В пятницу после завтрака мы пошли в комиссионный магазин купить стул. У нас был стул и табуретка, а когда приходил кто-нибудь, надо было двигать стол к дивану или брать у соседа и (или) на кухне. Мебельный комиссионный рядом с нами – две автобусные остановки. Всё хорошо, ничего особенного. Купили, который ей давно приглянулся, – я стул несу, она рядом. И вот это на ровном месте случилось: вздумалось ей мне помочь, взялась рукой за ножку, а сама вперёд меня шагнула, лицом ко мне. Ну я и наступил на ногу.

Взвыла.

Я вес вешу.

На палец наступил, на большой. Пальчик у неё хоть и большой, но маленький.

Прыгала на одной ноге. Я переживал.

Рядом пустырь, скамеек нет, естественно. Поставили стул, села, на стуле сидит, ногу вытянула, ждём, когда боль пройдёт. «Лучше?» Плечами пожимает. Была даже идея распить бутылочку сухаря, чтобы не скучно сидеть было, – и это она (она!) сама предложила, похоже, от отчаяния или же с целью обмана злонамеренных демонов, готовых торжествовать: палец начинал пухнуть.

Взяли такси, поехали в травму.

Её спереди посадил. Сам со стулом – на заднем сиденье.

Там очередь.

Очередь. Осмотр. Рентген. Перелом пальца.

Приятного мало, но не смертельно. Гипсовую повязку наложили. Месяца полтора заживать будет.

Я взял костыли напрокат. Была там такая услуга.

Но палец этот ерунда по сравнению с тем, что дальше случилось.

Ей там укол сделали, и вот тут ситуация резко ухудшилась. Аллергия. Теперь уже стало пухнуть лицо, причём стремительно. И дыхание затруднилось, хватала воздух ртом.

Я растерялся. Помню, спрашивал: «Что это? Что это?»

Травматологи сами заволновались – «скорую» вызвали.

Вот тебе и сходили стул купить.

Приехала «скорая» – сделали ещё один укол, я нерешительно протестовал, помня о предыдущем, но мне сказали, так надо.

В машине ей не разрешили лечь, я рядом сидел, с её костылями. Она, красавица, на глазах превращалась в задыхающееся страшилище. Распухшее лицо пошло красными пятнами. Руки тоже распухли, я боялся коснуться её раздувшейся кисти, положил ладонь ей на колено. Колено было коленом, я гладил его.

Роль оптимиста («всё будет хорошо») сыграл для одного зрителя.

А скорее всего – сам для себя.

Дальше приёмного отделения меня пускать не хотели, но всё же я проник на отделение, потому что у меня были её костыли, а с её костылями меня не стали задерживать.

Она лежала в коридоре под капельницей. На классическом сквозняке.

Своё возмущение я усилил до гнева.

Я был Большой Человек, несомненно, Подкованный Юридически и Знающий, каким должен быть Порядок Вещей, а кроме того, Таящий Угрозу и Взыскующий Справедливости.

Ей нашли место в палате на четверых. Меня попросили уйти. Доктор сказал мне, что ему уже ясно, самого страшного не случилось и что сейчас она пойдёт на поправку. Просили принести завтра её личные вещи.

Про стул я забыл напрочь, он так и остался в травме.

Когда вышел на улицу, не мог сообразить, что делать дальше. Я никогда не слышал об этом – отёк Квинке. Сейчас он называется по-другому. Зачем я тяжёлый такой? Надо худеть.

Несколько часов бесцельно слонялся по городу.

Иногда мне хочется стать неодушевлённым предметом. Допустим, часами. Не испытывать волнений, страстей, я даже не уверен, что хотел бы исправно идти, может, лучше стоять на месте, чтобы от тебя отвязались.

И не надо меня заводить!

Сидел со старушками на скамейке – беспокойные, горячо обсуждали политику, предстоящие выборы. У каждой было по батону, и обе кормили птиц, причём одна благоволила голубям, другая – воробьям; политические предпочтения у них были тоже разные: у одной – Ельцин, у другой – Зюганов.

Видел, как от мусорных баков в щель под асфальтом последовал выводок крыс – рядом с гостиницей «Копенгаген», в прошлом здесь было колхозное общежитие.

У входа в парк аттракционов симпатичная девушка, как тогда говорили, аскала – просила денежку за красивые глаза, но ко мне почему-то не подошла. Зато пытались заговорить мормоны, держа в руках свою священную книгу. Ролевая кукла «китаец» – с огромной головой и глазами-щёлочками – указывала направление к китайскому ресторану.

Бродил Пётр Великий перед памятником себе же, оба скучали вместе с третьим – фотографом. Живой Пётр был ниже меня на полголовы, наши взгляды встретились: «смотри-ка» читалось в его ухмылке.

Первый курс, упражнение на узнавание. «Рассмотри людей». Это во мне машинально? Или кто-то – не знаю кто – ставит задачу?

Дома мне пришлось поручить себе внезапную миссию: успокоить ребёнка.

К соседу пришла его сестра с четырёхлетним сыном. Маленького Серёжу сильно напугала надутая резиновая перчатка на горловине огромной бутыли, в которой Андрей Гаврилыч держит брагу для самогона.

Пришлось изобразить Доброго Великана, которому подчиняются все странности этой квартиры – от скрипучей дверцы в кладовку до рукастой бутыли.

Потом они ушли вместе с соседом. Я хотел выпить стакан чайного гриба, но передумал. Я посмотрел глазами четырёхлетнего ребенка на надутую перчатку, на её толстые растопыренные пальцы – и мною овладел ужас. В этой квартире всё воплощало угрозу.

Я поторопился в комнату, быстро разделся и, нырнув в пустую постель, с головою спрятался под одеялом – широким, двуспальным, из какого-то якобы пуха.