Наконец я прикоснулся к загадочной мачте; при этом я испытал гордость полярного путешественника, уверенного в том, что именно он открыл полюс, что магнитная стрелка его не обманывает.

С величайшим удивлением я отметил внушительные размеры столба. С берега сигнальная мачта казалась щуплой тоненькой жердочкой, а торчавший на ней бочонок или другой предмет – не крупнее хорошего грецкого ореха. Посудите же о моем изумлении, когда ствол мачты оказался в обхвате с мое бедро, а грецкий орешек – величиной с мою скромную особу! Это был не более и не менее как бочонок вместимостью от сорока до пятидесяти литров, насаженный на деревянный столб. Он был выкрашен в белую масляную краску, что, впрочем, я знал и раньше, так как в погожие солнечные дни бочонок сверкал ослепительно.

Трудно сказать, когда потрудился над бочонком маляр, – должно быть, давно, – но, так как волны нередко перекатывались через островок, захлестывая и самую мачту, они отполировали бочонок, и хотя краска кое-где вылиняла, но белизна в общем не пострадала.

В таком же заблуждении я был и относительно высоты сигнальной мачты: с берега она мне казалась не выше человеческого роста, а на самом деле в ней было метров семь или восемь.

Так же ошибался я насчет площади островка. Я предполагал в нем несколько десятков квадратных футов, а в ней оказалось по крайней мере полгектара.

Почти вся поверхность была покрыта обточенной морем галькой размером от мелкого орешка до яблока. Кой-где виднелись крупные обломки, внедренные в расщелины. Все эти камни, независимо от их величины, были покрыты или, вернее, смазаны блестящей черной мазью, кое-где росли пучками морские травы; иные из этих водорослей были мне хорошо знакомы, так как прилив щедро выбрасывал их на наше побережье; а за последнее время, работая на ферме у моего мрачного дядюшки, я познакомился с ними еще ближе, так как насыщенные йодом и азотом водоросли шли в большом количестве на удобрение картофельных полей.

Обойдя вокруг сигнальной мачты и подивившись тому, как обманчива перспектива, я приступил к обследованию островка. Меня интересовала не только топография этого крошечного осколка суши, но хотелось также захватить с собою на память побольше раковин, какую-нибудь морскую диковинку, чтобы в руках моих осталось вещественное доказательство удачной экспедиции.

Взобраться на пологую спину каменного чудовища было труднее, чем казалось с первого взгляда. Камни, покрытые, как я уже заметил, какой-то разновидностью морского ила, были скользки, словно кто-то основательно их намылил.

С первых же шагов я поскользнулся и довольно основательно ушибся; дальше было не лучше: приходилось с бою брать каждый шаг, ибо все кругом было завалено каменьями, крупными, как пушечные ядра.

Было мгновение, когда я с некоторой робостью оглянулся на место, где оставил челнок, и спросил себя, не благоразумнее ли будет вернуться восвояси; но меня соблазнила часть островка, стрелкой выдававшаяся в море: на этой стрелке я рассчитывал собрать целую коллекцию драгоценных раковин, и колебания были отброшены.

Мне посчастливилось найти кое-какие раковины в песке и в расщелинах камня; одни были полыми, в других обитали улитки; но эти раковины принадлежали к обычному классу и часто попадались у нас на пляже. Мы даже завезли их на картофельные поля моего дядюшки вместе с илом, который служил удобрением.

В них не было ничего любопытного; я не нашел даже устричных раковин. Об этом я искренне пожалел, так как под ложечкой у меня уже сосало, и дюжина устриц была бы отличным завтраком. Крабы и омары кишели в изобилии, но я не хотел их есть сырыми, а сварить не было никакой возможности. Впрочем, аппетит еще не разыгрался как следует.

Настоящим мотивом, который заставил меня пройти до конца каменистую стрелку, было то, что я рассчитывал найти морского ежа. Мне давно уже хотелось раздобыть хороший экземпляр этой интереснейшей разновидности иглокожих. Морские ежи попадались у нас на взморье, но в обиходе нашем они не удерживались. Это был довольно редкий и ценный продажный предмет – украшение для камина и письменного стола горожан. Поскольку островок, удаленный от берега, посещался более чем редко, я надеялся раздобыть эту диковинную раковину и с замиранием сердца вглядывался во все щели, провалы и закоулки, куда достигал мой глаз.

По мере того как я продвигался, блестящие безделушки, уже издали приковавшие мое внимание, становились все более и более отчетливыми, и я уже не сомневался в драгоценной находке. Но шел я с прохладцей, не торопясь, зная, что раковины, давно покинутые улитками, от меня не убегут; уверенный в неподвижности этих сокровищ, я шел медленно, с расстановкой, чтобы не упустить чего-нибудь интересного по пути; но напрасно я жадничал: ничего любопытного мне не попалось, пока я не добрел до самых россыпей.

Зато какая великолепная ожидала меня там находка! Это был чудеснейший экземпляр морского ежа: круглый, как апельсин, с темно-пурпурной расцветкой… Но стоит ли вам его описывать? Кто из вас не знает морского ежа?

Я завладел драгоценным зверьком и долго любовался очаровательными чешуйками и иглами, которые делают его таким привлекательным; это был самый любопытный из всех когда-либо виденных мною экземпляров, и я заранее радовался памятке, которая останется в моих руках после прогулки.

Внимательно рассмотрев панцирь снаружи, я заглянул в его полую внутренность, – прелестную, чистенькую келейку, всю выбеленную, позабавившую меня множеством крошечных отверстий, расположенных в правильные ряды, как миниатюрные отдушины-оконца.

Тут я вспомнил про раковины, и во мне проснулся инстинкт коллекционера. Оказались четыре разновидности, и все четыре одинаково любопытные и до сих пор неизвестные мне. Я набил ими карманы до отказа, набрал в придачу полные пригоршни и, счастливый своим богатством, направился к месту стоянки моего «тузика».

О ужас! Самоцветные раковины рассыпались, как мусор, и сам я чуть не грохнулся наземь. Где моя лодка? Где мой «тузик»?!