…Серое осеннее утро 2 ноября 1922 года. Наш дивизион бронепоездов земской рати (так тогда назывались остатки белых армий в Приморье) в пешем порядке вытянулся на дорогу из русского Хуньчуна, вернее, из здания русской таможни и пограничного поста, направляясь в сторону китайской границы и города Хуньчуна.

Кругом голые сопки, а позади синели в дымке горы. Там – наш Посьет, Ново-Киевское, а еще дальше, через залив – Владивосток. Там оставленная нами Родина!..

Незаметно перешли границу Китая, но земля одна и та же: кругом поля гаоляна и выжженная солнцем трава. Ни китайцев, ни корейцев не было видно.

Мы шли дальше. Впереди от нас, на дороге, происходила сдача оружия. Наконец, вдоль дороги показались китайские солдаты, рассыпанные в цепь с винтовками на изготовку, по-видимому, на всякий случай. Вдоль дороги лежали в кучках сложенные винтовки, патроны, гранаты, а отдельно – пулеметы и ящики с патронами. Китайские солдаты спешно грузили все наше сданное оружие на арбы и увозили в Хунь-чун. Кругом гортанные крики китайцев, ругань и шум. Для китайцев наше оружие – большая пожива.

Мы подошли еще ближе. Наш отряд быстро окружили китайские солдаты. Все они, действительно, походили на фазанов (их так прозвали в Приморье): серые мундиры, меховые шапки-малахайки с болтавшимися наушниками и шнурками. Наши солдаты бросали винтовки по одну сторону дороги, на другую патроны и гранаты. Пришлось и мне расстаться со своим карабином с патронами.

Китайский солдат, подойдя вплотную ко мне, бесцеремонно хлопал руками по карманам шинели, ища, вероятно, револьвер. Наконец он махнул рукой, и я пошел дальше. Между прочим, под моей шинелью, между лопатками, у меня остался привязанный за шею плоский браунинг с двумя обоймами патронов.

Мы все стояли хмурые и молчаливые, наблюдая, как происходила сдача оружия и росли горы оружия на китайском поле. Бойкий китаец-переводчик утешал нас: «Все получите обратно, когда будете служить у нашего маршала Чжан Цзолина!»

Наконец, мы двинулись, теперь уже облегченные и без оружия, дальше, на этот раз с китайскими конвоирами и конными солдатами. Перешли по понтонному мосту, построенному нашими саперами, через реку Тумень и свернули с главной дороги направо, на корейские фанзы. Деревушка, куда мы пришли, называлась Там-Путэ. Здесь и была наша стоянка.

Все местные корейцы вышли из фанз на улицу и что-то кричали, размахивая руками. На улице стоял шум и гвалт. И китайцы, и корейцы кричали и ругались. Мы продолжали молча стоять. Вечерело и становилось уже холодно. Китайский офицер с солдатами и переводчиком довольно грубо начал отталкивать хозяев корейцев от фанз и вводил нас по группам в фанзы.

– Тут ваша спи! – приказал он, – а корейски люди будут молчать!

Лаяли собаки, ревели детишки, кричали женщины. Но через час-два все как будто бы утряслось и успокоилось. Корейцы, видя, что сопротивление бесполезно, забились в углы фанзы и тихо переговаривались. Зато мы все уже были под крышей и в тепле. В нашей фанзе кашевары принялись за варку ужина. В большой котел, вмазанный в кан (лежанку), засыпали крупу-чумизу.

Мы расположились, лежа вповалку. В фанзе окон не было, а дверь была заклеена светлой бумагой, через которую было видно, как кончался день. Мы получили приказ выставить караулы на ночь, хотя бы с палками. Наша деревушка Там-Путэ находилась всего в 5 верстах от границы. Мы лежали и гадали: нападут на нас красные, нарушив китайскую границу, или побоятся?

Позвали на ужин: каша-чумиза и кипяток. Кто-то угощал сухарями и сахаром, нашелся и чай. Но есть не хотелось. Приготовил постель. Под голову положил вещевой мешок, ватник вместо перины, а шинель – одеяло. Но до сна далеко. «Не может быть, чтобы мы ушли сегодня навсегда, – думалось мне, – не может быть, это лишь временно!»

В фанзе постепенно наступила тишина, лишь дежурный, сидевший у котла, подбрасывал сухие ветки в огонь. Корейцы, сидевшие в углу, отдельно от нас, успокоились. Их мы угостили чаем с сахаром и сухарями.

С непривычки корейский кан (лежанка) начинал нагревать спину – заснуть трудно. Я вышел на улицу. Свежий воздух сразу как-то подбодрил. У дороги на Хуньчун были слышны крики и скрип арб и телег. Это увозили в крепость наше оружие. Все небо было в звездах. Стало холодно, но уходить не хотелось. Смотрел туда, где Россия. Но там было темно…

За рекой Тумень, на русской таможне, горели костры. Из нашей фанзы пробрался ко мне наш Бобик, напуганный корейскими собаками. Фокстерьер вилял хвостом, прижимаясь к моим сапогам. Он тоже, казалось, смотрел туда, откуда мы пришли… Смотрел и тихонько подвывал…

На русской стороне разгорались костры. Неожиданно оттуда раздались ружейные выстрелы, правда очень глухие. «Кого-то поймали, – пронеслось в голове… – Или же ликвидируют?..»

Бобик неожиданно громко завыл. В ответ ему завыли и корейские собаки. Из фанзы вышел старик кореец и закричал на собак. Пришлось взять Бобика на руки. Фокстерьер дрожал как в лихорадке и тянулся облизать мой подбородок.

Я взглянул еще раз туда, к российской границе. Там продолжали гореть костры. В вышине сияли звезды ровным, небесным светом. Мне стало как-то спокойней на душе, ведь не мы первые и не мы последние покидаем нашу Родину!.. Успокоившись на руках, Бобик встрепенулся, когда неожиданно скатилась моя слеза на его нос…

Я быстро вернулся в фанзу. В полумраке там все уже спали. Лишь у котла сидел дневальный – молодой доброволец «уфимский стрелка» – башкир Валлиулин. Он деловито взял из моих рук собаку и стал ее кормить.

– Ешь, Бобик, ашай, ашай мало, – совал он собаке кусок хлеба, – не будешь есть, – умрешь, заскучаешь – тоже плохо!

– Самое главное, – продолжал философствовать Валлиулин, – не тосковать. А кисмет наш таков – отступать. Уфу отдавали, из Омска ушли, Читу сдавали, а сейчас из Приморья ушли. Одно боюсь, как бы Япония не осталась от нас справа, если пойдем и дальше отступать…

Я постарался объяснить молодому башкиру, где Япония, где мы и куда мы идем. Неожиданно он тихо засмеялся:

– Знаешь, ведь ученые говорят, что наша земля шар. Так вот неизвестно, кто за кем гоняется по шару: мы или красные. Но Валлиулин знает одно: где мы, там и Россия с нами…

Я залез на кан в свой угол, завернулся в шинель, продолжая машинально повторять слова Валлиулина: «Где мы, там и Россия»… Так закончился этот памятный день 2 ноября 1922 года.

Прошло еще несколько дней. Красные не рискнули перейти китайскую границу и ликвидировать нас. Все было спокойно. Чтобы не скучать и не болтаться зря, днем шли строевые занятия с палками, вместо винтовок, а по ночам усиленные караулы и дозоры. С ближайших сопок были видны красные конники и даже пехотинцы на русской стороне границы. Над зданием таможни развевался огромный красный флаг.

С друзьями ходил в город Хуньчун. Китайский город был заполнен русскими, на базаре, в лавках и на улицах толпились солдаты, беженцы. В огромном пустом сарае помещалась наша православная церковь. В ней шли службы каждый день. Какой-то предприимчивый китаец из России на харчевке повесил по-русски вывеску: «Ристоран Вирсаль, дают пельмени и пилоски». Здесь торговля шла бойко. В единственной китайской городской бане – большая очередь. После походов и грязи всем хотелось помыться, а плата за баню была смехотворно дешевая.

Я пошел навестить своего друга – капитана Шуру Каратаева, прикомандированного к штабу генерала М.К. Дитерикса (воеводы земской рати), а заодно хотелось узнать и новости. У нас не было никаких газет. Штаб генерала Дитерикса помещался в китайских казармах. Рядом с китайским часовым у входа в казармы стоял и наш солдат из штабной команды. Он и провел меня в штаб.

Капитан Каратаев находился вместе с генералом в чистой и уютной фанзе. На кане, на маленьком столике лежали бумаги и стояла русская пишущая машинка. В углу, на кане, у постели генерала стояли две большие иконы. Генерал узнал меня и пригласил на чай. Перед чаем Михаил Константинович Дитерикс вдруг обратился ко мне и Каратаеву:

– Господа, давайте вместе помолимся. – И генерал, встав на колени, громко и отчетливо прочитал молитву.

– Все мы великие грешники, – говорил за чаем генерал. – Да, да, грешники. Вот и наступила расплата за все наши грехи. И теперь все наше спасение только в молитве.

Генерал выглядел измученным и состарившимся. Каратаев говорил мне, что Дитерикс по ночам долго молится. Конечно, узнать за чаем о нашей дальнейшей судьбе ничего не удалось. Генерал сам ждал известий из Мукдена от полковника Ловцевича и Михайлова, которые как будто бы вели переговоры с самим маршалом Чжан Цзолином.

Невесела была дорога из города в Там-Путэ. Я старался припоминать все свои страшные грехи, за которые, по словам генерала, мы наказаны. Но мало что вспомнилось – я ведь с 14 лет служил на Волге у Каппеля в Народной армии, затем у адмирала Колчака, походы и бои, и снова бои…

– Это тебе авансом в счет будущего, – как-то шутил Каратаев.

В деревушке Там-Путэ на меня набросились с расспросами, но я им ответил коротко: «Скоро пойдем дальше». Говорить о том, что я встретил в штабе генерала, не хотелось.

В эту ночь меня разбудили дежурные. По их бледным, испуганным лицам я понял, что случилось что-то серьезное. Кто-то шепнул: «Подпоручик Сергей Щербацкий застрелился»… За второй фанзой от нас, в яме, куда корейцы на зиму закладывали капусту и овощи, лежал труп Сергея Щербацкого. Он лежал свернувшись и поджав под себя ноги, на дне ямы. Рядом лежал его кольт. С неба падали хлопья первого снега…

Остаток ночи прошел в волнении. Надо было спрятать тело Щербацкого, да так, чтобы корейцы не узнали причины его смерти и не разболтали китайцам. Ведь официально у нас не должно было быть никакого оружия, даже револьверов. Командир вел дознание. Щербацкий не оставил никакой записки. Ночью он неожиданно поднялся с кана, сказав своему полусонному соседу: «Пора, пора кончать», и вышел из фанзы. Даже выстрела никто не услыхал из ямы… Тело положили в большой мешок на телегу, прикрыв соломой. Корейцы ничего не заметили.

На следующий день подпоручика Щербацкого хоронили за Хуньчуном на специально отведенном китайском кладбище, где, оказывается, уже было несколько могилок с православными крестами. Это были могилы русских солдат, убитых во время Боксерского восстания в 1900 году, когда русские войска штурмовали крепость Хуньчун. Теперь к этим могилкам прибавилась и еще одна свежая… Так как по китайским законам нельзя было провозить гроб покойника через городские ворота, то нам пришлось везти тело Щербацкого в мешке и в соломе, а уже на самом кладбище уложить его в купленный у китайцев деревянный гроб. Отпевал его наш военный священник отец Виктор, а пели мы сами – друзья покойного.

Промерзшая земля громко стучала по крышке гроба, когда мы, один за другим, бросали в могилу последнюю горсть ушедшему от нас другу. Пропели в последний раз «Вечную память» и пошли справлять поминки в «Версаль». Пили и ели почти молча. О чем еще говорить? Молча пошли в Там-Путэ и тихо разошлись по своим фанзам.

В эту ночь к командиру, капитану Симановичу, пришло десять солдат нашего бронепоезда «Каппелевец» и заявили ему, что они хотели бы по-хорошему попрощаться с ним и всеми офицерами, так как они решили идти домой, на родину. «Пусть будет, что будет с нами, но мы больше не можем – тоска заедает! Идем домой в Россию», – говорили они.

Попрощались мы с ними искренне и по-родному. Некоторые из нас утирали рукавами шинели слезы. Проводили мы их почти до самой границы, до последней сопки. Они удалялись все дальше и дальше по дороге, по которой мы пришли в Китай. Иногда поворачивались и махали нам руками. Все дальше и дальше уходили те, с кем вместе был пройден боевой путь от Волги до китайской границы в Приморье.

– Не поминайте нас лихом, – говорили при прощании, – Бог даст, еще и встретимся!..

Ушедший с ними доброволец Соловьев оставил мне на память свой солдатский Георгиевский крест. Провожали мы их с горестным чувством обиды и тревоги. Ведь если Родина их простит, то чекисты – никогда!

Уход возвращенцев на родину продолжался недолго. Прибывшие с русской стороны корейцы рассказали нашим корейцам о том, что возвратившихся на родину белых добровольцев сразу посадили под арест, а затем под конвоем партиями, теперь уже без вещей, отправляли во Владивосток. Корейцы добавили, что все наши ребята выглядели «шибко плохо». Они добавили, что за сопкой у таможенного поста видели несколько трупов, по-видимому, расстрелянных…

Слухи о неблагополучии с возвращением на родину росли и ширились. Кто-то якобы видел, как корейские собаки тащили с русской таможни куски трупов. И действительно, почти каждую ночь были слышны отдельные выстрелы со стороны таможни и даже залпы. Вот туда и бегали полуголодные корейские псы…

Скоро у нас появился и живой свидетель – солдат Железнодорожного батальона С., бежавший от красных по дороге в Посьет, когда возвращенцев под конвоем уводили от границы. Он подтвердил все то, что нам рассказывали корейцы, и добавил, что красный комиссар на таможне ударил его несколько раз по лицу, приговаривая: «Это только начало, белогвардейская сволочь!»

После его появления и рассказов корейцев у нас разом кончился уход на родину. Появившаяся за эти дни некоторая натянутость и непонимание между солдатами и офицерами исчезли. Опять восстановилась единая семья.

А дни летели. Китайцы выдавали нам на пропитание лишь крупу-чумизу и немного картофеля. И солдаты, и офицеры принуждены были продавать на базаре в Хуньчуне или местным корейцам оставшиеся вещи и белье, чтобы прикупать что-либо к скудной еде.

По вечерам иногда в фанзах появлялись подозрительные корейцы и китайцы, просившие продать оружие. Они догадывались, что и у солдат, и у офицеров были спрятаны и револьверы, и ручные гранаты, и патроны. Было ясно, что скупали они оружие для хунхузов. И в горы они уходили не всегда с пустыми руками. Если у нас в фанзах шел пир горой, то это значило, что сделка состоялась. Рассказывали, что кому-то (не у нас) удалось продать ручной пулемет Льюиса. Как пронесли его мимо китайских солдат на границе – непостижимо! Но пронесли и – продали! И для нас, офицеров, соблазн был большой. Однако многие из нас берегли револьверы.

В фанзе у поручика Миши Воронцова и капитана Саши Соколова обсуждали партизанские налеты на красных, рассматривали, изучали и чертили карты границы. Здесь готовились к партизанским действиям. «Будем продолжать борьбу». И действительно, позже они составили партизанский отряд и нападали на красных.

У пулеметчиков из города Кузнецка днем и ночью резались в карты – «в козла». Ребята не унывали и много не рассуждали, а говорили: «Начальство прикажет – пойдем партизанить!» У железнодорожников поручик Федоров давал уроки английского языка по учебнику Нурока. Здесь велись беседы об Америке. Кто-то заявил, что теперь для нас, белых, «все кончено» и надо устраивать свою жизнь за океаном. В нашей фанзе капитана Симоновича читались лекции и велись беседы на «высокие темы». Единственный томик Пушкина зачитали до дыр.

Однажды вечером в фанзу прибежал весь в слезах Валлиулин – исчез наш фокстерьер Бобик, совершивший поход с нами из Приморья. Валлиулин как-то не доглядел, и, по-видимому, шлявшиеся по деревушке и продававшие пампушки и разное барахло китайцы схватили нашего песика, нашу маскотту…

И когда, наконец, перед нашим Рождеством Христовым мы получили приказ выступать в поход, все повеселели и облегченно вздохнули. Наконец-то пойдем дальше, а там что будет, то будет!

По дороге из Хуньчуна на Гирин уже потянулись первые эшелоны – подводы с больными и семьями. Стояли холода, и из фанз не хотелось выходить. Из-за зимы прекратились и строевые занятия, и игры. Остатки Белой армии адмирала Колчака готовились к большому походу на Гирин – в неизвестность…