Никогда не узнаю, откуда ей стало известно. Проницательность, должен признать, потрясающая. Даже думать об этом не хочу. И всё-таки.

И всё-таки думаю иногда.

Моя рубашка, допустим, была какое-то короткое время со следами туши – Марьяна, заплакав, уткнулась мне в плечо лицом, да, было такое, совершенно киношное, но ведь она тогда же и застирала на рубашке плечо, к утру высохло, никаких следов не осталось. А других улик я и представить не могу.

А то, что я не ночевал дома, Рина в больнице знать не могла. Да если бы знала, то что? Мало ли почему не ночевал дома. Я много раз не ночевал дома и не всегда даже позвонить мог – поросёнок, конечно, и это очень печально, но обходилось без катастроф, а всё потому, что доверие было, или лучше сказать – знание: ну вот знала она о моей, что ли, верности, если это так называть. При всём моём раздолбайстве!

Попугай вне подозрений. Хотя много позже, потом – в порядке психологической разгрузки (когда мне уж совсем скверно стало) – попугайский сюжет возникал в голове. Вот Кирюша, представить, улетел из мастерской на волю, не долго думая, жил себе среди голубей несколько дней на помойке и вследствие стресса обрёл способность по-человечески говорить, а тут возвращается Рина на костылях, ковыляет мимо мусорных баков и слышит речь, обращённую к ней, а по сути, донос.

Марьяна могла бы что-нибудь подобное вставить в сценарий. Странно, что попугай даже безотносительно нашего случая не появился ни разу в её сценарии. Казалось бы, бери прямо из жизни столь яркую деталь – любой бы украсила антураж (не касаясь даже изгибов сюжета).

На самом деле было мне не до шуток.

И ещё, замечу, на самом-то деле не очень-то я зацикливался на поисках истины. Не до того было мне.

Всё произошло неожиданно, почти мгновенно.

Мы нормально общались, я лежал на диване с книгой, а Рина вышла на кухню. Вернулась через полчаса в комнату. Телефон не звонил, никто не приходил к нам, соседа в этот час не было дома. Рина вошла, села на стул у окна, минуты две молчала, потом спросила, не хочу ли я в чём-нибудь признаться.

– Признаться?

Я правда задумался. Я честно не знал, в чём я должен признаться.

Потому, наверное, что никакой вины я за собой не чувствовал. Я даже не чувствовал никакой тайны за собой, которую был бы обязан скрывать согласно специфическому обычаю.

– Никита, – сказала она ледяным голосом, – подло не это, подло вот это, – и обвела пространство рукой, что-то, вероятно, под этим жестом подразумевая, совершенно недоступное стороннему интерпретатору.

Я чуть не спросил: «Откуда известно?»

Вот первый вопрос!

Не знаю, сыграл ли я удивление или искренне удивился, впрочем, последнее – вряд ли: я знал давно за собой, что мне не свойственно удивляться.

Она так сказала:

– Пошёл-ка ты вон.

Это уже серьёзно.

Это очень серьёзно.

Свесил ноги с дивана, отложив книгу. Нашёл ногами тапочки и уставился на них, словно они претендовали на роль свидетелей (очень мне не хочется сказать «зрителей»).

А не пожар ли это в моём внутреннем театре? Внутренний мой пожарный предусмотрен ли в штате? Может, оно и пожар, но, не замечая надвигающейся катастрофы, сразу несколько лицедействующих со своими ролями претендовали на незапланированный бенефис. Их предложения. Роль дурачка, не понимающего, в чём дело, роль оскорблённого недоверием, роль раскаявшегося грешника, хуже: преступника (всё же кающегося, наверное, – он ещё не раскаялся), – или нет: раскаялся уже, и теперь он сам горем убит. И прочие важные роли.

Только не надо думать, будто я думал обо всём об этом – оно само рождалось во мне рефлекторно – практически взрывообразно. И тут, в одно неизбежное мгновение, ничуть не отрицая прочих, властно образовался один, главный из главных, Тот Кто Больше Всех Изумлён.

ТКБВИ.

Я и в самом деле был изумлён.

И вовсе не загадкой разоблачения (хотя позже и этим).

Но тем, что это всё тянет на катастрофу.

Да, Рина, хотел я сказать, я чудовищно виноват, но если посмотреть непредвзято…

Я только сказал:

– Да, Рина…

И тут она закричала:

– Я не Рина тебе! Моё имя Марина! Ты даже имя у меня отобрал!

Вот здесь можно было бы и возразить.

Но она прочла в моих глазах: ТКБВИ.

А она знала, я лишён способности изумляться. Поэтому она так закричала:

– Хватит играть, идиот!

А это уже обида.

Съел.

Но права она ведь: идиот!

Я сказал:

– Прости идиота…

Идиот – иногда это удобно, иногда спасительно. Но не сейчас.

Она мне просто не дала говорить.

А было много сказать чего.

Сначала признаться в любви. То есть любовь подтвердить. Безоговорочно! Потом признать масштаб ошибки. Но именно ошибки, а не продуманного преступления. А если по правде (мы же начистоту?), тут не ошибка, тут стечение обстоятельств. Так ведь и было! Никакого расчёта! Просто воронка необратимости. Мы – нет, я («мы» некорректно сказать), я попал в неё, идиот, я попал в эту воронку! Вот в том и трагедия, что я стал идиотом. Жертвой игры богов, если в античном смысле…

Конечно, не такими словами, но по смыслу примерно так, я и попытался выразиться, призвав на помощь всё своё обаяние, всю красоту (общепризнанную) своего голоса, всю нежность, которую искренне испытывал к ней, и всё понимание её беды, нуждающейся всего лишь в элементарной коррекции.

Не получилось.

Хотя слёзы на глаза мои навернулись. А это признак – я не умею плакать.

Или, во всяком случае, не люблю.

Так ведь нет, говорю – не получилось!

– Ты – пустота! Тебя нет! Одни маски! Маски, маски на пустоте!

– Это неправда… Рина… Марина…

Я хотел успокоить её. Погладить по голове.

– Вон! Вон убирайся!

Хотел обнять её – не дала.

– Убирайся отсюда!

Но почему? Почему не поговорить откровенно? Почему не понять друг друга?

Я же её хорошо понимаю.

Я сказал, что никуда не уйду. Сейчас во всём разберёмся. Зачем же так жестоко – раз, и по живому?

– Тогда уйду я!

Я спросил:

– Куда?

Вот точно не так: «И куда ты пойдёшь?» Нет, это был бы невозможный вопрос. Но и «куда?» – не надо было интересоваться. Зря я. Потом уже думал, что зря.

А я ведь ещё и так спросил:

– На костылях?

Это выкрикнул ей, когда она уже была в коридоре.

Потому что действительно не поверил, что на костылях уковыляет.

Лёг, раз так. Лучше помалкивать, любая реплика будет мне самому во вред.

Лёг, и лежал, и слышал, как она в коридоре постукивает по полу. Думал, надо переждать немного. Подождать, когда в ней это само хотя бы чуть-чуть успокоится. А потом выйти.

И вдруг – тишина.

Я не сразу тишине этой поверил. Думал, на табуретке сидит. Вот подожду-подожду и выйду – и сяду перед ней на корточки. (Как тогда продюсер перед Марьяной сидел – мне запомнилась сцена.)

Вышел: нет её в коридоре, и на кухне, и в санузле совмещённом. Входная дверь не закрыта, а когда открывала, должен был щёлкнуть замок, я не слышал. Каким же местом я слушал, если прослушал дверь?

Не ушла – ускакала.

На костылях-скороскоках.

Всё произошло стремительно, я не был готов к таким скоростям.

Вот так взяла и, ничего не взяв, прочь – от меня. На костылях, взятых мной напрокат.

А я остался один.