Домой вернулись к ночи. За ужином я держался с напускной развязностью, словно ничего не задумал. Дядя мой и вся прислуга не подозревали, что в жизни моей намечается перелом.

В тот вечер я пережил, конечно, минуты слабости и колебаний. При мысли о том, что я, быть может, в последний раз вижу добрые лица слуг и работников, что многие из них будут искренно огорчены моим бегством, – втайне радуясь, что я проучил дядюшку, – я проклинал мою страсть к путешествиям и горько сетовал на свой беспокойный нрав. Чего бы я не отдал в эту минуту за хороший совет и душевный разговор!

Отговорить меня от бегства было на этот раз нетрудно; впрочем, рано или поздно я настоял бы на своем.

Вы, наверное, спросите, отчего я не доверился моему другу Гарри Блю и не спросил у него совета? Но, на мое несчастье, Гарри полгода назад продал свою «адмиральскую» шлюпку и поступил во флот. Быть может, моя тяга к морю объяснялась тоской по Гарри. С тех пор как мы с ним расстались, я только и мечтал последовать его примеру.

Ни один узник, прильнувший к решетке, не мечтал с таким жаром о свободе, как я о вольном гражданстве моря. Повторяю, будь со мною Гарри Блю, все могло сложиться иначе; но я был одинок, и мне было некого посвятить в свою тайну. Правда, на ферме я подружился с одним парнем. Двадцать раз я пытался с ним заговорить, но голос мой осекался: я боялся, что приятель предложит мне совершенно неподходящую сделку – дать ему честное слово, что я останусь дома, а он за это воздержится от доноса дядюшке. Какой смысл советоваться с человеком, который не сочувствует тебе до конца?

После ужина я улегся как ни в чем не бывало. Если вы думаете, что я вскочил, потихоньку оделся и убежал, как только в доме все затихло, – вы ошибаетесь. Я поднялся утром со всеми домашними. Всю ночь я не сомкнул глаз. Я мечтал о больших кораблях с высокими мачтами, о дальних плаваниях. Воображал себя юнгой, крепящим паруса, и даже почувствовал мозоли на ладонях, натертые просмоленным канатом.

Сначала я думал уйти ночью. С незапамятных времен в нашем поселке не случилось ни одной кражи, и дома поэтому не запирались. В эту ночь было особенно легко ускользнуть: после жаркого дня дядя уснул при открытых дверях, так что даже скрипом я не рисковал разбудить его.

Но я отличался незаурядной для ребенка предусмотрительностью и сообразил, что ночное исчезновение повлечет те же последствия, что и бегство от Джона. Утром меня хватятся, пошлют в город и там накроют. К тому же торопиться было незачем: от поселка до порта полтора часа ходьбы; ради меня капитана не подымут с койки, а в ожидании его пробуждения засмеют и задразнят.

За завтраком обратили внимание на мою бледность и горящие глаза. Джон приписал мое недомогание вчерашней усталости и трудной поездке в невыносимо жаркий день. Его объяснение удовлетворило всех.

Я боялся, что дядя с утра пошлет меня на работу – гнать лошадей на луг или помогать в огороде. К счастью, утро выдалось свободное.

Я был еще полуребенком и всегда норовил убежать на пруд со своей игрушечной яхтой. У детей садовника были свои кораблики – шхуна и бриг[48]. Мы любили, спустив их на воду, устраивать потешные бои и гонки.

Бегство мое пришлось на субботу, и занятий в школе не было. Я знал, что товарищи мои придут после завтрака на пруд. Почему бы и мне туда не отправиться?

Итак, я мог исчезнуть, не возбудив подозрений; отсутствие мое до обеда никого не встревожит. Захватив игрушечный кораблик и держа его на виду, я вышел медленно, чтобы ни у кого не осталось сомнений, куда я направлюсь. Я прошел по двору мимо работников и свернул в парк. Заметая следы, я появился у бассейна с лебедями.

Какая жалость, что я не могу посвятить товарищей в свои планы! Приятно почувствовать себя героем, быть центром внимания, снисходительно отвечать на расспросы, но придется молчать – в сдержанности залог успеха.

Меня встретили радостными криками. В воротах парка я остановился и бросил прощальный взгляд на товарищей детства. Плакать мальчику не подобает, я тряхнул головой и тронулся в путь.

Я шел крадучись, как вор, прижимаясь к изгороди, но сердце мое екнуло, когда я вышел на шоссе, ведущее в город. Это была прямая, но опасная дорога. Через поля и луга я побежал по направлению к лесу: лесная тропинка также вела в городок. Вы понимаете, как для меня было важно уклониться от всяких встреч – что отвечу я на вопрос: «Куда бежишь?» Кому угодно я покажусь подозрительным. Наконец прохожий, которому я попадусь на глаза, поможет людям с фермы своими указаниями и облегчит задачу погони.

У меня была еще одна не менее серьезная забота: я не знал, в котором часу снимается с якоря «Инка», и боялся, что мне придется слишком долго ждать ее отплытия. В этом случае погоня с фермы настигнет меня в порту, прежде чем «Инка» поставит паруса; но, если я опоздаю, разочарование мое будет более жестоким, чем самое суровое наказание.

Мне в голову не приходило, что капитан может отклонить мои услуги. Я позабыл свой маленький рост: дерзость моего замысла подымала меня в собственных глазах. Я не на шутку повзрослел в своих глазах.

В лесу я не встретил ни лесничего, ни охотников. Опушка была близка, и до городка предстояло вновь идти открытым полем, но теперь это уже не имело значения: наш поселок остался далеко, и неприятных встреч не предвиделось.

Я шел напрямик к черепичным крышам и башням городка, перелезал через изгороди, прыгал через канавы; не смущаясь, пересекал чужие палисадники, выбирал запретные тропинки…

Вот и предместье городка. Узкие улицы вывели меня к порту.

Сердце мое радостно забилось, когда я увидел высокую мачту с гордо трепавшимся вымпелом, господствовавшую над всеми остальными.

Я побежал не оглядываясь по гибкой доске, взобрался на трап и очутился на палубе «Инки»…