Из Бразилии наш путь лежал дальше на запад. Но через материк, сами понимаете, не пойдёшь, и пришлось уклониться к югу. Я проложил курс, расставил вахту и пошёл. Шли в этот раз прекрасно. Ветерок дул как по заказу, из-под носа буруны, за кормой дорожка, паруса звенят, снасти обтянуты. Миль по двести за сутки отсчитывали, а сами сложа руки сидели. Лом с Фуксом обленились совсем, дисциплина начала падать, и я решил занять экипаж судовыми работами.

– Ну-ка, – говорю, – Лом, довольно вам загорать. Займитесь-ка медными частями. Надрайте так, чтобы огнём горело.

Да. Ну сказал. Лом козырнул: есть, мол.

Натёр кирпича, берёт тряпку, и пошла работа.

Только я спустился в каюту вздремнуть, слышу – беспокойство на палубе. Вскочил, бросился к трапу, а навстречу Фукс. Бледный, дрожит.

– Пожалуйста, – говорит, – Христофор Бонифатьевич, на палубу. У нас, кажется, пожар.

Выскочил я. Смотрю – и вправду: горит палуба в двух местах. А Лом как ни в чём не бывало сидит чуть поодаль от очагов огня и драит медную уточку. Только я пригляделся, смотрю – и тут палуба вспыхнула.

Я, знаете, растерялся даже.

– Лом, – кричу, – объясните, в чём дело?

А тот встаёт, берёт под козырёк и спокойно так рапортует:

– Согласно вашему приказанию, драю медные части так, чтобы огнём горело. Какие последуют распоряжения?

Я было хотел разнести Лома, да вовремя сдержался. Вижу – сам виноват. А как же, знаете, – писатель или там артист может, конечно, позволить себе некоторые вольности в выражениях, а у нас в морском деле точность прежде всего. Нам стихи писать некогда. Отдаёшь распоряжение – думай, что говоришь, а то попадёшь на такого, как Лом, – человек он внимательный, аккуратный, привык исполнять команду в буквальном значении, к тому же и силушка у него богатырская, так, знаете, и до аварии недалеко.

Ну, вижу, нужно исправлять последствия своей ошибки. И распорядился мигом:

– Отставить драить медные части! Пробить пожарную тревогу!

Фукс бросается к колоколу. Лом, согласно расписанию тревоги, остаётся у места возникновения пожала, а я в руле. Звону много, а толку никакого. Огонь ширится. Горит, как факел. Того и гляди до парусов дойдёт. Ну, я вижу, дело дрянь. Развернулся кругом, стал против ветра. И помогло, знаете. Сдуло огонь. Он у нас за кормой поболтался этаким огненным шлейфом, оборвался и погас. Фукс успокоился. И Лом понял, что перестарался. Да-с.

Ну а затем легли на прежний курс, заменили дефектные части палубы, без дальнейших приключений обогнули мыс Горн, прошли мимо Новой Зеландии и благополучно прибыли в Сидней, в Австралию.

И вот, представьте, подходим к портовой стенке и кого встречаем? Думаете, кенгуру, утконоса, страуса эму? Нет! Подваливаем. Смотрю – на берегу толпа, а в толпе, в первом ряду, – адмирал Кусаки собственной персоной.

Как он туда попал, откуда, зачем – чёрт его знает! Одно несомненно, что это именно он. Мне, признаюсь, стало неприятно и даже, знаете, как-то не по себе.

Ну, подошли, встали. Адмирал затерялся в толпе. А я, как только подали сходни, так сразу на берег, в порт. Представился властям, доложил о прибытии, побеседовал с чиновниками. Сперва, как полагается, о погоде, о здоровье, о местных новостях, а потом за разговором закидываю удочку: может, думаю, удастся узнать, что тут этот Кусаки делает и какую ещё пакость готовит.

Чиновники, однако, ничего не сказали, сослались на неосведомлённость. Ну, я поболтал с ними ещё и отправился прямо к капитану порта. Поздоровался и объяснил начистоту: меня, мол, один японский адмирал преследует.

– Один? – говорит тот. – Ну, мой дорогой, вам повезло. Я сам от этих японских адмиралов не знаю, куда деваться, и ничего не могу предпринять. Не приказано ни помогать, ни противодействовать. Чем другим рад служить. Не угодно ли виски с лимонадом? Обедать ко мне, пожалуйста, сигару, может быть, выкурите? А с адмиралом вы как-нибудь сами улаживайте.

Да-с. Словом, вижу – неприятная история. Сейчас, конечно, японский адмирал для нас не фигура. Да, по правде сказать, мы их и тогда-то не больно боялись, но всё-таки, знаете, дело с ними иметь, прямо скажем, не очень любили.

Вот я вам про Италию имел случай рассказать. Там заправилы мечтали всю Африку к рукам прибрать, пол-Европы, четверть Азии… А на Востоке японские бояре (самураи по-ихнему) так же вот размечтались – подай им весь Китай, всю Сибирь, пол-Америки.

Вообще-то, конечно, мечтать никому не заказано. Полезно даже порой пофантазировать. Но когда такой вот фантазёр нацепит погоны да сядет на боевом корабле у заряженной пушки – тут и неприятность может случиться… Размечтается да прицелится, прицелится да бабахнет. Хорошо, как промахнётся. А ну как попадёт? Да тут такое может случиться, что к ночи лучше и не вспоминать!

Вот поэтому мы и старались таких фантазёров сторонкой обходить. Но прямо скажу – не всегда это нам удавалось. Такие упрямые среди них попадались мечтатели, что другой раз и не отвяжешься. Вот и мне такой достался – господин Кусаки, адмирал. Как встретились тогда в китолюбивом комитете, так и прицепился, как репей.

И, конечно, не только в мои дела адмиралы эти нос совали. Им до всего было дело: там стравить кого с кем, там обобрать под шумок, там пошарить, там понюхать для интереса, где нефтью пахнет, где рыбой, где золотом…

И, конечно, не мы одни понимали это. Но там на этих фантазёров сквозь пальцы смотрели – не помогали и не препятствовали. Так сказать, на развод берегли для острастки и для обеспечения взаимной безопасности.

Да-с. Ну, это я вам могу объяснить, а с капитаном порта такой разговор неуместен. Поблагодарил я его, распрощался. Так и ушёл ни с чем и мер принять не сумел.

Вернулся на яхту, сел чайку попить. И вот смотрю – поднимается на борт маленький человечек, по всем признакам японский кули. В худеньком пиджачишке, с корзиночкой в руках. Робко так подходит и объясняет, что тут, в Австралии, погибает с голоду и просится на службу матросом. Да так настойчиво.

– Пойдёте, – говорит, – по Тихому океану, там тайфуны, туманы, неисследованные течения… Не справитесь. Возьмите, капитан! Я моряк и вам буду полезен. Я и прачкой могу быть, и парикмахером. Я на все руки…

– Ладно, – говорю, – зайдите через час, я подумаю.

Ушёл он. А ровно через час, смотрю, посольская машина останавливается невдалеке.

Ну, я взял бинокль и вижу – вылезает оттуда мой японец, берёт корзиночку и не спеша направляется к судну. Кланяется этак почтительно и опять ту же песню:

– Возьмите… Не справитесь…

– Вот что, – говорю, – убедили вы меня. Вижу сам, что придётся брать матроса. Но только не вас, молодой человек.

– Почему же?

– Да так, знаете, цвет лица у вас очень неестественный. У меня на этот счёт взгляды несколько устаревшие, но вполне определённые: по мне, если уж брать арапа, так чёрного. Негра взял бы, папуаса взял бы, а вас, уж не обижайтесь, не возьму.

– Ну что ж, – говорит он, – раз так, ничего не поделаешь. Простите, что я вас побеспокоил.

Поклонился и пошёл. Вскоре и мы собрались прогуляться. Привели в порядок одежду, побрились, причесались. Яхту прибрали, каюту заперли.

Идём все втроём по улице, наблюдаем различные проявления местного быта. Интересно, знаете, в чужой стране. Вдруг смотрим – странная картина: сидит чистильщик-негр, а перед ним на четвереньках наш японец. И этот негр его начищает чёрной ваксой. Да как! Там, знаете, чистильщики квалифицированные, из-под щёток искры летят… Ну, мы сделали вид, будто нам ни к чему, прошли мимо, отвернулись даже. А вечером пришли на судно – Фукс с Ломом утомились, а я остался на вахте, жду, знаете, того негра: думаю, как бы его встретить получше.

Вдруг подают мне пакет от капитана порта. Оказывается, скучает старик, приглашает на завтра составить партию в гольф. Я, признаться, даже и не знал, что это за игра. Но, думаю, чёрт с ним. Пусть проиграю, зато прогуляюсь, разомнусь на берегу… Словом, ответил, что согласен, и стал собираться.

Разбудил Лома, спрашиваю:

– Что нужно для гольфа?

Он подумал, потом говорит:

– По-моему, Христофор Бонифатьевич, нужны трикотажные гетры и больше ничего. Есть у меня рукава от старой тельняшки. Возьмите, если хотите.

Я взял, примерил. Брюки надел с напуском, китель подколол булавками в талии, и превосходно получилось: такой бравый спортсмен – чемпион, да и только.

Но для спокойствия я всё-таки заглянул в руководство по гольфу, ознакомился. Вижу, игра-то самая пустяковая: мяч гонять по полю от ямки к ямке. Кто меньше ударов сделает, тот и выиграл. Но одними гетрами тут не отделаешься: нужны разные палки, клюшки, дубинки – чем бить, и ещё помощник-мальчик нужен – таскать всё это хозяйство.

Ну, пошли мы с Ломом искать снаряжение. Весь Сидней насквозь прошли – ничего подходящего. В одной лавочке нашли хлысты, да тонки, в другой нам полицейские дубинки предложили. Ну да эти мне как-то не по руке.

А дело уже к ночи. Луна светит. Этакие таинственные тени ложатся вдоль дороги. Я уж отчаялся. Где тут искать? Разве сучьев наломать?

И вот видим – сад с высокой оградой и за оградой – различные деревья. Лом меня подсадил, перелезли, идём меж кустов.

Вдруг смотрю – крадётся негр, верзила, и под мышкой тащит целый ворох палок для гольфа. Точь-в-точь такие, как в руководстве показаны.

– Эй, любезный, – кричу я, – не уступите ли мне свой спортинвентарь?

Но он либо не понял, либо от неожиданности только гикнул страшным голосом, схватил дубинку, взмахнул над головой – и на нас… Я, скажу не стыдясь, испугался. Но тут Лом выручил: сгрёб его в охапку и зашвырнул на дерево. Пока он слезал, я подобрал эти палки, рассматриваю, вижу – точь-в-точь как в руководстве изображены. А работа какая! Я, знаете, просто размечтался, глядя, да тут Лом меня вывел из задумчивости:

– Пошли, – говорит, – Христофор Бонифатьевич, домой, а то что-то сыро здесь, как бы не простудились.

Ну, перелезли снова через ограду, вышли, вернулись на судно. Я успокоился: костюм есть, клюшки есть, теперь один мальчик остался… Да вот совесть ещё несколько неспокойна: неудобно человека ни с того ни с сего так обездоливать. Но, с другой стороны, он сам первый напал, да и клюшки эти мне всего на денёк нужны – в аренду, так сказать… Словом, с инвентарём дело кое-как утряслось.

А с мальчиком ещё лучше уладилось: утром, чем свет, слышу – кто-то зовёт смиренным голосом:

– Масса капитан, а масса капитан!

Я выглянул.

– Я, – говорю, – капитан, заходите. Чем могу служить?

И вижу – приятель, вчерашний японец собственной персоной, но уже под видом чернокожего. Я-то его маскировку видел, а то бы и не узнал – до того он ловко свою наружность обработал: причёска – перманент под каракуль, физиономия до блеска начищена, на ногах соломенные тапочки и ситцевые брюки в полоску.

– Вам, – говорит, – масса капитан, я слышал, негр-матрос нужен.

– Да, – говорю, – нужен, только не матрос, а бой для гольфа. Вот тебе клюшки, забирай да пойдём…

Пошли. Капитан порта меня уже ждал. Уселись мы с ним в машину. Проехали с час.

– Ну, – говорит мой партнёр, – начнём, пожалуй! Уж вы, надеюсь, как джентльмен не обманете меня в счёте?

Он уложил свой мячик в ямку, размахнулся, ударил. Ударил и я. У него прямо пошло, а у меня в сторону. Ну и загнал я свой мяч к чёрту на рога.

Кругом кусты, овраги, буераки – местность, что и говорить, живописная, однако сильно пересечённая. Негр мой измучился, да и понятно: палки тяжёлые, жара, духота. С него пот градом, в три ручья, и, знаете, весь его грим поплыл, вакса растаяла, и он уже не на негра, а на зебру стал похож: вся физиономия жёлтая с чёрным, в полоску. Устал и я, признаться. И вот вижу – ручей течёт, а там ручьи редкость.

– Давай-ка, – говорю, – вот здесь отдохнём, побеседуем. Тебя звать-то как?

– Том, масса капитан.

– Дядя Том, значит. Ну-ну. Пойдём-ка, дядя Том, умоемся.

– Ой нет, масса, умываться мне нельзя: табу.

– А, – говорю, – ну, раз табу, как хочешь. А то бы умылся. Смотри-ка, ты весь полинял.

Не нужно бы мне этого говорить, да уж сорвалось, не воротишь. А он промолчал, только глазами сверкнул и уселся, будто палки перекладывает.

А я к ручью. Вода холодная, чистая – хрусталь. Освежаюсь, фыркаю, как бегемот. Потом обернулся, смотрю – он крадётся, и самая тяжёлая дубинка в руке. Я было крикнул на него, да вижу – поздно. Он, знаете, размахнулся – и в меня этой дубинкой. Попал бы – и череп долой. Но я не растерялся: бултых в воду!

Потом выглянул, вижу – он стоит, зубы оскалил, глаза горят, как у тигра, вот-вот бросится…

Вдруг что-то сверху хлоп его по причёске! Он так и сел. Я подбегаю, ищу избавителя – нет никого, только дубинка эта лежит… Поднял я её, осмотрел, вижу – вместо фирменной марки на ней туземный святой изображён. Ну, тут я понял: вместо клюшки для гольфа я вчера бумеранги у папуаса отобрал. А бумеранг, знаете, какое оружие? Им без промаху надо бить, а промахнулся – смотри в оба, а то вернётся и как раз вот так хлопнет по черепу. Да.

Ну, осмотрел я дядю Тома. Слышу – пульс есть, значит, не смертельно. Взял его за ноги и потащил в тень. Тут, понимаете, у него из кармана вываливаются какие-то бумажки. Я подобрал, вижу – визитные карточки. Ну читаю, и что бы вы думали? Чёрным по белому так и написано:

ХАМУРА КУСАКИ

АДМИРАЛ

«Вот ты, – думаю, – где, голубчик! Ну, полежи, отдохни, а мне некогда, игру надо продолжать, а то партнёр обидится».

Да. Ну, пошёл дальше, гоню мяч и сам не рад, что связался с этим гольфом, но отступать не в моём характере. Бью, считаю удары. Тяжёленько, знаете. С помощником ещё туда-сюда, а одному просто зарез: ударить надо посильнее, и мяч отыскать, и палки тащить. Ноги ноют, руки не слушаются. В общем и целом получается, что не я мяч гоню, а он меня. Ну и загонял: кругом болотце, осока, какая-то речка течёт, кочки на берегу.

«Так, – думаю, – сейчас до речки догоню, отдохну, искупаюсь».

Размахнулся, ударил. Вдруг все эти кочки повскакали и давай прыгать…

Это, оказывается, не кочки были, а стадо кенгуру. Видимо, испугались – и врассыпную. А мяч мой одной кенгурихе со всего размаху в сумку. Она взвизгнула да как припустит… И хвостом, и ногами работает. Передними лапами держится за сумку и мимо меня прыг, прыг… Ну что тут делать? Я бросил палки – и за ней. Нельзя же мяч потерять. И такая получилась скачка с препятствиями, что до сих пор вспомнить весело. Сучья под ногами хрустят, камни разлетаются… Я устал, но не сдаюсь, не выпускаю её из поля зрения. Она присядет отдохнуть, и я присяду; она в путь, и я в путь…

И вот животное, знаете, растерялось, сбилось с курса от страха. Ей бы в чащу, в кусты, а она на чистое место, на шоссе, прямо к Сиднею.

Вот уж и город видно, сейчас улицы начнутся. Народ на неё смотрит, кричит, полицейский на мотоцикле гонится, засвистел… Тут, видимо, испугавшись, животное делает этакую фигуру в воздухе наподобие мёртвой петли. Мяч мой выскакивает из сумки, я бросаюсь за ним, наклоняюсь и в ту же секунду получаю чувствительный толчок пониже спины. Ну, доложу вам, и ощущение! Прямо, как говорится, ни встать ни сесть.

Но я всё-таки встал и отряхнулся. Тут народ кругом: сочувствует, предлагают помощь, а мне не помощь, мне палка нужна: мяч тут и ямка уже недалеко, а бить нечем. Ну и сжалился один джентльмен, дал свою тросточку. На восемьдесят третьем ударе я закончил игру.

Капитан порта просто разахался.

– Поразительный, – говорит, – результат! Вы подумайте: какой трудный участок, и неужели всего восемьдесят три удара?

– Так точно, – отвечаю я, – восемьдесят три, ни больше ни меньше…

А про кенгуру я умолчал. В руководстве о кенгуру ничего не сказано, в правилах игры тоже. И выходит, что если животное непреднамеренно оказало помощь, так это уже, знаете, его дело.