Итак, во вторник снимали четвёртую. Эпизод со мной был первым, и я пришёл вовремя, к девяти, раньше других актёров. Остальные, бывалые, не демонстрировали пунктуальность, но откуда же мне было знать, что технические приготовления затянутся более чем на час?

В этот раз я увидел хозяина квартиры Хунглингера. Это был постоянно жмурящийся старичок, низкорослый, худой, лысоватый и одновременно длинноволосый, седой, похожий не то на чудаковатого профессора, не то на мастера оригинального жанра, ветерана эстрады. Заметив меня, он подошёл и сказал, как старому приятелю: «Наконец вставлю зубы». Я понимающе кивнул, и, пожав руки, мы друг другу представились. Зубы у него, на мой беглый взгляд, были в целом на месте – во всяком случае, передние. Вряд ли я был здесь единственным, кого он посвящал в свои планы.

Гримёрша Татьяна Матвеевна озаботилась моим лицом. Для её занятий был оборудован угол в прихожей. Работая кисточкой, она, между прочим, сказала:

– Какой фактурный лоб! И с таким лбом дать дуба? Как я рада за вас! Я всё знаю.

Татьяну Матвеевну я видел второй раз в жизни и первый раз в жизни (как, впрочем, и последний) слышал похвалу своему лбу. Но больше меня удивила осведомлённость гримёрши в перипетиях вновь испечённого сценария. Позже я узнал, что и она, и Хунглингер были родственниками Буткевича.

– Это всего лишь отсрочка, – ответил я.

– Понятно, что отсрочка. Все под Богом ходим, – сказала гримёрша.

Режиссёр и оператор обсуждали ракурсы и мизансцены, мне показалось, они спешили обо всём договориться до появления продюсера. Буткевич приехал к десяти и привёз Марьяну, он нарочно заезжал за ней, предчувствуя вынужденные отклонения от разработанного сюжета, – её присутствие на съёмках ему внушало уверенность.

Чуть раньше пришли Мих Тих и Настя. Я на кухне ел бутерброд. Настя, войдя, холодно поздоровалась и тут же заговорила с Мих Тихом о дожде, который кем-то обещан, о разведении патиссонов. Меня словно не было. Вышел, дожевав.

Когда Буткевич упирается кулаком в стол, он генералиссимус. Хорошо, генерал. Ладно, полковник. При этом он может привставать на цыпочки.

– Сейчас начнём, – и как-то так на меня покосился оценочно, словно что-то во мне различил, никому не известное.

Ещё бы. Он мне вынес приговор, а получилось, что запланированный смертник увернулся, с того света вернулся. Здравствуйте, Роман Михайлович!

Сцену сняли легко.

Четвёртая серия с того начиналась, чем завершилась третья, – с моего явления в этой квартире. Я продал ворованную колбасу Мих Тиху, отцу Насти, в её присутствии и к её неудовольствию, вполне натуральному даже. Реальной Насте (не героине фильма) этот сценарный ход и в самом деле не нравился.

– Ну что, доволен? – спросила она меня, когда режиссёр сказал «снято».

Можно подумать, я в самом деле провернул коммерческую операцию.

– А ты, вижу, не очень.

(Тем, что я жив, – имел я в виду.)

Ничего не ответила. Трудно отделаться от мысли, с которой уже свыклась, а я тем не менее жив. Ей не сказали ещё, что сегодня Кирюшу, её дружбана закадычного, вместо меня ждёт приступ сердечный.

Другим я понравился.

– Даже оригинально получилось, – произнёс режиссёр, как бы призывая всех согласиться.

– По-моему, ни на что не похоже, – сказал оператор.

– Да нет, как раз на жизнь очень похоже, – сказала гримёрша. – У нас в садоводстве бюстгальтеры по домам разносят, тоже ворованные.

Я вмешался:

– Точно ворованные? Может, там зарплата бюстгальтерами. На электромеханическом, я знаю, зарплату амперметрами выдают.

– Амперметры никому не нужны, их воровать незачем. А бюстгальтер – полезная вещь, его и своровать не грех.

– Танюша, – укорил свою родственницу Буткевич (о родстве я ещё не догадывался), – ну что ты несёшь, в самом деле?

– Да потому что жизнь. Это жизнь!

– Когда жизнь, очень хорошо, – сказал Буткевич. – Отлично, если жизнь у нас получается. Только что дальше? Дальше-то что?.. Или так и повиснет вставным эпизодом?

– Не повиснет, – сказал режиссёр. – Будет камертоном. Ко всей серии камертон.

– Камертон! – закатила глаза Настя. – Камертон! Не смешите меня – «камертон»!

Она засмеялась довольно фальшиво, будто бы действительно кем-то рассмешённая, и, почувствовав неестественность своего смеха, подошла к окну поглядеть на кактус.

Что тут сказать? Если бы меня прихлопнули в этой серии, как и задумывалось вначале, ей бы, я понял, было приятнее. Обманул ожидания? Ну конечно, я всегда обманывал её ожидания! Свойство личности моей – обманывать ожидания. И самому обманываться. Я, когда шёл сегодня к Хунглингеру, конечно, догадывался, что с её стороны повеет на меня холодком, но не лютостью всё же! Я вполне допускал, что мы по-хорошему отметим нашу встречу, без посторонних помех, не как в прошлый раз. Ну и ладно, Настя, это твой выбор.

Кактус пышно расцвёл – редкость, наверное. Она разглядывала жёлто-алый цветок. Ну-ка потрогай пальчиком.

Никто не спросил, чем недовольна.

А чем она недовольна?

Тем, наверное, что отец её Мих Тих, если спросят, купил ворованную колбасу? На сердитых воду возят, мадам.

– Интересно всё-таки, что думает автор, – сказал режиссёр.

– Автор думает, – ответил Буткевич, кивнув на закрытую дверь. – Думает, и этого вполне достаточно.

На этом обсуждение отснятого эпизода завершилось – по крайней мере, при мне. Буткевич отвёл меня в сторону и дал мне конверт, сказав «спасибо».

В эту официальную минуту он обратился ко мне на «вы».

– У вас появилась заступница. Что ж, автору виднее. Но ничего обещать не могу. Пока идей нет. Посмотрим.

– А прикрытие? – спросил я. – Она вам говорила о прикрытии?

– Вербовка и Иностранный легион исключаются. Никто не поверит.

– Взято из жизни, – сказал я.

– Не всё, что из жизни, похоже на жизнь.

С этими словами он вернулся к своим; народу в квартире набралось порядком, режиссёр давал актёрам установки к следующему эпизоду, это меня не касалось.

В принципе, я мог уходить. Да и встречаться с Кириллом желания не было, а он вот-вот подойдёт, скоропостижная смерть ему назначена перед обедом. Но хотелось перекинуться с автором парой слов.

Марьяна отсиживалась у себя в комнате, ясное дело за компьютером, – съёмочный процесс её не интересовал абсолютно, так что она не видела, как я работаю перед камерой. Жаль. А вдруг бы ей что-нибудь в моей игре подсказало?

Они всё готовились к следующему эпизоду, а я к Марьяне постучал и зашёл.

Так и есть, за компьютером. На экране – не помню, как называлась, – игра: на клеточном поле взорвётся бомбочка, когда откроешь не тот квадратик.

Сердита. Очень сердита. Но не на меня.

Сел рядом. Она на клеточки курсор наводит.

– Колбаса продана, – отчитываюсь. – Актёр подтвердил игрой возможность второго плана.

(Это я о себе.)

Молчит. Клеточки зажигаются. Смотрю.

Так минут пять молча смотрел, как у неё на экране дела продвигаются.

Вдруг неожиданно – и жестковато:

– Вас очень много.

– Нас?

– Вас – лично.

Вот те раз! Где меня много? Здесь? Или она это в другом смысле сказала – не в том, как иногда говорят? А мне действительно говорят – не часто, но иногда, – что меня много…

Хорошо, пусть. Я сделал вид, что не понял. (А я действительно не понял: где много?)

– Марьяна, хотите, расскажу – может быть, пригодится, – как мы с другом измеряли электрическое сопротивление тела жителей районных центров нашей области?..

Я и договорить не успел, а она отрезала:

– Не хочу.

И она не одна. Никто не хочет. Почему-то никто не желает слушать эту дивную историю, весьма занимательную и поучительную, – про мой прежний (правда, эпизодический) заработок.

Кстати, странно всё это. Мне никакого труда не стоит добиться внимания публики. Когда я говорю, другие молчат, это профессиональное. Я бы смог заставить аудиторию слушать содержание четырёхзначных математических таблиц В. М. Брадиса, ей-ей (кто в школе учился со мной, тот знает), я в «Стульях» мычал восемь минут, держа в напряжении зрителей, – но я не могу рассказать того, что никто не желает слушать, а почему-то никто не хочет, чтобы я рассказывал, как мы измеряли за деньги всем желающим электрическое сопротивление тела…

– Никита, вот ответьте мне, ответьте… Зачем он сюда меня привозит? Мне дома нечем заняться? Я измотана. Я не принадлежу себе.

Успел только сказать:

– Может, это любовь?

Сострил, что ли?

И не успел ничего больше; дверь отворилась, вошёл Буткевич и трагическим голосом ответил сам, зачем она здесь:

– У нас беда. Выручай, автор!

А случилось вот что. Кирилл отказался участвовать в съёмке, с ним только что говорил Буткевич по телефону.

Наотрез отказался. Сказал «сами играйте». То есть: «меня – сами играйте»! («Меня» – это «его».)

– Возмутительно! Это нарушение договора!

Почему-то я не удивлён. Хотя с договором наш продюсер погорячился, конечно, – я уже говорил об этом, никаких договоров здесь не подписывали. «Уговор», а не «договор». Но в остальном я Буткевича понимаю. Кирилл – это Кирилл. И ведь снова о нём! Не хотел его пускать в повествование – распрощался, уверен был, что без него обойдусь!

Вот она говорит, меня много, а кого из нас больше, уже я спрашиваю, кто из нас одеяло на себя перетягивает?

Законный повествователь (то есть я) или второстепенный персонаж, который необязательный эпизод со своим даже заочным присутствием норовит превратить в ключевой?

«Необязательный» – потому что я вообще хотел о другом. Не об этом рассказывать.

Ну что ж, сцена яркая будет, обещаю.

Буткевич стал просить Марьяну позвонить брату и по-родственному повлиять на него – пусть приезжает и снимается в эпизоде.

– Вы шутите? – спросила Марьяна.

– Какие тут шутки?! Пусть помрёт сначала по-человечески, а потом что хочет делает!..

Только он потому и отказался сниматься, что не захотел умирать по-человечески.

Марьяна ответила, по-моему, остроумно:

– Не сторож я брату моему.

Буткевич крякнул с досады. Вошёл режиссёр.

– Не хочет, – сказал Буткевич.

– День потеряем, с ритма собьёмся, – сказал режиссёр.

– Ну ничего, он ещё пожалеет, я с него вычту, я его на счётчик поставлю!

(Очень популярным было в те времена выражение это – «поставить на счётчик».)

Режиссёр сказал:

– А я говорил.

– Все говорили, – сказал продюсер.

(И кстати, я – я! – говорил; не знаю, что они говорили, а что я говорил, всё выше сказано.)

– Можно подумать, что я не говорила, – сказала Марьяна. – Вас предупреждала, или не помните?

– Марьяночка, это я виноват, один только я! – посыпал голову пеплом Буткевич. – Привык доверять людям. Сколько раз меня жизнь наказывала! Он меня кинуть решил? Он? Меня?

– Роман, ты заводишься, – сказал режиссёр.

– Марьяна! Давай так поступим. Перепишем-ка ту сцену, а? Прямо сейчас. Пусть то же самое будет, но без него, пусть закадрово умирает.

– Прямо сейчас – невозможно, – сказала Марьяна.

– Нет невозможного! Ты всё можешь!

– Невозможно! Там надо всё переделывать!

– А ты без перфекционизма!..

– Да, да, – подхватил режиссёр, – без перфекционизма, пожалуйста!

Тут случилось, что в прошлый раз мне уже было показано: продюсер бухнулся перед ней на колени.

Я к этому моменту дошёл до двери, а сейчас понял – надо быстрее сваливать.

Услышал позади себя ещё одно «бух», это режиссёр последовал примеру Буткевича – вероятно, момент наступил, по их понятиям, критический. И ещё был её выкрик:

– Только без цирка!

Так я их там и оставил – без цирка и перфекционизма. И правильно сделал. Почему правильно? Ну как же. Это как день ясно. Иначе бы они малой кровью решили отделаться. Меня бы убили. По первоначальному плану. Самый простой выход.

Спускался по лестнице, боясь, что окликнут. Не оглядывался.

Вспомнил, как игра называлась.

«Сапёр».