Окончил я Новочеркасское военное училище портупей-юнкером 1 октября 1914 года. Это был последний выпуск хорунжих императорским приказом. В то время начальником училища был Генерального штаба генерал-майор П.Х. Попов, командиром сотни юнкеров – войсковой старшина Дубенцев, сменным офицером – подъесаул Су-чилин, который в августе 1914 году был переведен в Николаевское кавалерийское училище и там в первые дни революции при восстании рабочих Путиловского завода был убит (это была первая жертва донского казачества в «бескровной революции»), инспектором классов был Генерального штаба полковник Цыганков[317]. По артиллерии – Генерального штаба полковник Подгорецкий, по администрации – Генерального штаба полковник Цыгальский, по тактике – Генерального штаба капитан Чарноцкий. Как видно по фамилиям трех последних офицеров – все они были польского происхождения. Позже, после окончания Белого движения, когда я был в Риге во вновь образовавшейся республике Латвии, я читал в местной печати, что все они были ближайшими сотрудниками маршала Пилсудского и принимали деятельное участие в создании вновь образованной Польской республики.
Я остановлюсь более подробно на личности капитана Чарноцкого, человека с ярко выраженным типом польско-славянской расы, блондине с аристократическими манерами, ловком, стройном, энергичном, обладавшим большим знанием русской литературы и любовью к ней – он часто приводил примеры из нее, относящиеся к разным военным событиям, и особенно из Отечественной войны, где конница, главным образом казачья, была решающим фактором в исходе наполеоновского нашествия. Говорил он красиво, слегка картавя, не произнося «р», но с большим энтузиазмом и подъемом, и умел приковывать внимание слушателей к тем идеям, которые он проводил и которые старался внушить юным юнкерам, будущим офицерам донской конницы – геройским атакам, победам и точным выполнениям задач.
Особенно он подчеркивал идею, что всякий успех в военном деле, даже в незначительном по своему тактическому заданию «произвести разведку», зависел от «духа людей» и их начальника, в неколебимом желании выполнить во что бы то ни стало данную задачу, даже жертвой своей жизни. И для примеров, вернее иллюстраций, он обращался к русской литературе, к ее лучшим писателям, и, делая выдержки из бессмертного произведения Л.Н. Толстого «Война и мир», превращал свои лекции в литературный доклад о нравственной силе и духе армии. В полной тишине аудитории капитан Чарноцкий артистически цитировал слова русского гения: «…И по неопределенной таинственной связи, поддерживающей во всей армии одно и то же настроение, называемое духом армии и составляющим главный нерв войны, слова Кутузова, его приказ к сражению на завтрашний день передался одновременно во все концы войска.
Смысл его слов сообщался повсюду, потому что то, что сказал Кутузов, вытекало не из хитрых соображений, а из чувства, которое лежало в душе главнокомандующего так же, как в душе каждого русского человека. И узнав то, что на завтра мы атакуем неприятеля из высших сфер армии, услышав подтверждение того, чему они хотели верить, измученные, без пищи и без отдыха, колеблющиеся люди утешались и ободрялись… Тот, кто посмотрел бы на расстроенные зады русской армии, сказал бы, что французам стоит сделать еще одно маленькое усилие, и русская армия исчезнет, но и тот, кто посмотрел бы на зады французов, также бы сказал, что русским стоит сделать еще маленькое усилие, и французы погибли. Но ни французы, ни русские не делали этого усилия, и пламя сражения медленно догорало.
Русские не делали этого усилия, потому что не они атаковали французов. В начале сражения они только стояли по дороге на Москву, загораживая ее, и точно так же они продолжали стоять при конце сражения, как они стояли при начале его. Но ежели бы даже цель русских состояла в том, чтоб сбить французов, они не могли сделать этого последнего усилия, потому что все войска русских были разбиты, не было ни одной части войска не пострадавшей в сражении, и русские, оставаясь на месте потеряли половину своего войска.
Французам, с воспоминанием всех прежних 15-летних побед, с уверенностью в непобедимость Наполеона, с сознанием того, что они потеряли только четверть людей и что у них еще есть 20-тысячная нетронутая гвардия, легко было сделать это усилие. Французам, атаковавшим русскую армию с целью сбить ее с позиций, должно было сделать это усилие, потому что до сих пор, пока русские как до сражения, загораживали дорогу на Москву – цель французов не была достигнута и все их усилия и потери пропали даром. Но они не сделали этого усилия!
Некоторые историки говорят, что Наполеону стоило дать свою нетронутую старую гвардию, и сражение было бы выиграно. Но говорят и о том, что, если бы Наполеон дал бы свою гвардию, все равно – это говорить о том, чтобы осенью сделать весну. Этого не могло быть! Но Наполеон не дал свою гвардию не потому, что не захотел этого, а потому, что этого нельзя было сделать! Все генералы, офицеры, солдаты французской армии знали, этого нельзя было сделать, потому что упавший дух войск не позволял этого!
Не один Наполеон испытывал то, похожее на сновидение чувство, что страшный размах руки падает бессильно, но и все генералы, участвовавшие в походе, все солдаты французской армии, после всех опытов прежних сражений, испытывали одинаковое чувство ужаса перед тем врагом, который, потеряв половину войск, стоял так же грозно в конце, как и в начале сражения… Нравственная сила французской атакующей армии была истощена.
Не та победа, которая определяется подхваченными кусками материи на палках, называемые знаменами, и тем пространством, на котором стояли и стоят войска, а победа нравственная, та, которая убеждает противника в нравственном превосходстве своего врага и в своем бессилии, была одержана русскими под Бородином.
Французское нашествие, как разъяренный зверь, получивший в своем разбеге смертельную рану, чувствовало свою погибель, но оно не могло остановиться там же, как не могло отклониться вдвое слабейшее русское войско. Французское войско могло еще докатиться до Москвы, но там без новых усилий со стороны русского войска оно должно было погибнуть, истекая кровью от смертельно нанесенной в Бородине раны! Прямым следствием Бородинского сражения было бегство Наполеона из Москвы, возвращение по старой Смоленской дороге, гибель 500-тысячного нашествия и гибель Наполеоновской Франции, на которую в первый раз под Бородином была наложена рука сильнейшего духом противника!»
Эти цитаты, прочитанные капитаном Чарноцким, навсегда запечатлелись в памяти каждого из нас, юных юнкеров, и, как скрижали, высеченные на мраморе со священными словами заповеди, навсегда остались девизом в нашей будущей военной жизни!
Оглядываясь на далекое прошлое Первой мировой войны, первые кровопролитные бои в Галиции, когда наша 3-я дивизия шла на левом фланге 3-й армии генерала Радко-Димитриева[318], начиная от Люблина, Львова, Перемышля, Ясло, Кросно, Новый Сандец, потом зима на высотах Карпат, лето 15-го года, когда Гинденбург у Горлицы нанес удар, принудив русских к отступлению, Северо-Западный фронт по Двине, позже южнее Двинска в болотах Белоруссии, переброска на Южный фронт в Румынию, переправа через Дунай у Исакчи, где еще в 1877 году наши деды переправлялись через Дунай во имя спасения наших «братушек» – болгар, которые теперь в Добрудже встретили нас ураганным огнем из наших же трехдюймовых орудий, и, наконец, Бессарабия, где застала нас российская «бескровная революция»!
На всем протяжении моей военной службы, вначале как младший офицер, позже адъютант полка, я наблюдал и убеждался, что каждый наш успех исключительно зависел от состояния духа людей и их непоколебимой воли достигнуть поставленной цели!
Мы знаем, что в армии были воинские части с выработанной в людях «железной волей», в презрении к смерти, как, например, «Железная дивизия» генерала Деникина в знаменитом Луцком прорыве, руководимом героем атаманом Калединым. Были также и «батальоны смерти»…
Но особенно играл решающую роль этот несокрушимый дух мужества, желание сопротивления врагу в Гражданской войне, когда люди, побуждаемые чувством опасности, грозившей их идеалам, их дому, имуществу, семье, их жизни, без всяких принуждении или приказов сами поднимались на врага с оружием в руках, с одной лишь целью защитить свои идеалы, уничтожить врага или умереть!..
Мы все видели этих героев духа, непоколебимой воли и несокрушимого мужества «во дни безвременья, в годину смутного развала и падения духа»… этих «зипунных рыцарей былых, полившей кровью молодецкой, усеявших казацкими костями простор зеленый и родной…», как писал наш донской поэт Федор Крюков, Усть-Медведицкой станицы, мой станичник…
5 марта, после оставления Екатеринодара, 4-й Донской корпус перешел реку Кубань и, круто повернув влево, по лесным дорогам направился к Ходыженской станице, Хотинскому перевалу и далее на Туапсе. Части шли в полном порядке, полками, сотнями, как будто это было обычное передвижение корпуса, но казаки были сурово-молчаливыми, без песен, без обычных шуток… Слышали о «зеленых», но это никого не беспокоило, ибо все знали, что это были «шкурники» и дезертиры, занимавшиеся грабежом и воинской части угрозы не представлявшие.
В Туапсе нам, офицерам, как и казакам, уже было известно, что туда прибыл из Крыма командующий Кубанской армией генерал Улагай[319] и что обсуждался вопрос о дальнейшей судьбе как Кубанской армии, так и Донского корпуса. Решено было двигаться дальше на Сочи, Адлер к грузинской границе. Там была последняя пядь земли, на которой сосредоточились, прижатые к морю, Кубанская армия и наш Донской корпус. Вскоре всем нам, как офицерам, так и казакам, стало известно, что начались вестись переговоры с красными о «капитуляции» на милость победителя…
Нам, пережившим первые дни революции и видевшим своими глазами, как солдаты той великой Императорской армии, которая была грозой всех западных наций, заразились «алой чумой», распространившейся на всю армию и превратившей ее в толпу мятежников, митингующих бунтарей и просто в озверевших дикарей, – все это хорошо помнилось. И теперь перед нашими глазами картины прошлого повторялись: в Кубанской армии – митинги, бурные обсуждения, переговоры, посылки «делегатов» к красным, их возвращение… Кушали белый хлеб и… бросали оружие…
В нашем Донском корпусе – «напряженное спокойствие». Все офицеры на своих местах, все, и они, и казаки, наблюдали за происходящим. Все видели и знали, что происходит что-то важное, решительное, но ни одного слова ропота, сомнения, неудовольствия, непослушания своим начальникам, ни одного вопроса «а что будет дальше?», ибо люди молча сознавали свое положение; но никто не хотел склонить голову перед врагом, которого он ненавидел всем своим существом на протяжении трех лет неравной кровавой борьбы. Эти простые казаки-герои, великого духа и мужества, какими были в начале борьбы с красными, такими же и остались до самого конца на этом маленьком клочке Черноморского побережья и, прижатые к морю, не склонили свою гордую голову перед тем врагом, которого они били в неравной борьбе против насилия и бесправия, истекая кровью за свободу… И в этот последний трагический момент знали все офицеры и казаки, что все что угодно, но только не сдача на «милость победителя», ибо дух Донского корпуса не был сломлен и нравственная сила его была несокрушима…
На рейде у Адлера стоял пароход «Бештау». Всем было видно, что время от времени от берега отплывала лодка с двумя, тремя офицерами-кубанцами… Лодки плыли к пароходу. На берегу все лодки рыбаков были реквизированы, у них были поставлены караулы. И было ясно, что командный состав Кубанской армии «в одиночку» покидал свои части.
Если капитан тонущего корабля обязан оставаться на своем посту, пока все пассажиры не будут спасены, то и командующий армией, и весь высший командный состав и подавно не могли бросить свои части только для своего личного спасения, бросив на произвол судьбы свои войска… А то, что мы видели, производило гнетущее впечатление: Кубанская армия была фактически брошена своими командирами и обречена на анархию и безвластие…
20 апреля 1920 года рано утром на рейде Адлера «Бештау» уже не было, но всем было известно, что Кубанский атаман Букретов с высшим командованием покинул Кубанскую армию на произвол судьбы.
Казалось, что и 4-й Донской корпус находился в безвыходном положении, но совершилось чудо, как и в отдаленные времена, когда казаки в осажденном Азове, истощенные до последней степени, после общей молитвы в ночь под 1 октября 1641 года пошли на последнюю вылазку, чтобы умереть в бою, а не сдаться врагу. Шли они на верную смерть, но свершилось чудо, они нашли турецкий лагерь пустым, турки сняли осаду. Так и 20 апреля рано утром совершилось чудо: моросил мелкий, теплый весенний дождик. На море как бы легкий туман…
Но вот вдали на его гладкой поверхности зоркие взгляды казаков увидали три точки, которые, постепенно увеличиваясь по мере приближения, приняли контуры военных судов, направлявшихся к берегу немного южнее Адлера. Вскоре они бросили якорь в полкилометре от берега, от них подошли три моторные лодки, и английские матросы стали предлагать садиться в них для перевозки на суда.
Погрузка 4-го Донского корпуса произошла у рыбацкого поселка Новый Город, в 3–4 верстах на восток от Адлера. На море – полнейшее затишье без всякого волнения, катера быстро подходили к берегу, покрытому гравием, быстро наполнялись людьми и немедленно отходили. Все происходило в полном порядке.
К полудню подошел большой транспортный пароход «Россия», погрузка на него продолжалась до вечера, был погружен весь Донской корпус, все донские беженцы и много калмыков с их семьями. К вечеру подошел еще один пароход, кажется «Дон», но не могу точно утверждать его название. На него начали грузить 3-ю Кубанскую дивизию[320] генерала Бабиева[321] и всех казаков-кубанцев, не желавших сдаваться красным.
Поздно вечером «Россия» и английский крейсер ушли в море и следующим утром около 8 часов утра были уже в Крыму, на рейде Феодосии. Говорили, что и второй пароход производил погрузку даже ночью и оставался у Адлера до утра следующего дня, то есть 21 апреля. Грузил он кубанцев, и только к полудню, наполовину пустой, он ушел от побережья, очевидно уже занятого передовыми частями красных…
Занимая скромный пост командира сотни в Донском корпусе, я ничего особенно нового в «стратегическом масштабе» сообщить не могу, но рассказываю то, что было записано в моем дневнике, то, что я видел и что навсегда запомнил.
Прочитав в «Родимом Крае» очерки полковника Елисеева[322] «Трагедия Кубанской Армии», я далек от мысли в чем-либо упрекать или тем более обвинять этого офицера-героя, командира высшего ранга, который не последовал примеру своих высших коллег, покинувших под покровом ночи свои части, но остался на своем посту со своими казаками и… испил с ними чашу великих испытаний, унижений, страданий, как физических, так и моральных. С тех пор прошло более полу столетия, немало было написано об этом жутком периоде, но никто не указал, что причиной этой трагедии было позорное бегство под покровом ночи на пароходе «Бештау» лиц, возглавляющих Кубанскую армию, и всего ее высшего командного состава.
Мне хочется найти объяснения некоторых событий того времени, уточнить их, дабы это могло послужить будущему историку, найти истинную причину этой жуткой трагедии Кубанской армии. Далее я излагаю описание некоторых фактов, которые могут объяснить многое.
1. «Бештау» покинул рейд Адлера в ночь с 19 на 20 апреля в час ночи. Но три английских военных судна, крейсер «Мальборук» и два миноносца, бросили якорь в 3 верстах от Адлера по направлению к грузинской границе, близ рыбацкого поселка Новый Город в 500 метрах от берега. При абсолютно спокойном море с них были спущены катера и было немедленно приступлено к погрузке казаков Донского корпуса, в их числе был и пишущий эти строки. Это было ровно в 7 часов утра 20 апреля!
Из этого следует, что, если Кубанский атаман Букретов не покинул бы Адлера на «Бештау» и весь командный состав Кубанской армии находился бы на своих местах, как это было в Донском корпусе, можно было с уверенностью утверждать, что никакой трагедии не было бы!
Более того, когда я с казаками попал на крейсер, нас расположили на носовой его части под двенадцатидюймовыми орудиями, покрытыми брезентовыми чехлами, но, когда около 9 часов утра в западной части Адлера, по шоссе Адлер – Сочи, послышалась сильная пулеметная стрельба, нас всех немедленно переместили в центр судна, с орудий были сняты чехлы, двойные дула орудий были направлены в сторону Сочи и все было приготовлено к открытию огня. Я спросил по-французски у английского офицера, «могут ли они открыть огонь», на что он мне ответил, что имеет приказание «заградительным огнем обеспечить погрузку войск».
Немного позже, около 10 часов утра, прибыл транспортный пароход «Россия», на который также немедленно началась погрузка казаков Донского корпуса и отдельных групп кубанцев.
Из всего этого видно, что пароходы для погрузки прибыли, что погрузка была обеспечена английским флотом, что арьергард дивизии генерала Морозова, находившийся под Сочи в 40 верстах от Адлера, в случае необходимости, если бы красные попытались помешать погрузке, мог бы легко их сдержать, сил на это было достаточно, даже если на погрузку понадобилась бы целая неделя, в течение которой все наши войска были бы погружены.
Некоторое недоумение вызывают слова полковника Елисеева: «Рано утром 20 апреля первый мой взгляд был на Адлер с хребтика горы… Глянул, и похолодело сердце!.. На море полная гладь и нет «Бештау»!» Это верно, «Бештау» на рейде не было, он ушел в море в час ночи. Но по рейду, в 3 верстах к востоку от Адлера, уже стояли три военных английских судна, о которых я писал выше, море на редкость было спокойным, и видимость была на 10–15 километров. Кроме того, у полковника Елисеева был бинокль Цейсса, который он позже был принужден сдать красным, и поэтому он легко мог видеть эти суда, на которые уже началась погрузка донцов.
2. Далее полковник Елисеев пишет: «Скачу туда (в Адлер) верхом. В штабе жуткая тишина… Полковник Певнев[323] объяснил, что атаман Букретов, все генералы и штабы ночью выехали на пароходе «Бештау». Власти над армией никакой…» Но в это время через Адлер проходили донские полки: Калединский, Платовский и Назаровский, шли они к местечку Новый Город в 3 верстах от Адлера на погрузку. Странно, что полковник Елисеев не заметил это движение Донского корпуса и в своем описании этого жуткого последнего момента ни словом не обмолвился о нем, как будто бы его и не существовало.
Затем он сообщает, что полковник Певнев предложил ему создать «военный комитет», но он отнесся к этому несочувственно, так как «ждал пароходов в Крым, как обещал на военном совете полковник Дрейлинг». Но в это время пароходы уже стояли на рейде близ Адлера, целый день шла погрузка Донского корпуса, и нельзя допустить, чтобы об этом не было бы известно в Кубанской армии, тем более что так же грузились и кубанцы, не желавшие сдаваться красным.
Весь день 20 апреля, пока шла погрузка Донского корпуса, полковник Елисеев в это время вел переговоры по телефону с генералом Морозовым, которому атаман Букретов при своем отъезде поручил вести переговоры с красным командованием и который был фактически «в полном послушании красных». Полковник Елисеев пишет: «От ген. Морозова из-под Сочи получен приказ: «Командировать в Сочи, в Красную армию по одному офицеру и одному уряднику от полка при холодном оружии и без погон», затем получен от него новый приказ: «Все оружие сложить в порядке у шоссе. 22 апреля пройдет батальон красных для занятия постов на грузинской границе».
Из этого следует, что красное командование 20 и 21 апреля не решалось на наступление; оно безусловно знало о прибытии английской эскадры и начатой ею погрузке казаков и, ведя переговоры и отдавая приказы через генерала Морозова, который выполнял все по их указаниям, по-прежнему занимало Сочи в 40 верстах от Адлера.
3. Пессимистически полковник Елисеев заканчивает: «Факт остается тот, что Кубанской Армии в самые трагические дни ее гибели руки помощи из Крыма не последовало…» Но в действительности прибыла английская эскадра с приказанием «прикрыть погрузку войск огнем крейсера», пришел пароход «Россия», куда грузились Донской корпус, беженцы, калмыки, кубанцы, не пожелавшие сдаваться красным, вся 3-я дивизия генерала Бабиева и др. Пришел и другой транспортный пароход, который грузил казаков в ночь с 20 на 21 апреля, оставаясь на рейде близ Адлера и уйдя 21 апреля полупустым.
4. Когда Кубанская армия уже «сложила оружие» и двигалась по дороге на Сочи, как «пленные», полковник Елисеев писал: «Слева было открытое Черное море… Вдали на горизонте очень тихого моря показались дымки… их пять или шесть… Дымки постепенно увеличивались, и уже ясно были видны корабли, идущие к нам, к берегу, широким фронтом! По ним с берега, где-то, раздались орудийные выстрелы красных… Большой недолет! И на глазах казаков прокрейсировали, может быть, с полчаса времени, и тихо стали отходить за горизонт, скрылись от нас!.. За ними вслед послано проклятие в Крым, ибо он не выслал своевременно перевозочные средства…»
Из этого видно, что пароходы из Крыма и английские суда для их прикрытия были посланы, следовательно, причина трагедии Кубанской армии была в другом, а именно командный состав ее не был на высоте своего положения, начиная с атамана Букретова, заявившего: «Мы сдаемся, уговорить казаков оставаться!», генерал Шифнер-Маркевич[324] едет уговаривать Аинейную бригаду «сдаваться», генерал Морозов приказывает: «Всем офицерам оставаться со всеми своими казаками, Кубанская армия должна капитулировать!» В силу этого приказа полковник Елисеев в своем Лабинском полку заявляет: «Приказано оставаться… отступать дальше некуда… пароходов из Крыма нет…»
Ультиматум красного командования от 18 апреля был просто прочитан «для выполнения» уже решенного вопроса! Простые казаки-кубанцы не хотели оставаться, они боялись сдаваться красным. Они не верили условиям сдачи, и странно, что именно командный состав уговаривал их сдаваться… Парадокс, но это было так! Ведь этот же ультиматум красных о сдаче касался также и 4-го Донского корпуса, но там он не вызвал ни замешательства, ни обсуждений, сдача красным была для донцов неприемлема.
Уже после сдачи кубанцев красным, когда красноармейцы забирали военное имущество и лошадей с седлами и отводили в большой двор у моря, полковник Елисеев очень наивно пишет: «О перемирии, объявленном нам полк. Дрейлингом на военном совете, ничего не было сказано о лошадях и седлах казаков. Мы понимали, что из Туапсе все офицеры и казаки будут распущены по своим станицам и займутся мирным трудом. Произошел обман, недоговоренность, скрытность с обеих сторон и наша наивность…»
Как мог командный состав кубанцев, как могли офицеры поверить какому-то ультиматуму красных «о перемирии»? Даже рядовые казаки Донского корпуса все говорили, что «все это – ложь и обман!». Ведь вся идея борьбы против большевиков была борьба против лжи, беззакония и насилия. И уже в первый день сдачи кубанские офицеры поняли свою ошибку. Полковник Елисеев пишет: «Горе побежденному!.. Стыдно и позорно, но нас ждало что-то еще худшее… Подхожу к офицерам, вид у них растерянный… Сидя в их кругу, я рассматривал лица друзей и сослуживцев… Все они в панике и клянут тот час, когда согласились сдаться…»
Быстро пришло отрезвление и раскаяние! И не только раскаяние, но и упрек высшему командованию. Полковник Елисеев вспоминает, что еще за два месяца до этой трагедии генерал Науменко[325], командир 2-го Кубанского корпуса[326], приказал объявить в сотнях, что «офицеры никогда не бросят своих казаков и, если потребуется – разделят с ними их судьбу полностью». А командующий Кубанской армией генерал Улагай в то же время сказал: «Вашу кровь и стойкость никогда не забудет Кубань!» И… «вот теперь забыли и бросили в самые трагические дни их бытия», – с вполне понятной горечью заканчивает свое грустное повествование полковник Елисеев.
В его очерках мы видели внутреннее, глубокое переживание офицера высшего ранга, героя трагедии, которую он стойко и мужественно пережил, оставаясь верным своему долгу и оставаясь на своем посту.
Но еще больше были переживания и моральные страдания рядовых казаков, которые на протяжении трех лет кровавой борьбы слепо и беззаветно верили своим офицерам, геройски жертвуя своей жизнью, покрывая своими костями необъятные просторы Юга России, Дона, Кубани… А здесь, на клочке Черноморского побережья, прижатые к морю, увидали воочию, что те, кто возглавлял, воодушевлял, руководил эту беспримерную в истории неравную борьбу, под покровом ночи позорно их покинули и бросили на произвол судьбы! В отчаянии эти простые люди, казаки, искали какое-то спасение, ответ или совет у своих же офицеров и слышали: «Оставайтесь!»… на волю их злейшего врага. Что думали, что чувствовали, что переживали эти простые люди? И… кто был виновником этой трагедии, сможет сказать беспристрастно и объективно только будущий историк.