С самого раннего детства я питал неодолимое влечение к воде. Если бы я родился моржом, дельфином или уткой, вряд ли эта стихия была бы мне более близкой. Отец мой был моряком, моряками были дед и прадед, и возможно, что это пристрастие я унаследовал от них. Так или иначе, вода всегда была для меня родной стихией, и самым крошечным ребенком я уже плескался в воде. Как меня ни отгоняли от всяких луж и прудов, как ни шлепали, ни уговаривали, я все-таки к ним возвращался. Зато могу сказать с гордостью, что самое первое мое приключение разыгралось на воде. Я хорошо его помню и расскажу вам в виде вступления, чтобы вы сразу прониклись моими вкусами.

Был я тогда совсем малышом, в том возрасте, когда бегают вперевалку, еще цепляясь за подол матери, и спускают на воду бумажные кораблики. Кораблики мои я мастерил себе собственноручно, выдергивая танком страницы из старых книг или похищая старые газеты, и спускал мою флотилию на зеленый заплесневевший пруд, который в воображении моем разрастался до размеров океана. Вскоре, однако, мне прискучил мой бумажный флот как невсамделишный. Скопив небольшую сумму, я приобрел в игрушечной лавке прекрасную точеную, со всеми деталями сработанную модель парусника; старый рыбак, художник своего дела, смастерил ее на досуге.

В килевую длину мое судно имело пятнадцать сантиметров, а в ширину – целых восемь. Тоннаж его равнялся двумстам пятидесяти граммам.

«Утлое суденышко», – скажете вы, но мне оно представлялось грандиозным, словно какой-нибудь трехпалубный фрегат.

Лужа на заднем дворе была уже недостойным бассейном для моего драгоценного парусника, и я принялся искать других, более обширных вод, в которых мой кораблик мог бы доказать свою быстроходность и прочие морские качества.

Вскоре я набрел на средней величины пруд. Для меня это был не пруд, а по крайней мере океан: кристально прозрачная вода, чуть подернутая рябью мелких волн; легкий ветерок, ничуть не хуже морского бриза. Я спускал мой трехмачтовый кораблик, паруса его тотчас туго надувались, он стрелой пересекал прохладный пруд, и я едва успевал его встретить на том берегу, радостный и запыхавшийся.

Сколько раз мы с ним состязались в скорости с переменным исходом, в зависимости от того, был ли ветер попутным и свежим.

Нужно вам сказать, что этот пруд находился в усадьбе знатного лорда, в парке с подстриженными деревьями и замысловатыми аллеями, обнесенном колючей оградой. Хозяин парка жил где-то в столице, но вход в его владения был строго запрещен и охранялся свирепым садовником. Однажды, набравшись храбрости, я подступил к этому суровому человеку и изложил ему свою дерзкую просьбу: мне нужен бассейн; я обещаю не мять зеленого клевера, не рвать цветов, я совершенно равнодушен к затейливым беседкам и ко всему великолепию усадьбы лорда; садовник может не опасаться – с моей стороны никаких разрушений, но я прошу его об одном: допустить меня к бассейну.

В детском голосе моем, очевидно, звучала такая убедительность и страстность, что садовник, немного поломавшись, разрешил мне с моим кораблем вход в заветный парк. Сломя голову побежал я домой и через несколько минут начал первые опыты.

Помнится мне, в этом пруду плавала дюжина лебедей и еще какие-то диковинные птицы. Дети садовника кормили их хлебными крошками и научили тому же меня. Отправляясь в парк, я набивал карманы мякишем.

Неудивительно, что птицы, особенно лебеди, быстро приручились; они подплывали к самому берегу и бестрепетно хватали корм из рук.

Мы с детьми садовника придумали довольно забавный способ кормежки. Нужно сказать, что берег пруда с одной стороны возвышался метра на полтора; вода здесь была поглубже, а так как берег обрывался почти отвесно, мы, дети, считали его неприступным. Сюда-то мы заманивали лебедей, которые, впрочем, охотно подплывали сами при нашем появлении; мы натыкали кусочки мякиша на кончик длинного расщепленного ивового прута и, размахивая этим волшебным жезлом как можно выше над головами лебедей, с радостью наблюдали, как они вытягивают длинные шеи, трепыхаются и грузно подпрыгивают, чтобы ухватить его, как собаки при виде лакомого куска.

Однажды я пришел к бассейну с лебедями раньше обыкновенного. Детей садовника еще не было. Под мышкой у меня был мой трехмачтовый кораблик; я спустил его на воду, как всегда, и собирался побежать ему навстречу, чтобы поспеть к «прибытию в гавань».

Но погода в то утро стояла почти безветренная, и парусник мой двигался медленно по ленивой ряби пруда. Спешить было некуда, и я принялся бродить вдоль бассейна. Выходя из дому, я не забыл о лебедях: к этим красивым птицам я всегда чувствовал нежность, и сейчас без раздражения вспоминаю, что по милости этих грациозных созданий я малышом еще был вовлечен в довольно серьезную опасность.

Итак, карманы мои были набиты в тот день хлебным мякишем, который я предусмотрительно украл из буфета, без всяких угрызений совести, для моих прекрасных птиц.

Подойдя к крутому бережку, я поманил лебедей, соблазняя их привычным кормом.

Целых шестеро, трепеща крыльями и надменно выгнув шею, медленно направились ко мне и уже почти достигли полутораметровой «кручи». Вытянув раскрытые клювы, они с горящими глазами наблюдали за малейшим моим движением и одну за другой подхватывали крошки хлеба, которые я бросал со своей высоты.

Я уже опустошил свои карманы, когда внезапно кусок дерна, на котором я стоял, заскользил и сорвался в воду. Случился «оползень»: явление довольно частое на «обрывистых» берегах, хотя бы и в полтора метра. Я шлепнулся в воду, как камень, и камнем пошел бы ко дну, если бы не лебеди, до крайности удивленные и взволнованные моим падением.

Плавать я не умел, но инстинкт самосохранения, свойственный всему живому, подсказал мне правильный образ действий в минуту опасности. Я беспорядочно махал руками, ища точки опоры, как все утопающие.

«Хоть бы дощечка, хоть бы соломинка!»

Когда я нырнул или, вернее, шлепнулся в пруд, в уши мои и глаза набралась вода; я на мгновение ослеп и оглох. Я только смутно слышал плеск и крики шарахающихся в ужасе лебедей и лишь через мгновение, под влиянием блестящего наития, ухватился за лапу самого жирного и сильного – вожака всей стаи. Страх удесятерил его силы, и он повлек меня к другому берегу, хлопая крыльями, словно хотел вспорхнуть и улететь.

Не знаю, чем бы окончилось это приключение, если бы лебедь затянул свое путешествие. Вы легко догадаетесь, отчего я сомневаюсь в благополучном исходе: я захлебывался, задыхался, фыркал, терял последние остатки сил и сознания; еще немного – и я перестал бы бороться.

Но как раз в критическую минуту, когда сознание мое готово было померкнуть, я почувствовал под ногами дно; теперь я стоял в воде по самые плечи.

Нечего говорить, что положение это мне не улыбалось; я был рад и счастлив положить конец своей злополучной прогулке, отпустил лапу лебедя, тот немедленно взвился на воздух и улетел с пронзительным криком.

Я же побрел к отлогому берегу – вода доходила мне уже до щиколотки, – фыркая, вскарабкался на берег и облегченно вздохнул.

Я был до того потрясен пережитым, что даже не поинтересовался судьбой своей шхуны, она безмятежно продолжала свое плавание, а я сломя голову пустился домой и, пробравшись на кухню, где, по счастью, никого не было, высушил свою одежду.