В пору пятой луны

над ирисами раздается

песнь кукушки лесной —

от любви ли, от той ли песни

я утратила разуменье…

Только голос во мгле…

Как роса на цветке хризантемы,

ты растаешь к утру —

так и я исчезну навеки,

не снеся страданий разлуки!..

Полнит сердце любовь

и, думами овладевая,

их стремительно мчит —

словно в Ёсино воды речные,

что сбегают с гор меж утесов…

Вдаль стремится корабль,

что волну за волной рассекает,

не оставив следа, —

как и мне, ему остается

положиться на милость ветра…

Ветер вести о ней

со склонов Отова приносит —

но, не трогаясь в путь,

провожу я бесцельно годы близ

Заставы Встреч, Оосака…

Как на отмель спешат

белопенные волны прибоя,

чтоб отхлынуть опять, —

так мои заветные думы

вновь и вновь уносятся к милой…

Что ж, бывает и так —

в этом мире, столь зыбком и бренном,

полюбить мне дано

ту, которой вовек не увижу,

о которой лишь ветер шепчет…

Разглядеть не могу,

хоть не вовсе сокрыты от взора

милой дамы черты,

что пленили бедное сердце, —

этот день проведу в томленье…

Для чего же гадать,

знакома я иль незнакома?

Пусть подскажет любовь —

разгораясь пламенем в сердце,

пусть ко мне озарит дорогу!..

Краткой встреча была.

Едва распознал я твой образ —

словно листик травы,

что пробился вдруг из-под снега

в Касуге, на лугу священном…

Смутно видится мне

твой облик прелестный сквозь дымку,

что сокрыла цветы

вешних вишен по склонам горным, —

но любовь уж волнует сердце…

Стать посланцем любви

заветная дума не в силах —

но безвестным путем

увлекла она мое сердце,

прямо к милой его примчала…

С того самого дня,

как впервые услышал твой голос,

что звучит для меня

словно клич гусей перелетных, —

в небеса стремлюсь я душою…

Далеко до тебя,

как до неба, где тучи клубятся, —

и рокочущий гром

вновь доносит напоминанье

о любви, что сильней разлуки…

Если нам не дано

сплестись воедино, как нитям

в ожерелье любви, —

чем же мне удержать в разлуке

жемчуга души безутешной?..

На вечерней заре

я в сумрак вперяюсь печально,

в даль бескрайних небес —

вслед за тучами, ввысь взмывая,

устремляются думы к милой…

Как же милой узнать

о том, что томлюсь я любовью,

что в смятенье душа,

словно травы зимнего луга, —

коли некому ей поведать?!

Отчего лишь о нем,

о бесчувственном, я вспоминаю,

все забыть не могу?

Просыпаюсь – о нем тоскую,

засыпаю – к нему лечу я…

Не проходит и дня,

чтобы не было связано сердце

бечевою любви —

как рукав у парадного платья

у жреца в святилище Камо…

Ширь бескрайних небес

затуманил клубящийся полог

тяжких вздохов моих —

и о чем бы я ни подумал,

вспоминаю снова о милой…

Да, случаются дни,

когда в бухте Таго, в Суруга,

утихает волна, —

но такого дня не бывает,

чтоб утихла страсть в моем сердце.

С небосвода луна

печальным и зыбким сияньем

заливает холмы,

иглы вечнозеленых сосен,

что сродни любви в моем сердце…

Словно горный поток,

что мчится под сенью деревьев,

низвергается с круч,

никаких преград не страшится

сердце, что объято любовью…

Пусть погибну любя!

Не внемлет смятенное сердце

гулу грозных стремнин —

водам Ёсино, что в долину

пробиваются меж утесов…

Даже в бурной реке

встречается тихая заводь —

отчего же любви

не дано глубоких затонов

и покойного мелководья?..

Мчится горный поток,

с высот низвергаясь в долину,

меж утесов и скал —

так и я, подхвачен потоком,

не страшусь от любви погибнуть!..

На горе Токива

азалии алой соцветья

распустились меж скал —

оттого, что храню ее в тайне,

все пышней любовь расцветает…

О, как тяжко любить!

Ведь милая даже не знает

о печали моей —

но, зардевшись цветком шафрана,

я невольно сердце открою…

Верно, чувствам моим

придется остаться цветами

на осеннем лугу,

что поникли в тени мисканта, —

я о встрече мечтать не смею…

Там, на сливе в саду,

поет соловей безутешно

песню горькой любви.

Вместе с ним хочу я заплакать —

ведь и я от любви страдаю!..

О кукушка, ответь!

Должно быть, и ты не случайно

кличешь ночью в горах? —

Как и я, объята любовью,

до рассвета заснуть не можешь…

Сколько может любовь

в сердце тлеть, недоступная взорам,

словно угли в золе

той жаровни, что летом ставят

отгонять комаров докучных!..

Я зарекся любить

и в потоке свершил омовенье,

клятву тем закрепив, —

но, увы, моленьям не внемля,

мой зарок отринули боги…

Если б слова «печаль»

мы не ведали в суетном мире,

чем бы смог я тогда

охватить, связать воедино

сонмы дум, любовью сметенных?!

Я не в силах терпеть,

влача непомерную муку

безответной любви, —

как ни тщусь сокрыть свои чувства,

по лицу легко догадаться…

О страданьях моих

едва ли проведает милый —

эти тайны любви

пусть достанутся одному лишь

безответному изголовью…

Скрыты чувства мои,

неприметней травы низкорослой

на равнине Сино, —

как о них проведает милый,

коль никто ему не подскажет?..

Прежде я и не знал,

что значит любить безответно, —

словно прутья в плетне,

мы живем по соседству с милой,

но никак не добьюсь свиданья…

Я в разлуке томлюсь,

напрасно о встрече мечтая, —

уж устала рука

распускать впустую ночами

поясок исподнего платья…

Не кори же меня

за то, что в томленье любовном,

как ладья по волнам,

я плыву все дальше и дальше,

повинуясь прихоти ветра!..

Сердце в море любви,

волнуясь, не знает покоя —

словно тот поплавок

на сетях, что рыбак забросил

в волны у побережья Исэ…

В тяжких муках любви

я словно в трудах непосильных

одинокий рыбак,

сеть забросивший в бухте Исэ,

выбирающий тяжкий невод…

О, зачем я искал

истоки реки этой бурной

нескончаемых слез? —

Ведь истоки в моем же сердце,

что объято нынче любовью…

Если семечко есть,

то вырастет и на утесе

вековая сосна —

разве нет надежды на встречу,

коль живу я одной любовью?!

Как туман над рекой,

что клубится с утра, исчезая

там, в небесной дали, —

и мои любовные грезы

прочь летят от дольнего мира…

Ни на миг не могу

забыть о любимой в разлуке —

со смятенной душой,

как журавль в тростнике прибрежном,

безответно, горько взываю…

В опустившейся мгле

я пояс китайского платья

поплотней завяжу —

вновь, объято жаром любовным,

устремилось к милому сердце…

Ночь за ночью не сплю —

все прилаживаю изголовье,

чтоб еще хоть разок

в сладком сне, как прежде, увидеть

нас с тобою вместе на ложе…

Если б только я мог

заплатить за свидание жизнью,

чтоб увидеть тебя!

Будет смерть легка и отрадна,

став залогом желанной встречи…

О, как слаб человек,

как быстро готов покориться

властной силе любви!

Что ж, и мне придется, быть может,

жизнь отдать за влеченье сердца…

О, как тяжко любить

и от взоров досужих таиться!

Уж не знаю, кому

мне поведать свои сомнения,

рассказать заветные думы…

Ах, скорей бы, скорей

оказаться мне в мире загробном,

чтоб не видеть ее!

Пусть жестокая остается

в безвозвратно канувшей жизни…

Безответна любовь

к безжалостной, жестокосердной —

на стенанья мои

откликается только эхо,

рассыпаясь по склонам горным…

Безответно любить

ту, которой и вовсе нет дела

до страданий твоих, —

все равно что на водной глади

выводить без устали числа…

Может быть, оттого,

что сердце, любовью объято,

устремляется вдаль,

недоступны ему страданья

бренной плоти в земной юдоли…

Вдаль уносят меня

любовные сладкие грезы —

но, блуждая в ночи

по тропе мечтаний бесплотных,

не могу я встретиться с милой…

В сладких грезах любви

весь день я молил о свиданье,

но напрасны мечты —

и опять часы до рассвета

в одиночестве коротаю…

Будто хочет сказать:

«Умри же в мученьях любовных!»

Мне всю ночь до зари

ни на миг не дает покоя,

в сновиденьях является милый…

Все текут и текут,

орошая в ночи изголовье,

льются слезы рекой —

даже снов отрадных о милом

не дано мне больше увидеть…

От мучений любви

давно уже в тень обратилась

моя бренная плоть —

но, увы, и тени бесплотной

не дано идти вслед за милым…

Если бренная плоть

не факел на лодке рыбачьей —

отчего же тогда

я горю в огне, догораю

над рекою слез безутешных?!

Тяжки муки любви!

От факелов с лодок рыбачьих

глубоко под водой

колыхается отраженье —

я сгораю в пламени страсти!..

На моих рукавах

нынче водоросли морские,

право, впору сажать —

сколько слез пролила я в разлуке,

о свиданье с милым мечтая!..

Близ родных берегов

колышутся травы морские

меж бушующих волн —

так и мне в смятении страсти

суждено по жизни влачиться…

О страданьях моих

не больше известно любимой,

чем случайной волне,

омывающей берег бухты,

где резвятся в зарослях утки…

Скрыт от взоров людских,

в груди моей вечно пылает

негасимый огонь —

словно в недрах вулкана Фудзи,

что прославил землю Суруга…

Если б знала она

о чувствах моих – сокровенных,

как лощина в горах,

где не слышно голоса птицы,

распевающей на приволье!..

Как похож на меня

петух, что в убранстве нарядном,

восславляя любовь,

у Заставы Встреч – Оосака

запевает вновь свою песню!..

Вешних вод не сдержать

у Заставы Встреч – Оосака

меж утесов и скал —

только я заветные думы

никому поведать не смею…

Будто водоросли

сокрыли морские глубины

от докучных очей —

никому не проникнуть взором

в сокровенные тайны сердца…

Тяжкой думой объят,

напрасно я к милой взываю —

нет в округе горы,

что на мой призыв одинокий

не откликнется скорбным эхом…

О, когда бы хоть раз

нам вдруг поменяться сердцами,

ты смогла бы понять,

как томится бедное сердце

от невзгод любви безответной!..

Тяжки муки любви

и невыносима разлука —

два шнурка в узелок

завяжу, как будто тем самым

воедино свяжу два сердца…

Словно лед по весне,

что в сиянии солнца растает, —

под лучами любви

пусть растопится и смягчится

неприступное твое сердце!..

Я с рассветной зари

рыдаю, подобно цикаде,

целый день напролет,

а едва лишь ночь наступает,

светлячком горю, не сгорая…

Так летит мошкара

летней ночью на верную гибель —

в помраченье любви

предаюсь я заветной думе

и в огне мотыльком сгораю…

В опустившейся мгле

рукава мои долу свисают,

напитавшись сполна

и росой вечеров осенних,

и слезами горькой разлуки…

От мучений любви

ни на миг я не знаю покоя,

но всего тяжелей

в пору осени в час вечерний

вспоминать с тоскою о милой…

Нет, не схожа она

с колосками на поле осеннем,

что прохожим видны, —

но ужель хоть на миг забуду

о любви, что в сердце таится?!

Ах, ужель хоть на миг,

короткий, как вспышка зарницы

средь осенних полей,

озарившая каждый колос,

позабыть я смогу о милом?!

Что за радость скрывать,

вечно в тайне держать свое чувство?

Отчего бы любовь

не явить завистливым взорам,

как цветущий колос мисканта?!

Как под снегом зимой

сгибаются ветви деревьев —

так и бремя любви

придавило меня, согнуло,

тяжкой мукой сдавило сердце…

Снег, что в дальних горах

укрывает с корнями осоку,

верно, стает к весне —

так и жизнь моя расточится,

от тоски любовной растает…

В помраченье любви

сквозь сон мне привиделся милый —

если б знать я могла,

что пришел он лишь в сновиденье,

никогда бы не просыпалась!..

С той поры, как во сне

я образ увидела милый,

мне осталось одно —

уповать в любви безнадежной

на ночные сладкие грезы…

Я не в силах уснуть,

томленьем любовным объята, —

ожидая его,

надеваю ночное платье

наизнанку, кверху исподом…

Веет холодом вихрь

в осенние долгие ночи,

но напрасно молю

уделить мне тепла частицу —

чуждо жалости сердце милой…

Их бы в складках одежд

унести, словно жемчуг бесценный, —

но, увы, не вернуть

этих слез, на рукав упавших,

горьких слез, пролитых в разлуке…

Много ль проку в слезах,

что бисерной россыпью капель

увлажняют рукав?

Льются слезы мои потоком,

на пути сметая преграды!..

Я в томленье любви

один засыпаю на ложе —

о, когда бы тропа,

что ведет в сновиденьях к милой,

наконец обернулась явью!..

Хоть однажды, во тьме

от взоров нескромных сокрыта,

навести мой приют, —

как приходит волна в Суминоэ

к берегам сквозь грезы ночные…

Как похожа любовь

на траву, что, от взоров сокрыта,

зеленеет в горах!

Все пышней трава, все прекрасней,

но никто не знает об этом…

Безрассудна любовь,

обреченная вскоре угаснуть, —

так ночною порой

праздно вьются летние мошки,

век которых уже отмерен…

Огоньки светляков

мерцают сквозь сумрак вечерний —

много ярче огонь,

что пылает в любящем сердце,

но безжалостная не видит!..

Одинок мой приют,

холодны рукава в изголовье —

словно иней ночной,

что ложится в зимнюю пору

на густую листву бамбука…

Словно льдинок узор,

что легли на цветок хризантемы

в моем тихом саду,

я в своем безответном томленье

изойду, исчезну навеки…

Будто травы в реке,

что сокрыты от взоров потоком

на стремнине речной, —

так любовь в моем сердце надежно

от досужих сплетен укрыта!..

Как во мраке ночном

белый снег обращается в капли,

лишь коснувшись земли, —

я в любовной тоске изнываю,

таю в горькой своей печали…

От любовной тоски

льются слезы на ложе ручьями,

увлажняя рукав, —

увлекли меня бурные воды,

обессилевшую песчинку…

Вот и близок конец,

тщится дух мой с телом расстаться,

но его ты вернешь,

если только шепнешь милосердно,

что увидимся мы на мгновенье…

От любовной тоски

хотел я найти избавленье,

но напрасно – увы,

даже то, что зовем мы снами,

порождает новые муки…

Наяву ли, во сне,

днем и ночью, рассудку не внемля,

я тоскую о нем —

ах, куда подевать мне сердце,

чтоб забыть о милом навеки?!

О, когда бы душа

могла воспарить и умчаться

от мучений любви!

Но боюсь, пойдут кривотолки

об оставшейся бренной плоти…

Слезы пылкой любви,

что в сердце горит негасимо,

я не в силах сдержать —

увлажненное, пламенеет

на груди китайское платье…

Незаметно течет

жизнь моя – и текут бесконечно,

льются слезы любви.

Этой пенистой горной речке

не дано замерзнуть зимою…

Капли слезной росы

проникли в мои сновиденья,

увлажнив рукава

тех, кто странствует до рассвета

по дорогам грез полуночных…

Мимолетен был сон,

в котором мы виделись с милой,

и рассеялся вмиг —

как безрадостно и тоскливо

одному поутру на ложе!..

Если б слезы мои

лились не от муки любовной,

разве стала бы я

выжимать рукава украдкой,

в стороне от нескромных взоров?

Хоть и влажен рукав

от слез, что минувшую ночью

пролила я во сне, —

если спросят люди, отвечу:

«Под дождем весенним он вымок»…

О кукушка в горах!

Как и я, от тоски безысходной

до рассветной зари

ты рыдаешь безлунной ночью,

хоть пора твоя не приспела…

В пору пятой луны

в горах распевает кукушка —

с самых верхних ветвей

к небесам, как и я, возносит

безответной любви рыданья…

Тяжко бремя любви!

Беспросветной завесой тумана,

что нисходит с небес,

застилая осенью горы,

нависает она над сердцем…

Мне бы в голос рыдать,

подобно осенней цикаде, —

я же молча терплю,

только слезы не иссякают,

по щекам струятся ручьями…

Там, в осенних горах,

напрасно к подруге взывает

одинокий олень —

но печальную песню ночи

заглушают мои стенанья…

На осенних лугах

смешались цветы полевые

с буйной зеленью трав —

ни числа им нет, ни названья,

как моим безрадостным думам…

Одиноко сижу —

никто не услышит печали,

о любви прошептав,

как по осени шепчут листья

и колосья в рисовом поле…

Вспоминаю тебя —

и сердце, что гусь перелетный,

устремляется ввысь,

воспаряет с печальным кличем

к небесам, под самые тучи…

Цитры жалобный звон,

что доносится с ветром осенним,

в сердце вновь пробудил

безнадежные упованья

и томленье любви бесплодной…

В пору летних дождей

на отмелях в заводи Ёдо,

где срезали траву,

с каждым днем вода прибывает —

так растет любовь в моем сердце…

Ах, доколе я сам

в дальнем Ёсино не побываю,

вешней вишни цветы

будут мне все так же знакомы

лишь со слов, по рассказам милой…

Право, сердце мое,

что тебе я доверил однажды,

не роса на цветах —

навевают порывы ветра

о былом печальные думы…

Вешней вишни цветы

устлали всю гору Курабу —

но и тем лепесткам

никогда числом не сравниться

с сонмом скорбных моих раздумий…

Схоже сердце мое

с глубокою зимней рекою —

сверху корочка льда,

а под нею, не замерзая,

бесконечно любовь струится…

Словно водоросли,

что, отдавшись на волю потока,

не пускают корней

и не знают, где зацепиться, —

я в любви плыву по теченью…

Что ни ночь я ложусь,

расправив, развесив одежды,

и всегда об одном

перед сном и во сне мечтаю —

о грядущей встрече с тобою…

Словно странник в ночи

на кручах Саянонака

на пути на Восток —

я с дороги проторенной сбился,

безрассудной любви предавшись…

Море пролитых слез

затопило мое изголовье,

но, как в этих волнах

не родятся травы морские,

так и мне тебя не дождаться…

По прошествии лет

не гаснет огонь в моем сердце,

не слабеет любовь —

покрывает ночами иней

рукава, что от слез промокли…

Путь любви не сравнить

с незнакомой тропинкою горной —

но в смятении чувств

незаметно сбилось с дороги

и блуждает бедное сердце…

Не от краски, увы,

проступает так густо багрянец

на моих рукавах —

от горючих слез потемнела,

залоснилась парча на платье…

По прошествии лет

капли слез, что кропили, казалось,

жемчугами рукав,

изменили цвет – потемнели,

пропитались густым багрянцем…

Что сказать мне о них,

летних мошках, летящих на пламя,

если сердце мое,

безнадежной любви предавшись,

точно так же в огне сгорает!..

Стоит ветру подуть,

и облачко с горной вершины

устремляется вдаль

без раздумья, без сожаленья —

как твое жестокое сердце…

Если б только я мог

стать лунным сияньем бесплотным!

Уж наверно, тогда

бессердечная только мною

любовалась бы ночь за ночью…

Если б в муках любви

покинул я мир этот бренный,

то кого бы тогда —

хоть конца никто не минует —

обвиняли в моей кончине?!

Словно почки весной

на стволах тростника набухают

в бухте Нанива, в Цу, —

наполняет любовь мое сердце,

только как поведаю милой?..

Сколько минуло лун,

а верного лука и ныне

в руки все не возьму —

по ночам о милой тоскую,

не могу заснуть до рассвета…

Ах, неведомо ей,

какою жестокою мукой

обернулась любовь —

и никто на свете не знает

о моих стенаньях и вздохах…

Я словами любви

твой слух осквернить не посмею —

но любовь в глубине,

как подземный поток, клокочет,

омывая волнами сердце…

В помраченье любви

забылся я сном беспокойным —

но и в грезах ночных

мне явило вещее сердце

тот же самый знакомый образ…

Право, горше порой,

чем с жизнью расстаться навеки, —

пробудиться в ночи

и проститься с образом милым,

не узнав конца сновиденья…

Как натянутый лук,

дрожит от любви мое сердце

и томится в тоске —

но, увы, ночною порою

не дано мне свидеться с милой…

Сам не знаю, куда

в любви мое сердце стремится,

но пока об одном

днем и ночью тщетно мечтаю —

о недолгом свиданье с милой…

Только мне суждено

безысходной тоскою томиться!

И звезда Волопас

что ни год встречается с милой —

только мне не дано свиданья…

Смерть хотел я призвать,

устав от страданий сердечных, —

не твои ли слова,

обещанья желанной встречи

стали жизни моей порукой?!

Год за годом идет,

а мы не становимся ближе,

но посулам твоим

продолжаю я свято верить —

так в любви постоянно сердце…

Эту бренную жизнь,

что росой на ветру испарится,

не оставив следа,

я бы отдал всю без остатка

за одно лишь свиданье с милой!..

То ли явь, то ли сон —

коротаю весенние ночи

под завесою грез,

от зари до зари вечерней

бесконечный дождь созерцая…

Слезы льются рекой,

обильней, чем вешние ливни, —

но напрасно, увы!

Хоть насквозь рукава промокли,

не дано нам встречи желанной…

Намочить рукава

недолго и на мелководье —

я поверить смогу,

лишь узнав, что рекою слезной

унесло тебя, закружило…

Пусть таиться от всех,

не смея приблизиться к милой,

сердце обречено —

что ж, вовеки оно пребудет

неразлучной твоею тенью!..

Ах, должно быть, и впрямь

напрасно сюда я вернулся

в ожиданье любви —

но надежда на встречу с милой

оживает снова и снова…

Если б в снежный сугроб

сложились все долгие ночи,

что в разлуке прошли,

я б от той тоски непомерной

в одночасье, как снег, растаял…

Ночь напрасно прождав,

я вернулся, не свидевшись с милой, —

и в росе рукава,

будто брел я лугом осенним,

задевая листья бамбука…

Вновь приходит рыбак

в ту бухту, где травы морские

уж давно не растут, —

но напрасны его старанья,

упованья на радость встречи…

Если вновь до зари

ты мне не подаришь свиданья,

знай, что в сердце моем

память горькой этой обиды

будет долгой, как день весенний…

С той далекой зари,

возвестившей о горькой разлуке,

тяжко мне одному

созерцать в редеющем мраке

хладный лик луны предрассветной…

Как волна на песок

набегает, чтоб снова умчаться, —

в неизбывной тоске

я бреду домой одиноко,

не дождавшись свиданья с милой…

Разве может так быть,

чтоб вовсе без ветра на море

разгулялась волна?

Мы с тобою и не встречались —

но, как рябь, расходятся слухи…

Ах, не зря говорят,

что где-то в краю Митиноку

есть Наветов река —

горько слушать мне отовсюду

пересуды, досужие сплетни…

Вот уже растеклись

досужие слухи и сплетни —

но не в силах они

задержать меня и отсрочить

через Тацуту переправу…

Каково ей сейчас?

А я лишь печалюсь безмерно

да повсюду твержу,

что и вовсе ее не знаю,

что молва разносит наветы…

Видно, все мне не впрок —

опять пересуды и сплетни

по пятам поспешат.

Что же делать, коль в этом мире

без любви прожить невозможно!..

Если б каждую ночь

те стражи заветной тропинки,

что меня стерегут

на пути к обители милой,

беспробудным сном засыпали!..

В нетерпенье я жду,

когда наконец-то настанет

встречи радостный час —

словно месяц, что не выходит

до поры из-за кручи горной…

Долго встречи я ждал,

но вот эта ночь наступила.

Если б только петух

у Заставы Встреч – Оосака

никогда не пел на рассвете!..

Ах, осенняя ночь

напрасно считается долгой!

Только встретились мы

и слова любви прошептали —

как нежданно уже светает…

Кто же может сказать,

как долги осенние ночи?

Ведь известно давно —

чем сильнее чувства влюбленных,

тем короче часы свиданья…

В тусклом свете зари,

что брезжит сквозь мрак на рассвете,

так печально смотреть

на одежды, что нынче ночью

послужили нам покрывалом…

Как при слове «рассвет»

сжимается сердце от боли,

расставанье суля!

Я тоску и горечь разлуки

не могу передать словами…

«Уж светает, пора!»

И в горестный час расставанья

не от струй дождевых —

от безудержных слез намокли

рукава атласного платья…

Я на ранней заре,

в предчувствии близкой разлуки,

слезы горькие лью —

упредили мои рыданья

петушиную перекличку…

О кукушка, ответь,

наяву иль во сне твою песню

слышал я сквозь туман,

возвращаясь домой от милой

на заре по росной тропинке?..

Вот забрезжил рассвет —

и значит, пора возвращаться,

чтобы в утренней мгле

уберечь от сплетен досужих

драгоценное имя милой…

Лишь открою глаза —

и полнится сердце тоскою.

Вспоминая тебя,

я готов, как иней, растаять

поутру под лучами солнца…

Мимолетен был сон

той ночи, что вместе с тобою

я однажды провел, —

все мечтаю вернуть виденье,

но оно стремительно тает…

Ты ко мне приходил

иль сама я тебя посетила?

Наяву иль во сне

мы увиделись этой ночью? —

Я, увы, не в силах ответить…

Я всю ночь проплутал

в потемках, что сердце сокрыли,

и скажу лишь одно —

пусть за нас другие рассудят,

что тут явь, а что сновиденье…

Ночь была коротка,

черна, словно ягоды тута, —

и, хотя наяву

довелось мне свидеться с милой,

право, лучше жить в сновиденьях!..

Так была коротка

желанная ночь нашей встречи

под неясной луной,

что плыла в заоблачных далях!

Вновь томится сердце тоскою…

Люди в Нанива, в Цу,

о встрече ночной не узнают,

не осудят тебя —

только ты о нашем свиданье,

как и я, никому ни слова!..

Я напрасно мечтал,

что в тайне любовь сохранится, —

ведь из самых глубин

выплывают гнилые бревна

и несет их Река Наветов…

Сердце рвется к тебе,

словно в Ёсино воды потока,

и молю об одном —

чтобы рокотом водопада

не разнесся слух по округе…

Если любишь меня,

таи от людей свои чувства,

спрячь поглубже любовь —

словно пурпурную окраску

дорогого нижнего платья!..

Сердце в путах любви —

что туго завязанный узел

на исподнем шнурке.

Как цветущий мискант, открыты

мы с тобою для пересудов…

В тайне чувства храним —

а что, коль один из влюбленных

вдруг умрет от любви?

Как носить тогда перед всеми

в цвет глициний крашенный траур?..

Если б в муках любви

ушла ты из бренного мира —

безутешен, в слезах,

я бы траурные одежды надевал,

должно быть, ночами…

Пусть бы лишь наяву —

но как же досадно и горько

в сновиденьях ночных

вновь ловить отголоски сплетен,

любопытных жадные взоры!..

Нет преград для меня!

Я снова явлюсь тебе ночью

в озаренье любви —

не страшна полночная стража

на дороге грез и видений…

Я дорогою грез

вновь украдкой спешу на свиданье

в сновиденьях ночных —

но, увы, ни единой встречи

наяву не могу дождаться…

Полноводной реке

преградила теченье плотина,

высока и крепка, —

любопытных жадные взоры

не дают нам встретиться с милой…

Если волны несут

твое сердце навстречу любимой,

ток стремительных вод

все равно не сдержать плотине,

что воздвигли жадные взоры…

На поляне лесной,

укрывшись в траве, пламенеет

ярко-алый бутон —

пусть погибну от мук сердечных,

я любви своей не открою!..

Как на зимнем пруду

одинокая утка ныряет

в беспросветную глубь,

я тебе отдаюсь на милость,

но молю – никому ни слова!..

Первый иней укрыл

поздней осенью листья бамбука —

ночи все холодней,

но листва, как любовь, в морозы

не меняет прежней окраски…

Ах, неужто и впрямь

разнесутся в Ямасине слухи,

о любви разгласив,

как с горы Отова – Шум Крыльев

донеслось крылатое эхо?!

Днем к родным берегам

плавно катятся волны прилива —

но свиданье с тобой

ждет меня лишь в сумраке ночи,

что сокроет травы морские…

Как отринуть тебя?!

В бесчисленных перерожденьях

будем вместе навек —

не иссякнуть прозрачным водам,

что струит река Сира-кава…

Слишком тяжко любить

и в тайне хранить свое чувство —

не корите меня,

если падают градом слезы,

словно бисер с порванной нити!..

Если больше невмочь

от света таить наши чувства —

пусть любовь расцветет

цветом горного мандарина,

что красуется на утесе!..

Ненадежный челнок,

плывет мое доброе имя

в бурном море молвы,

но, увы, так редки свиданья —

словно водоросли в прибое!..

Слезы льются рекой —

уж залито все изголовье,

что должно сохранить

память наших ночных свиданий,

тайну той любви отлетевшей…

На утесе сосна,

открытая ветру морскому

и жестоким волнам,

тяжко стонет, изнемогая, —

так и я в томленье любовном…

Слишком тесен тот пруд,

и некуда спрятаться утке

от докучливых глаз —

так и я напрасно стараюсь

сохранить свое чувство в тайне…

Краткой встреча была,

как нить меж двумя жемчугами

в ожерелье любви, —

но рекою Ёсино бурной

понесется молва по свету…

Пересуды о нас

разлетелись повсюду, как птицы, —

ах, напрасно таить,

притворяться, как будто бы вовсе

мы и знать друг друга не знаем!..

Не твоя ли вина

в том, что сплетен и слухов завеса

окружила меня —

как цветы в горах и долинах

укрывает вешняя дымка?!

Знать о нашей любви

могло изголовье, но с ложа

мы убрали его —

только слухи, как пыль по ветру,

все равно окрест разлетелись…

О цветение трав

в Митиноку, в болотах Асака!

Долго ль чувству цвести,

коль все реже и реже встречи,

все безжалостнее разлуки?..

Ах, не знал бы я мук,

когда бы не встреча с тобою

и не наша любовь!

Право, лучше бы не встречаться —

о тебе знать только по слухам…

По дороге в Фуру,

что в области Исоноками,

я ее повстречал —

ах, когда бы не эта встреча,

я б не знал мучений разлуки!..

Вместе мы или нет,

но лик твой всегда предо мною —

и не диво, увы,

что любовь пламенеет в сердце,

словно в огненных недрах Фудзи!..

Я теперь и во сне

не смею тебе показаться —

исхудав от любви,

по утрам со стыдом и мукой

вижу в зеркале отраженье…

Белопенной волной,

что снова и снова на скалы

набегает в ночи,

буду я уходить от милой

лишь затем, чтоб вернуться вскоре…

О, когда бы я мог

быть ночью и днем вместе с милой,

от зари до зари —

все часы, что травы морские

собирает рыбачка в Исэ!..

Взор красою манят

укрытые дымкой прозрачной

горной вишни цветы —

ах, не так ли твоей красою

не могу я налюбоваться?!

Мне известно давно,

что сердце не внемлет рассудку —

но, быть может, любовь

оттого с каждым днем сильнее,

что так часты наши свиданья?!

Летней зеленью трав

любовь переполнила сердце —

и не знает оно,

что придет пора увяданья,

принося влюбленным разлуку…

Обмелеет река,

полноводная Асукагава.

Только мне никогда

не забыть того, кто впервые

взволновал, растревожил сердце…

Не узнает любовь

печальной поры увяданья —

не поблекла листва

лишь на вечнозеленом древе

посреди осеннего луга…

Нынче ночью опять

на ложе своем одиноком,

расстилая постель,

обо мне тоскует в разлуке

Божество моста, Дева Удзи…

Ты ль меня навестишь

в эту светлую ночь полнолунья,

я ль отправлюсь к тебе? —

Приоткрыв дощатую дверцу,

предаюсь дремоте вечерней…

Обещал мне: «Приду!» —

Увы, прождала я напрасно

до рассветной зари,

предаваясь печальным думам

под осенней полной луною…

Так прекрасна луна

этой ночью в небе осеннем —

ах, доколе же ждать?

Поскорее пошлю за милым,

чтоб пришел луной любоваться!..

Все равно без тебя

я в спальню одна не отправлюсь —

и пускай до утра

ленту пурпурную в прическе

серебрит под луною иней…

Ожидаю тебя —

как хаги с листвою поникшей

в каплях светлой росы

на осеннем лугу Мияги

ожидают порыва ветра…

Если б свидеться вновь

с той девой, прекрасной и нежной,

как гвоздики цветок,

что цветет под солнцем Ямато

у ограды хижины горной!..

Что же делать? Увы,

в Ямасиро, в округе Това,

от зари до зари

я томлюсь мечтами о милой —

той, что в Нанива, в Цу осталась…

О, когда бы те дни,

что остались до встречи желанной,

было счесть так легко,

как китайские одеянья,

что столь редки в краю Ямато!..

Говорят о «любви»…

Кто дал ей такое названье?

Ведь вернее всего

называть любовь не «любовью» —

«умираньем», «смертною мукой»!

Как сбегают к реке

там, в Ёсино, грозди глициний,

за волною волна —

неизменно к тебе стремятся

все мои заветные думы…

Было ведомо мне,

что тяжкой сердечною мукой

обернется любовь —

и теперь воочию вижу,

что сбылись мои опасенья…

Пусть дрожит небосвод

от гулких громовых раскатов —

что нам ярость небес!

Не под силу и Наруками

чары нашей любви разрушить…

Словно лозы плюща,

что, склоны листвой закрывая,

расползлись в Хикино, —

разнесется теперь по свету

о любимой дурная слава…

Пусть потянется нить

наветов и сплетен досужих,

обвивая челнок, —

лишь бы нити нежного чувства

между нами не прерывались!..

Пересудов о нас —

что трав на зеленой лужайке,

но пускай говорят!

Все равно без тебя, любимый,

мне на свете не жить в разлуке…

Не решаясь спросить,

гадаю, сомненьем объята, —

любишь ты или нет?

Только дождь, что льет все сильнее,

разрешит наконец сомненья…

Слишком много вокруг

рук, что гладят тебя и лелеют,

словно ленту нуса, —

полюбить тебя я готова,

но довериться не решаюсь…

Коль и впрямь я похож

на ленту нуса, что в потоке

по теченью плывет, —

и меня впереди, должно быть,

ожидает тихая отмель…

Струйка дыма вилась

над мирным костром солеваров

в дальней бухте Сума —

но порыв нежданного ветра

увлекает ее куда-то…

Увлеченья твои

подобны плющу и лианам

на деревьях в лесу —

не видать мне, увы, отрады,

что дарует верное сердце!..

Чье селенье, чей дом

покинула ты, о кукушка?

Слышу в песнях твоих

обещание, что отныне

лишь со мной ты будешь ночами…

Ах, признанья твои,

как недолговечная краска

из травы «луноцвет».

Чуть окрасится чувством сердце —

уж любовь выцветает, блекнет…

Если б только наш мир

притворства не знал и обмана —

как хотелось бы мне

слушать пламенные признанья,

о любви цветистые речи!..

Знаю, клятвам твоим

нельзя доверять без оглядки —

в них таится обман.

Только есть ли кто в этом мире,

чьей любви могу я поверить?..

Уж в окрестных горах

листва увядает и блекнет

на осеннем ветру —

я в разлуке грустно гадаю,

что же станется с сердцем милой?..

Трели летних цикад

меня повергают в унынье —

все гадаю о том,

не останется ли под осень

от любви пустая скорлупка?..

Слух о нашей любви

разросся, как буйные травы,

бренный мир взбередив, —

не дано забыть нам друг друга,

но разлука неотвратима…

Коль в разлуке нам жить,

расстанемся без неприязни,

не устав от любви, —

ведь тогда о радостях прежних

не забудет вовеки сердце…

Знаю, знаю, пора

избавить себя от мучений

и о милом забыть —

но нежданно с новою силой

пламенеет любовью сердце…

Позабуду тебя,

но не огорчайся, мой милый, —

для чего же в горах

ждать кукушке осенней стужи?

Так и я не жду пресыщенья…

Если б воды реки,

стремительной Асукагава,

вдруг застыли на миг —

все подумали бы, должно быть:

«Так любовь поражает сердце!»

Людям на берегу

покажется, что неподвижны

воды Ёдо-реки —

но стремительное теченье

омывает глубины сердца…

Шума мчащихся вод

не услышать в глубинах бездонных

на могучей реке —

лишь по отмелям-перекатам

пронесутся с грохотом волны…

Как забыть о любви,

что впервые окрасила сердце

тем багрянцем – густым,

словно краска, что добывают

из весенних цветов шафрана?!

Если не для тебя,

для кого пропитаю в смятенье

сердце цветом любви —

словно тот наряд, что в Синобу,

в Митиноку красила дева?!

Уж и так я томлюсь —

чего же еще ей, бездушной,

что, меняя цвета,

как трава под осенним ветром,

то туда, то сюда клонится?!

На осенний листок

сердце милой, увы, не похоже —

что я знаю о нем,

если тысячами оттенков,

изменяясь, искрится сердце?!

Разве я проводник,

что должен к деревне рыбачьей

указать ему путь?

Отчего же сердится милый,

что не вывела к тихой бухте?..

Уподобилась я,

безответной любовью объята,

тени в облачный день —

хоть ее нигде и не видно,

неизменно влачится следом…

С того самого дня,

как, сердце багрянцем окрасив,

мне открылась любовь, —

верил я, что не потускнеет,

никогда не поблекнет чувство…

Неужели придет,

наконец-то объявится милый?

Я так долго ждала,

что шнурки исподнего платья

развязаться сами готовы!..

То ли есть, то ли нет —

как знойное марево, тает

милый образ вдали.

Только ливень весенний снова

рукава пропитал слезами…

По каналу снуют,

на веслах проносятся лодки

то туда, то сюда —

только я, любовью объята,

к одному уношусь душою…

Словно волны в прибой,

одежды на смятой постели.

Чуть расправлю рукав —

и заплещется над волною,

затрепещет белая пена…

К отгоревшей любви

уносится в прошлое сердце,

к тем далеким годам,

о которых забыть не в силах,

к тем годам, что вечно со мною…

Вот брожу я в слезах,

внимая призывам печальным

перелетных гусей,

вспоминая с тоской о милой, —

только как ей узнать об этом?..

Долго верила я

и хранила, как вечную зелень,

листья ласковых слов,

но к чему мне палые листья?

Места нет для них – возвращаю!..

Что ж, вернулись ко мне

те письма листвою опавшей —

миновала любовь,

но как намять о наших встречах

сберегу я любви посланья…

Пусть в далеком краю

ты бродишь дорогами странствий,

навещая других, —

знаю, с кем бы ни был ты, милый,

все равно меня вспоминаешь!..

«Подожди! – я прошу. —

Останься со мной до рассвета!»

А уйдешь, помолюсь,

чтобы рухнул мостик дощатый,

чтоб твой конь сломал себе ногу!..

Ах, когда б я была

петухом на холме Оосака —

пред Заставою Встреч,

я бы в голос громко рыдала,

твой приход и уход возвещая…

Нет, с селеньем родным

равнять его сердце негоже —

но, увы, для меня

места нет в неприютном сердце,

как в безлюдном, глухом селенье…

Вьются лозы плюща

по ограде хижины горной,

зеленеет листва —

так и милый ко мне приходит,

но не вымолвит слов заветных…

Может быть, небосвод

мне достался на память о милой? —

Ведь, тоскуя о ней,

каждый раз я взор поднимаю

все к тому же синему небу…

Ах, не знаю, как быть

с подарком, что милый оставил,

«до свиданья» сказав.

Все смотрю на него, любуюсь —

только сердцу нет утешенья…

Ты оставила мне

залог нашей встречи грядущей —

словно водоросли,

что, влекомы слезной рекою,

по теченью вдаль уплывают…

Ах, прощальный твой дар

сегодня мне стал ненавистен!

Ведь когда бы не он,

может быть, и я бы сумела

позабыть о любви минувшей…

Будто бы и луна

уж не та, что в минувшие весны,

и весна уж не та?

Только я один не меняюсь,

остаюсь таким же, как прежде…

Все таилась любовь,

что, словно колосья мисканта,

зрела в сердце моем, —

и сегодня узами чувства

связан накрепко я с любимой…

Если б издалека

я слышал, как волны клокочут

на Отова-реке, —

через реку любви, должно быть,

не пришлось бы переправляться…

Мне бы сердце найти,

чтобы так же меня полюбило,

как могу я любить!

Вот тогда и проверим вместе,

впрямь ли мир исполнен страданий…

Ведь обитель моя

не в горных заоблачных высях —

отчего же тогда

в отдаленье тоскует милый,

не решаясь в любви признаться?..

Первой встречей пленен,

я вновь о свиданье мечтаю,

но напрасно, увы, —

слишком страшно, должно быть, милой,

что ко мне привяжется сердце…

Ах, едва ли себя

сравню я с безоблачным утром!

Верно, так суждено,

что уйду из бренного мира

лишь от мук любви безответной…

Скольких женщин ты знал!

Как щели в плетеной корзине,

их исчислить нельзя —

и меня, увы, среди прочих

позабудешь, знаю, так скоро…

Ах, нечасто рыбак

приходит на берег залива

за травою морской!

Так ко мне, объятой тоскою,

в кои веки заглянет милый…

Лик вечерней луны

трепещет на влажном атласе,

и лоснится рукав —

будто слезы вместе со мною

льет луна в томленье любовном…

Осень так далека —

и все ж на своем изголовье

вижу я поутру

после долгой печальной ночи

светлой слезной росы мерцанье…

Посещенья твои

стали редки, как грубые нити

в той одежде простой,

что на ветхом стане соткали

солевары из бухты Сума…

Как на Ёдо-реке

в Ямасиро травы речные

под ножом рыбака —

тщетно я о любви взываю,

втуне жду обещанной встречи…

Все сильнее любовь,

тоска моя глубже в разлуке,

но напрасно томлюсь

по тому, чьи помыслы, чувства —

словно мель на реке Минасэ…

Не пришел ты в ту ночь —

я слушала, как на рассвете

птицы крыльями бьют,

и напрасно часы считала,

занося на бумагу числа…

Неужели любовь

лианою тонкой порвется?!

Сколько минуло дней —

но не слышно в посвисте ветра

даже весточки о любимом…

Ливень пролитых слез

мои рукава орошает —

верно, осень виной,

осенившая твое сердце

и покончившая с любовью…

Право, сердце мое —

не горный заглохший колодец.

Отчего же тогда

вечно милый проходит мимо,

только тень скользит над водою?..

Если б ведала я,

сколь тяжки любовные муки, —

не ждала бы тебя,

а уж лучше бы запасалась

семенами «травы забвенья»…

Я все так же люблю,

но наши полночные встречи

прекратились давно —

поросла «травою забвенья»

грез извилистая тропинка…

Вот уже и во сне

так редко встречаюсь я с милым —

и понять не могу,

то ли просто сон не приходит,

то ли я давно позабыта?..

Даже дальний Китай

в сновиденье покажется близким —

но, увы, и во сне

никогда не сблизиться снова

тем, кто больше любить не в силах…

Стала старой женой

и дни провожу в созерцанье

долгих зимних дождей,

что все льют, заливая стрехи,

и «любовь-траву» поливают…

Уж травой заросла

тропинка к той хижине горной,

где живу я одна,

ожидая, когда же снова

бессердечный ко мне заглянет…

Поутру он сказал,

что скоро увидимся снова, —

с того самого дня

я живу лишь одной надеждой

и с цикадами вместе плачу…

«Вдруг сегодня придет?» —

так думаю я вечерами

и встречать выхожу —

всюду, всюду звенят во мраке,

безутешно плачут цикады…

«Все уже позади!» —

в унынье себе говорю я,

но зачем же тогда

прицепился так крепко к платью

паучок, что сулит надежду?..

«Он уже не придет», —

себе говорю я – и снова,

обо всем позабыв,

ночь за ночью, уснуть не в силах,

ожидаю его прихода…

В эту лунную ночь

снова милого жду без надежды —

зная, что не придет.

Может быть, в дождливую пору

я б уснула, о нем тоскуя…

Посадил – и ушел

до осени ждать урожая

от ростков той любви.

По утрам я горестно вторю

перекличке гусей прощальной…

О, какой же тоской

сквозит этот ветер осенний!

В опустившейся мгле

без надежды, с горечью в сердце

жду его, как всегда, напрасно…

О, как время летит!

Томит и гнетет ожиданье,

но, в разлуке скорбя,

я любовь сохраню неизменной,

словно зелень сосны в Суминоэ…

О, как долго я жду,

подобно сосне в Суминоэ!

Не проходит и дня,

чтобы в голос я не рыдала

журавлем в тростниках прибрежных…

Ожидает тебя

вершина далекая Мива,

хоть и ведомо ей,

что, быть может, долгие годы

не придешь ты ее проведать…

Налетает с полей

холодный порывистый ветер —

неужели любовь

в сердце милой уже увяла,

как цветы осенние хаги?!

Вот и осень пришла,

весна для меня миновала —

под холодным дождем

увядают и блекнут листья,

выцветают любви признанья…

Если б сердце мое

не переполнялось любовью —

лишь тогда, может быть,

закружить его мог бы ветер

и умчать, словно лист опавший…

Удаляется он,

как туча, плывущая в небе,

но куда бы ни шел,

вечно будет супруг любезный

перед мысленным моим взором!..

Оттого каждый раз,

как туча, плывущая в небе,

я вернуться спешу,

что уж слишком порывист ветер

на прекрасной горной вершине…

К телу нежно прильнул

наряд из китайского шелка —

вот не думалось мне,

что одна случайная встреча

ее сердце пленить сумеет!..

Как бы ветер ни дул,

ведь в душу ему не проникнуть —

отчего же тогда

уподобилось сердце милой

небесам осенним пустынным?..

Словно листья в горах,

что до срока спешат на багрянец

зелень лета сменить, —

так безжалостно равнодушны

стали речи милой при встрече!..

Я вернулась назад,

уже побывав у подножия

Сидэ, Смертной горы, —

не хотела уйти из жизни,

не увидевшись с бессердечным!..

Быстро время летит —

и вот уж трава выгорает

на увядшем лугу.

Так в груди, любовью объято,

не сгорая, пылает сердце!..

После долгой зимы

трава выгорает на поле —

но уж скоро вослед

подрастет молодая зелень,

предвещая весны явленье!..

Я пока еще здесь,

не рассеялся пеной бесплотной —

и с течением дней,

увлеченный бурным потоком,

весь в слезах живу лишь надеждой…

Называют ее

Минасэ – Безводная речка,

но вода ведь течет!

Ах, когда б иссякла надежда,

я б ушел из бренного мира…

Ты теперь холодна,

как бурная Ёсиногава,

ты сурова со мной —

но вовеки я не забуду

дней любви и признаний нежных…

В нашем мире земном

любовь выцветает и блекнет,

чуть коснувшись сердец,

словно ткань, что крашена соком

луговой травы – луноцвета…

Ах, виною всему

мое ненавистное сердце!

Ведь, когда б не любовь,

не скорбела бы я так горько

оттого, что холоден милый…

Увядает цветок,

что взорам людей недоступен, —

в бренном мире земном

незаметно, неотвратимо

цвет любви увядает в сердце…

Верно, мне суждено

оплакивать горести мира

соловьем меж ветвей —

вижу, как увядает, блекнет

цвет любви у милого в сердце…

Я все так же люблю,

но милый меня покидает.

Что же делать, увы, —

как цветок, до срока опавший,

сохраню его образ в сердце…

Если ты разлюбил,

навеки мой дом покидаешь,

что останется мне? —

Любоваться цветами сада

и тебя вспоминать с тоскою…

Ах, забвенья трава

увяла от ранних морозов —

пусть же холод скует

и само жестокое сердце,

что любовь до времени губит!..

Что за семя в полях

прорастает травою забвенья?

Это всходы дало

беспощадное сердце милой,

пренебрегши моей любовью…

Я его не гнала,

и в сердце любовь не остыла —

но, печалью объят,

милый прочь от меня уходит,

вдаль бредет по нивам осенним…

С кличем первых гусей

стенанья мои улетают

в поднебесную высь —

в жизни бренной для нас эта осень

осеняет тоскою сердце…

В помраченье любви,

объята ль я светлой печалью

или горькой тоской,

отчего-то льются и льются

бесконечным потоком слезы…

Принимая судьбу

и с горькою долей смирившись,

я не в силах, увы,

пренебречь этой жизнью бренной,

что сулит мне одни мученья…

Словно мошка пищит

на водорослях, что клонятся

под ножом рыбака:

«Ты один всем бедам виною!»

Что винить превратности жизни?..

Я и вправду хочу,

чтоб закончились наши свиданья,

но не в силах терпеть —

сам собою вдруг развязался

поясок на китайском платье…

Хоть и кажется мне,

что он, бессердечный, не стоит

этой нежной любви,

но, увы, душа беззащитна —

и ручьями струятся слезы…

Если б наша любовь

окончилась втайне от света,

любопытным в ответ

я могла бы твердить сквозь слезы,

что напрасны все их догадки…

Если любишь меня,

смотри не нарушь обещанья —

никогда никому

не обмолвись даже намеком,

что в гостях у меня бываешь!..

Все уже позади,

закончились тайные встречи,

он ушел навсегда —

и впервые я осознала,

что же люди зовут Любовью…

Все изведала я,

достигла предела страданий

в безответной любви —

отчего же все еще стражду,

проливаю горькие слезы?..

Слезы горькие лью

и скорбью томлюсь безысходной.

Не с кем слова сказать!

Всех моих страданий свидетель —

в ясном зеркале отраженье…

Я в сгустившейся мгле

одиноко постель расстилаю —

ах, неужто теперь

суждено мне жить в этом мире

лишь печалью воспоминаний?!

Из просторов морских

на берег волна набегает

и уходит назад —

к этой бухте в село рыбачье

я ушел, отвергнутый милой…

Вновь и вновь на полях

взрыхляют мотыгами землю,

чтоб собрать урожай, —

не оставлю и я стараний,

чтоб любовь узреть в ее сердце!..

Ах, признанья в любви

расточал ты подобно песчинкам

на морском берегу —

оказалось, все твои речи

лишь о том, как забыть скорее…

О, как гуси скорбят,

в небесную даль улетая

от родных камышей!

Так и я на дорогах странствий

вдалеке от тебя тоскую…

Под осенним дождем

листва увядает и блекнет —

но печальней стократ

в сердце милого вдруг заметить

цвет осеннего увяданья…

Вихрь осенний свистит,

проносясь над равниной Мусаси, —

под дыханьем его

луговые травы поблекли,

изменили разом окраску…

Сиротливо в полях

случайные зерна кружатся

на осеннем ветру —

так и я теперь одинока,

никому не нужна на свете…

На осеннем ветру

обратились изнанкой наружу

даже листья плюща —

так и я скорблю безутешно,

вспоминая былые годы…

Об осенней поре

лишь вчуже я слушал, бывало, —

а теперь каждый раз

содрогаюсь при слове «осень»,

что конец любви возвещает…

Миновала любовь,

я, как рухнувший мост через Удзи,

никому не нужна —

скоро год, как этой дорогой

через речку никто не ходит…

Словно мост Нагара,

те дни, что влачу я в разлуке,

непомерно длинны!

День за днем о тебе тоскую —

вот и год уже на исходе…

Словно пена в волнах,

что вмиг исчезает бесследно,

я из мира уйду —

ибо в бурном теченье жизни

мне уж не за что ухватиться…

Горы Имо и Сэ

течением Ёсино бурным

вечно разделены —

так и в жизни встают преграды,

разделяя Милую с Милым…