантиметра.

Итак, тридцать две дюжины галет составляли все содержимое ящика, но перебрать галеты поштучно было для меня не работой, а развлечением. Я выложил их из ящика, чтобы сложить в новом порядке: оказалось тридцать две дюжины без восьми штук, которыми я уже распорядился.

Тридцать две дюжины дают триста восемьдесят четыре галеты; долой восемь съеденных, – остается триста семьдесят шесть; по две галеты на день – хватит на сто восемьдесят восемь дней; даже больше, чем на шесть месяцев; но, опасаясь, что плавание затянется, я решил урезать предполагаемый рацион.

Другое дело, если бы позади взломанного ящика обнаружился еще один с галетами; тогда, застрахованный от голодовки, я мог бы и пороскошествовать.

В этом нет ничего невозможного; наоборот, это весьма вероятно! Я не знал, что при нагрузке судна считаются не с составом товаров, но исключительно с их весом и формой упаковки; таким образом, самые разнородные предметы оказываются в близком соседстве благодаря размерам ящика, тюка или бочки, в которую они заключены. «Вряд ли матросы, – думал я, – разъединили ящики с галетами: ведь не было смысла рассеивать их по всему трюму. За первым ящиком должен быть второй».

Но как убедиться в этом?

Обойти взломанный ящик было невозможно: как вам уже известно, им был плотно заставлен проход в мою нору; взобраться на него было немыслимо: мешала балка, а о том, чтобы подлезть под него, не могло быть и речи.

– Но отчего же не пробить его! – воскликнул я, ударив себя по лбу.

Это было нетрудно, ящик был обращен ко мне крышкой, в которой я уже отщепил доску; в образовавшуюся пробоину я мог свободно пролезть.

Надо забраться в ящик, выломать его дно с помощью ножа и посмотреть, какими грузами он заставлен. Опять за работу!

Слегка расширив пролом, чтобы удобнее было работать, я врезался ножом в противоположную стенку. Рыхлые сосновые доски легко поддавались; но резать дерево слишком кропотливо: ведь ящик сработан на гвоздях, и молотком или клещами нетрудно выломать днище.

Ни молотка, ни клещей у меня не было, но каблуки могли их заменить. Я лег на спину, ухватился руками за стойки ящика и с такой силой забарабанил ногами, что одна из досок отщепилась, но дальше не пошла, упершись в какой-то громоздкий предмет.

Посмотрим, каковы результаты победы?

Гвозди вырваны, но доска еще держится, и прощупать, что за нею, невозможно.

Расшатав доску и отогнув ее, я получил достаточно широкую щель и просунул в нее руку.

Дальше был товарный ящик, подобный тому, какой я уже взломал; содержимое его оставалось загадкой.

Я снова приналег, выбил днище и бросил его щитом на стенку ящика, чтобы оно мне не мешало. Между ящиками был промежуток в пять-шесть сантиметров, и, врезавшись ножом в стенку нового ящика, я работал с таким упорством и напряжением, что вскоре проломал ее.

Какое разочарование! Шерстяная материя, не то одеяла, не то сукно, до такой степени спрессованное, что на ощупь дает впечатление плотной массы. Ничего похожего на галеты!

Приходилось довольствоваться первым ящиком и во избежание голодной смерти урезывать рационы.