22 октября 1922 года адмирал Старк с Сибирской флотилией оставил Владивосток. Мы на канонерской лодке «Диомид» зашли сначала в корейский (тогда японский) Посьет, чтобы закупить провизию, нужную для всего состава и пассажиров «Диомида». Пассажирами я называю, помимо семейств, морских стрелков и хабаровских кадет. Официально этот термин касался обеих групп, но кадеты заслужили того, чтобы их, хотя бы неофициально, исключить из числа пассажиров, и вот почему. Когда нас позже застигнул шторм перед Шанхаем, а уголь из угольных ям плохо горел, то пришлось перегружать его из кормового трюма через спардек в ямы. Тут оказалось, что все морские стрелки были больны морской болезнью и ни один из них не вышел на работу. Кадеты же все были на палубе, и уголь был перегружен ими с помощью судовой команды. А кому не известно, что за труд – грузить уголь!
В Посьете мы не задерживались, а пошли дальше. Вторая остановка была в Гензане. В этом порту часть пассажиров высадилась с некоторых судов, и, возможно, некоторые суда вернулись отсюда во Владивосток.
Третья остановка была в Фузане, или теперешнем Пузане. Опять стояли долго и нудно. Тут я сходил на берег один раз. Купили провизии и отправили на корабль с артельщиком, а я с капитаном-артиллеристом, приписавшимся к нам на поход, отправились в ресторан пообедать. К концу обеда к нам присоединился какой-то японец, выдавший себя за жандармского капитана. Он нас приветствовал сакэ, мы его вином, потом опять сакэ и т. д. Пока мы приветствовались, настало время, когда уже запрещалось ходить по городу, а потому мы перебрались в чайный домик дальше приветствовать Бахуса, который отплатил нам наутро сильнейшей головной болью и хризантемой в петлицу. Больше сакэ нам пить не пришлось, так как вскоре мы пошли в Шанхай.
Наш 2-й дивизион состоял из пяти судов-канонерок: легкий ледокол-буксир «Илья Муромец», «Патрокл», «Улисс», наш «Диомид» и бывшая яхта камчатского губернатора «Лейтенант Дыдымов». В таком порядке мы и шли в кильватерной колонне. С нами же шел, не придерживаясь строя, катер «Страж». Прошли на юг до оконечности Корейского полуострова и повернули на вест-зюйд-вест. Сдал я в полдень вахту одному из «женатиков» и пошел вниз. Только успел поесть, как стало покачивать. Еще раз было подтверждено, что «женатики» на вахте шторм разводят. И тут развели норд-норд-ост, который все усиливался и зашел к норду. Мы все еще продолжали двигаться по тому же курсу. Как концевой, «Лейтенант Дыдымов», уменьшая ход, стал склоняться влево и на курсе зюйд-зюйд-вест, то есть по ветру, исчез с видимого горизонта и из нашей жизни. Его больше никто не видел, ничего не было о нем слышно, и никто даже обломков от «Дыдымова» не нашел. Так исчез он со всеми на борту, а всего там было человек триста.
Шторм усиливался и усиливался. Нас выматывало невероятно, а бедный катер «Страж» и вовсе неизвестно как держался на поверхности моря, если можно было это назвать поверхностью, так как он больше напоминал нам полупогруженную подводную лодку. Командир дивизиона, капитан 2-го ранга Четвериков{141}, сигналом поручил нашему командиру, капитану 2-го ранга М.М. Кореневу{142}, вести дивизион. Последний сразу повернул влево, и мы пошли возможно самым тихим ходом почти прямо по ветру. Стало немного легче, перестало сильно мотать. Пока мы так катились вдоль Китая, мы обогнали, кажется, трехмачтовый парусник, но на нем была только фок-мачта без стеньги и один кливер. Остальных мачт не было вовсе. Они уже были снесены штормом.
Таким курсом мы шли до вечера, когда капитан 2-го ранга Коренев решил повернуть на норд-вест, и мы, выматываясь, стали приближаться к китайскому берегу. Когда я вышел в полночь на вахту, то все, что было известно о нашем местонахождении, было то, что мы где-то в Китайском море, по-видимому, южнее широты Шанхая. Вскоре после того, как я встал на вахту, перед носом (а мы шли передним мателотом) вдруг показалась в темноте гора. Мы свернули вправо. Показалась еще гора, а потом еще. Тут М.М. Коренев, штурман Жак Конге{143} и я взялись за карту и, расматривая то острова с их горами, то карту, стали гадать, где мы и что за острова в нашей видимости. Наши догадки оказались правильными, так как, войдя в проливы между островами, мы смогли, ориентируясь по карте, пройти за ночь благополучно на север и подойти, наконец, к устью Ян-Дзы-Кианга, где прямо в открытом море стоял плавучий маяк, с которого к нам пришел лоцман и ввел в реку, по которой дошли до устья Вузунга, притока Ян-Дзы-Кианга, и встали на якорь. Там началась наша долгая стоянка под названием Шанхайской.
Американский консул в Шанхае сказал адмиралу Старку, что если мы достигнем первого американского порта, то дальше нас уже американские власти направят, куда следует. Как только стало известно, что русские покупают уголь для ухода, китайские власти стали чинить препятствия, надеясь, видно, завладеть нашими судами. Почти все наши пассажиры были в Шанхае высажены на берег. На некоторых судах, в том числе и на «Диомиде», среди команды оказались комъячейки, что выразилось на «Диомиде» потерей большей части машинной команды.
Не знаю как, но адмиралу Старку удалось купить некоторое количество угля для всех судов. Команды были перекомплектованы (на «Диомид» даже поступили двое иностранцев – один швейцарец, другой немец), и мы были готовы к выходу в море в середине января 1923 года. Перед уходом стали собираться на рейде Вузунга все суда, бывшие в ремонте в Шанхае.
Было известно, что китайцы нам отказали в разрешении выхода и что орудия вузунгских фортов направлены на нас на случай нашего самовольного ухода. Поэтому весь день мы стояли на якоре, все еще обмениваясь людьми и получая последние распоряжения сигналами и словесно. Со спуском флага начали незаметно готовиться к бою, чтобы в случае открытия китайцами огня мы могли бы отстреливаться, тем самым понижая меткость стрельбы китайцев. Тут, конечно, появилась новая тема для обсуждения: насколько китайцы хороши как вояки и артиллеристы. Ответ на это нам предстояло получить очень скоро, так как время шло и час съемки приближался. Лоцманов не было. В назначенный час заработали шпили и брашпили. Момент настал, и все притаились, ожидая, что будет дальше. Вот с полубака слышно: «Панер», потом «Встал якорь» и «Чист якорь». На берегу все как будто спокойно.
Зазвенели машинные телеграфы. Суда стали разворачиваться и, вытягиваясь в кильватерные колонны, пошли к устью. На берегу все тихо… Только когда Вузунг потерялся в темноте ночи, мы успокоились. Стало ясно, что китайцы нас выпустили.
В Шанхае наш штурман, мичман Жак Конге, был переведен на другой корабль, и я принял его должность, отделавшись от ревизорства, хотя кличка «пеймастер» еще осталась за мной на долгое время.
Вышли мы из реки в море и повернули на юг. «Рандеву» было в какой-то китайской бухте, примерно на полпути между Шанхаем и Пескадорскими островами, лежащими на запад от Формозы. Точного названия этого залива не помню; может быть, это был залив Ханой или Хайна, но на владивостокском жаргоне он получился «Ханой». В то время как мы все еще шли курсом на юг, машина на «Диомиде» стала что-то хромать, и из-за нас весь дивизион должен был несколько раз застопоривать машины. В Шанхае к нам был назначен новый старший инженер-механик лейтенант А.Я. Ткачев{144}, на долю которого выпало исправить все нелады в машине.
Наконец, мы обогнули очередной мыс, западным курсом вскоре дошли до назначенного залива и встали на якоря. Наутро, выйдя на палубу, я увидел, что залив был чрезвычайно большим и без всякого признака жилья. Было непонятно, зачем надо нам было стоять там целых три дня, но думаю, что все ждали, что «Диомид» вот-вот исправит свои машины. Но этого так и не случилось. Дело в том, что наша комъячейка, состоявшая главным образом из машинной команды, уходя в Шанхае с корабля, засыпала каким-то цементом масляные трубы, ведущие к шатунам и коленчатому валу. Цемент этот за дорогу от Шанхая затвердел, масло не поступало к коленчатому валу, а без смазки подшипники там сильно нагревались, и приходилось останавливать машину, чтобы легкоплавящиеся бабитные подшипники не расплавились. Не знаю, как происходила работа по починке, но через три дня стало известно, что «Диомид» сам выйти в море не может, а идти было нужно. Поэтому «Свирь», океанский буксир эскадры Рождественского, была назначена для буксировки «Диомида». Нетрудно понять, с каким чувством мы собирались выходить в море на буксире. Понял это и адмирал Старк, перешедший с флагманского «Байкала» на наш «Диомид». С ним перешли начальник штаба капитан 1-го ранга Н.Ю. Фомин{145} и флагманский штурман лейтенант И.В. Тихомиров{146}.
Утром стали сниматься с якорей. К нам подошла «Свирь» и подала буксир. Принятый конец буксира был стальным тросом диаметром в 4″ и без огона. Чтобы он от долгого хранения не проржавел, он был честно просален. И вот этот-то скользкий буксир и надо было как-то укрепить у нас на носу. Крепили его всеми возможными средствами весь день. Все время доставали какие-то добавочные концы, которыми завязывали, обвязывали, прихватывали и перевязывали его к кнехтам, мачте, трюму, рубке и т. д., и т. д. Так как оба котла у нас сильно текли, то мы были рады, что нашлось достаточно пара, чтобы выбрать якорь.
«Свирь» дала ход, буксир натянулся, и мы пошли в море, все еще крепя буксир. Погода была хорошая, море спокойное, и старший офицер лейтенант Р.А. Штюрмер{147} со всей палубной командой яро продолжали дальнейшее крепление. В машине старший инженер-механик лейтенант А.Я. Ткачев со всей своей машинной командой так же рьяно работали внизу. Четырех дюймовый буксир как будто перестал было скользить, но после того, как погода стала заметно свежеть, пришлось заводить добавочные крепления, менять старые на новые и т. д. Многие крепления были сделаны дюймовыми стальными тросами, которые приходилось перерубать зубилами; 4 зубила надо было подтачивать, другие крепления вязать в то же самое время, а там опять все начинать сначала.
Как-то из машины сообщили, что начнут пробовать машину, то есть дадут малый ход. Зазвенел из машины телеграф и встал на «малый». С мостика ответили. Ждем, как будет работать. Проходит минут пять. Опять зазвенел телеграф, стрелка покачалась и встала на «стоп». Оказалось, что машина еще греется и требует дальнейшего исправления. Я приготовил карту Пескадорских островов, так как курс лежал на них.
Пробило 8 склянок – 3 часа. Ветер свистит, начинает моросить, волны швыряют бедного «Диомида», как скорлупку, а шторм все усиливается. Если ветер еще немного усилится, а с ним и волны, то буксир не выдержит; поэтому было решено, прежде чем стемнеет, завести добавочный буксир. Очевидно, было известно, что в четырехдюймовом тросе были изъяны и на него нельзя было вполне полагаться.
За это время машину пробовали еще несколько раз, и каждый раз телеграф останавливался со звонком на «стоп», но это нас не особенно беспокоило, так как у «Свири» машины были сравнительно хорошие и сильные. «Свирь» нас вытянет. И вот тут, при подаче добавочного буксира, «Свирь» сбавила ход и стала подбирать заведенный буксир, чтобы уменьшить расстояние между судами. В это время засвистела переговорная труба, и, когда я ответил, А.Я. Ткачев сказал, что он опять попробует дать малый ход. Опять телеграф зазвенел и встал на «малый». Не успел я заткнуть переговорную трубу, придерживаясь за поручни, чтобы не упасть, как корабль дернуло и послышался треск. Наша надежда на «Свирь» рухнула. Подтянутый буксир был короток, и при огромных волнах, когда «Свирь» и «Диомид» рвануло в разные стороны, буксир дернул обоими кораблями с такой силой, что он лопнул, как нитка!
Мы остались без буксира, совсем без пара в одном котле и с минимумом в другом. Вдобавок ко всему, еще большой конец четырехдюймового буксира висит за бортом на носу. Чего хуже? Однако машина работает, но так тихо, что только-только позволяет держаться на курсе. Я посвистел в машину, спрашиваю, как она работает. «Ничего, – говорят, – ждем, пока нагреется». – «Слава Богу!»
Начинает темнеть, а «Свирь» ходит вокруг да около, не зная, что ей делать, как помочь нам. Строевая команда заканчивает рубить все крепления лопнувшего буксира и, поочередно освобождаясь, с трудом дотаскивается до койки и валится без сил. Даже без ужина. Вот и боцман, следуя за другими, ушел вниз. Р.А. Штюрмер, работавший почти все время с ними, пошел повидать свою жену, лежавшую в каюте. Уже совсем темнеет, а динамомашина еще не пущена. Запросил машину и получил грустную весть: динамомашина не работает, ее нельзя пустить в ход. Послали за масляными фонарями, но посланный вахтенный их не нашел, а знающих их местонахождение разбудить было невозможно. Команда свалилась и уже не была в состоянии подняться за фонарями. Мы в темноте. Я бросился шнырять и раздобыл несколько свечных огарков, так что смог соорудить свет под колпаком компасного нактоуза да еще оставить один в кармане для освещения карты, когда надо на нее посмотреть время от времени.
Стоим на мостике и видим, как «Свирь» в поисках «Диомида» полным ходом идет слева от нас. Прошла она от нашей кормы на расстоянии одного корпуса и не нашла нас. Пробовали свечами как-нибудь ей дать знать о своем местонахождении, но безуспешно. Тогда М.М. Коренев приказал дать выстрел из трехдюймовки. Мичман Бурый выстрелил в направлении «Свири», но при том шторме (а он разыгрался посильнее того, что был перед Шанхаем) «Свирь» такой маленькой хлопушки, как трехдюймовка, даже не услышала. Решив, что нас в темноте все равно не найдешь, «Свирь» дала полный ход и исчезла где-то на зюйд-весте. Мы остались одни. Так как на норд-ост от оконечности первого из Пескадорских островов и маяка на нем на карте были показаны подводные скалы, я пытался уговорить М.М. Коренева повернуть немного вправо и таким образом избежать этих камней. Он попробовал было несколько изменить курс, но нас сейчас же так сильно положило и задергало на волнах, что он скорее лег на старый курс, боясь, что котлы могут быть сорваны с мест (что, вероятно, и случилось на «Дыдымове»).
Идем дальше. Вижу, что впереди что-то мигнуло. Опять и опять. Потом мигание стало регулярным. Посмотрели на карту. Это – мигание Северного Пескадорского маяка. Опять иду к М.М. Кореневу: «Поворачивать надо, чтобы обойти камни». Он лишь качает головой. В это время на мостик пришли все чины штаба адмирала и совместно решили, что до маяка еще далеко (около 35 миль), и мы продолжали идти тем же курсом. Я пошел в рулевую рубку. На руле стоит Клычков. Стот и поругивается. «Что случилось?» – «Да, господин мичман, руль плохо работает. Вправо идет, а влево очень плохо». Не успел я ответить ему, как он закричал: «Руль заклинило!»
И действительно, потерявший управление корабль покатился вправо и, встав лагом к волне, остановился на вестовом курсе. Что же случилось? От штурвала шел вал вдоль корабля до рулевой машинки, находившейся под спардеком у кормового среза. От машинки шел цепной штуртрос по палубе среза и, поднимаясь на полуют, доходил до дуги рулевого румпеля. Так где же можно было ожидать неприятности? Наверное, в открытом штуртросе и скорее всего на срезе. Так как я был на левом мостике, то пробежал по левому спардеку ногами по палубе, а руками по шлюпке или машинному световому люку, в зависимости от качки в ту или другую сторону, и добежал до трапа. Как всегда, скользнул руками по поручням трапа и очутился внизу. Как только я хотел пробежать к середине среза, где начинался штуртрос, как с ужасом увидел, что «Диомид» проваливается, с левого борта поднимается волна невероятной высоты и, надвигаясь, обрушивается на срез. Я как держался за трап, так и скользнул вокруг него, очутившись под выдававшейся палубой спардека.
Волна грохнулась на палубу среза и покатилась на другой борт. Так как я был в углу, где находился один из поворотных шкивов штуртроса, то тут же нащупал этот шкив. Как я был обрадован, когда увидел, что мне подвезло и я тут же нашел и причину заклинения руля. Оказалось, что большое точило сорвалось со своего места, как-то попало под штуртрос и заклинилось у шкива. Голыми руками тут ничего не сделаешь, и я поднялся на спардек, где натолкнулся на Р.А. Штюрмера, бежавшего туда, где можно было найти что-то неладное. Я ему объяснил, в чем дело, и он сказал: «Аадно, я тут справлюсь, а ты пойди успокой Барыню». Я был у них шафером на свадьбе, а потому ясно было, что «успокоить Барыню» было моим делом, да к тому же я сильно промок в волнах среза и рад был пойти вниз немного погреться.
Пока я был внизу, вдруг перестало так невероятно качать, и я выскочил наверх посмотреть, что случилось.
Тут же пришел на мостик и Штюрмер и доложил при мне командиру, что кочегарный унтер-офицер Коваль, пробираясь из машинной палубы и узнав, в чем дело, где-то раздобыл лом и кувалду и разбил точило, чем и освободил штуртрос.
Я бросился пеленговать маяк и, получив направление на него с разных сторон, определил, что из-за заклинившегося руля мы волей-неволей повернули вправо, и как раз вовремя, так как мы были намного ближе к маяку, чем я даже предполагал, и с заклинившимся рулем мы прошли западным курсом почти вплотную к подводным камням. Теперь же мы шли опять на юг, и маяк, и камни, и остров были у нас по левому борту.
Часов в 8 вечера мы прошли милях в пяти траверз южной оконечности северного острова, и хотя Пескадорские острова были запрещены японцами для иностранных судов, мы решили, если можно, там отстояться. Повернули на норд-норд-ост и пошли к пройденному острову. Это маленькое расстояние мы прошли в 4 часа и в полночь встали на оба якоря, оставив машину работать самым малым ходом для облегчения давления ветра на корабль, а значит, и на якоря. Как мы спали эту ночь! Утром перед 8 часами офицеры собрались в кают-компанию к чаю. Физически все отдохнули за ночь, но переживания предыдущего дня не изгладились, все еще чувствовалась подавленность. О вчерашнем дне говорили мало, но больше говорили о том, что погода стала лучше, недоумевали, почему не видно японцев, хотя и стоим мы на якоре в запрещенных водах Японского Императорского флота.
Тут рассмешил нас Р.А. Штюрмер, рассказав, что к нему только что подошел Коваль и с тревогой в голосе спросил: «Господин лейтенант, мне ничего не будет за то, что я ночью точило сломал?» Рассказ этот всех настолько рассмешил, что можно было даже подумать, что накануне ничего не произошло. А адмирал сказал: «Ну, господа, мы отдохнули, а после обеда можно будет и сняться с якоря и идти дальше на Филиппины». Настала тишина. Разговоры забыты. Улыбок не видно. Все молча разошлись.
Когда я вышел на палубу, мне даже показалось, что и погода ничуть не исправилась со вчерашнего дня. Несмотря на испортившееся настроение, работа закипела. Я смог приготовить масляные фонари для ходовых огней, для компаса и для штурманской рубки. На палубе ничего не напоминало о четырехдюймовом стальном буксире. Руль работал исправно. Как будто все в порядке, только старшего инженер-механика все еще не видно.
12 часов. Все опять в кают-компании к обеду. Разговаривают только адмирал со своим штабом и командиром. Остальные только изредка перекидываются какими-нибудь замечаниями. К концу обеда адмирал сказал М.М. Кореневу: «Михаил Михайлович, я думаю, что лучше дать всем отдохнуть еще немного. Отложите съемку с якоря до завтрашнего утра». Все вдруг заулыбались, оживились, разговорились. Я почувствовал, что даже погода значительно разгулялась. Даже когда «генералитет» удалился, офицеры еще долго сидели и болтали.
Вдруг кто-то воскликнул: «Андрей Яковлевич!» Все оглянулись в сторону коридора. И действительно, наш старший инженер-механик А.Я. Ткачев, после двух суток непрерывной работы, идет из машинного отделения к себе в каюту. Увидев, что все на него смотрят, он только крикнул: «Я сейчас, только руки помою». Все засуетились, каждый старался сделать что-нибудь, чтобы как-то проявить себя в желании оценить чем-то Андрея Яковлевича за его героическую работу. Ведь он провел больше двух суток в машине без сна и, кажется, без еды, а воду пил лишь из донки (помпы). Когда он вошел в кают-компанию, все стоя суетились около него. Но он не в состоянии был много говорить и, прожевав наскоро свой обед, ушел к себе, лег и до следующего дня больше не вставал. Хорошее настроение не прекращалось, а к вечеру еще больше усилилось, когда, сверх всякого ожидания, при заходе невидимого в пасмурную погоду солнца, на всем корабле зажглись электрические лампочки. Как после потопа радуга показала Ною, что теперь все будет в порядке, так и нам электричество дало знать, что главные невзгоды прошли…
Когда на следующее утро пришло время сниматься с якоря, все пошло гладко, по-старому. Взяли курс на ост-зюйд-ост, чтобы с северной стороны пройти самый юго-западный остров. Как ни странно, и тут мы не видели японцев. Так мы вышли из Пескадорских островов и продолжали идти в том же направлении, чтобы под прикрытием островов приблизиться ближе к Формозе, рассчитывая, что дующий норд-ост отклонится из-за нее…
С мостика я увидел прямо по носу что-то вроде мачт и двух труб. Тут я закричал, что прямо по носу идет «Свирь». Все повыскакивали на палубу и ждут. Приближаемся. Оказалось, что это маленький островок, а на нем две мачты и две избушки. Ну и ругали же меня за ложную тревогу!
Проходит с час времени. Я все еще на мостике. Вижу, что справа на траверзе за горизонтом опять идет «Свирь». Я молча пошел посмотреть на карту, может быть, японцы тут еще какой-нибудь остров воткнули в море. В это время вахтенный сигнальщик кричит: «Свирь» справа по борту!» На этот раз это была действительно «Свирь». Когда она приблизилась, командир «Свири» лейтенант Куров{148} сообщил, что он догнал наш дивизион (2-й) и капитан 2-го ранга Четвериков отправил его обратно, чтобы осмотреть берега со стороны моря и, найдя, где разбился «Диомид», спасти, кого можно. У всех свирцев на лицах была радость. Они боялись, что даже остатков «Диомида» не смогут найти, а тут мы не только живы, но даже сами идем приличным ходом. «Свирь» встала нам в кильватер. Прошли еще некоторое расстояние старым курсом, а потом повернули на северо-западную оконечность Люзона, самого большого и самого северного острова Филиппин. Когда спустились на юг и прошли прикрытие Формозы с норда и норд-оста, нас опять стало выворачивать. Изменили курс, склонившись немного к западу. Так прошло 20 января 1923 года.
На следующий день (21-го) М.М. Коренев уже был обеспокоен: ведь курс ведет мимо Филиппин. Пробовали при проблесках солнца взять его высоту для определения места, но очень неудачно. Запросили «Свирь». Там тоже не могли определиться. После полуночи стало стихать и ветер стал заходить к норду. С рассветом 22-го сделалось яснее и теплее, а к полудню было уже совсем тепло. Качка прекратилась, и наши дамы даже вышли на палубу.
Мы шли мимо северной части Люзона и поздно вечером 23 января подошли ко входу в бухту Болинао, где было наше «рандеву». Когда мы подошли к самому входу в бухту, мы услышали шум прибоя: это волны разбивались о подводные камни и коралловые рифы далеко от берега. Мы увидели, что в темноте войти будет более чем опасно, а потому повернули и всю ночь ходили малым ходом взад и вперед, а с рассветом, измеря глубину, средним ходом вошли в бухту. Это было утром 23 января 1923 года. Наш приход был событием не только для нас, но и для всей флотилии. Нас встретили как воскресших из мертвых.
Наш приход был «отпразднован» не разнообразными винами, как мы предполагали, а туземным кукурузным джином – «Джинеброй», приобретенной в соседней деревне Болинао.
Через несколько дней стало известно, что придет американский миноносец, чтобы повести нас в карантинный порт Маривелес. И действительно, вскоре миноносец подошел ко входу, спустил две моторные шлюпки, чтобы они мерили глубину для него, и самым малым ходом двинулся вперед. Но на половине пути, как-то развернувшись винтами, вышел в открытое море. Я думаю, что командир миноносца был потом немного сконфужен, когда мы стали выходить один за Другим кильватерной колонной нашим средним ходом.
Переход в Маривелес был коротким и спокойным. Там нас всех свезли на берег для обкуривания публики и кораблей. На этом наши мытарства закончились, и мы оказались в руках американских властей.