Ох, во многом не хочется признаваться, но в этом легко: украл нарезку полукопчёной колбасы в первом нашем торговом центре. Понятно зачем?

Олигарх не обеднеет; собственность – кража; грабь награбленное.

А вот ещё аргумент: мода такая. Посмотреть на него – миллиардер долларовый, а сам готов зубную пасту слямзить с прилавка и в рукав засунуть – для остроты ощущений.

У меня не так. Я понятно зачем – для вживания в образ, для понимания роли.

Был у меня опыт, отчасти непреднамеренный.

Рина как-то домой пришла в потрясении. Деваха, лет девятнадцать; когда-то к ней на занятия ходила по сценической речи – ждёт срока, чтобы сделать аборт. Срок, боюсь соврать какой, но определённый. Видите ли, беременность – вещь полезная, оздоровляет организм, укрепляет иммунную систему за счёт гормонального всплеска, омолаживает. И в профилактических целях аборт полезен – от целого букета болезней спасёт. Она уже третий раз подряд подзалетает нарочно, чтобы сделать целебный аборт. Ошеломлённая Рина принялась разубеждать её, объяснять, что всё это чушь собачья, что не может быть никаких профилактических абортов – бред это. А та – ни в какую. Ей будто бы врач сказал. И на себе проверено. С каждым абортом себя бодрее и жизнерадостнее чувствует. Так теперь многие делают. А раньше от нас пользу абортов скрывали.

Рина настолько ярко в лицах разговор передала, что я сам потрясся. Я представил их разговор во множестве вариантов и проигрывал в голове одну за другой эти сцены.

Потом я становился одной из них двоих – конкретно Риной, и вот уже я – это она, что-то объяснить этой дуре желающая. Понимаю, что надо отвлечься, а не могу, монологи произношу в уме, горячусь.

Но это полбеды. Вот где беда. Я – это я той, той беременной стал, которая прислушивается к своему животу. Хотелось понять её – как она сама это всё себе представляет. Я так ясно вообразил себя в чужой плоти и в чужом сознании, что ощутил признаки токсикоза. Меня подташнивало. Ничего, успокаивал я себя, это пройдёт, это полезно – аборт исцелит, оздоровит, благоприятно скажется на цвете лица. Наконец устал быть идиоткой и попытался выйти из роли, вроде бы вышел, да не совсем – с моим животом действительно что-то происходило. Очень мне не понравилось моего живота состояние. Это сейчас беременный мужчина – образ обычный, не сказать заезженный, а в середине 90-х одна мысль о мужской беременности в ступор вводила. Как бы не доиграться до ложной беременности, в самом деле.

Есть такая – ложная беременность. В настоящую я всё же не верил.

Помню, когда я сказал Рине, что, кажется, знаю, что значит «нет месячных», – она посмотрела на меня с испугом: «Свихнёшься».

К счастью, это длилось недолго. Прошло.

(Что прошло? «Нет месячных»? Или я выражаюсь понятно?)

Вот такая эмпатия.

Выше я упомянул С. А., моего литературного наставника, как говорили раньше, или коуча, как говорят теперь, и одновременно редактора этого текста. Недавно, то есть на днях – через много-много лет после описываемых событий, зашёл у нас разговор в группе (пять человек, причём старше меня только один – шестой, руководитель) на тему личного опыта: должен ли писатель опираться прежде всего на пережитое им самим или достаточно богатой фантазии? Иначе говоря, пишет ли писатель фатально о себе, что бы он ни писал, или он расчётливый имитатор реальности? Мнения разделились. Что же до мастера нашего, С. А. сказал, что дело в этом: писатель прежде всего должен уметь перевоплощаться, уметь становиться другим; писатель – человек с патологически обострённым чувством эмпатии. Он может быть табуреткой, может – Жанной д’Арк, в зависимости от постановки художественной задачи; или собой, если в этом видит необходимость. Причём быть собой на письме гораздо труднее, чем табуреткой или Жанной д’Арк. Но коль скоро ты табуретка или орлеанская девственница, ты, перевоплощаясь в них, пишешь в большей степени «от себя» (чем когда о себе), потому что уж точно – никто лучше тебя не понимает этих субъектов (когда для себя ты можешь оставаться загадкой).

Я понимаю. Литературный труд родственен театральному, как в этом сам убеждаюсь. Писатель – он и режиссёр, и актёр в одном лице. Мы много говорим об этом помимо общения на занятиях. С. А. с большим любопытством читает мой текст (в чём сам признаётся). Вообще у меня отношения с ним не слишком формальные, что-то вроде бартера: он преподаёт мне основы литературного мастерства, а я ему – актёрского. Хочет исполнить в домашнем театре роль самого себя в пьесе на одного актёра, которая у него ещё не дописана (так же как у меня мемуар этот). У писателей свои причуды. Да и актёры не без того.

Ну и пример по ходу повествования.

На другой день, прежде чем занести в больницу личные вещи Ринины, я отправился в районную библиотеку посмотреть что-нибудь про отёк Квинке (компьютера у меня ещё не было, доступа в Интернет, соответственно, тоже, да и не уверен, что в тогдашнем Интернете можно было найти что-нибудь про это…).

Читал в медицинской энциклопедии и чувствовал, как у самого лицо отекает. На самом деле ложное ощущение, ничего такого не было со мной.

А когда пришёл на отделение и увидел Рину повеселевшую, с её обычным лицом и руками, камень с плеч упал. Она и на костылях скакала весело как-то. Сказала, что в понедельник, наверное, выпишут.

Так что поздний упрёк: «Я уродиной становилась, когда ты в это время…» – чересчур сильный, по-моему. Не совсем справедливый.

Выпишут через неделю.