Большое отступление началось для нашей пехоты от Орла, а для регулярной кавалерии от Севска и до реки Дон. Затрудняюсь сказать, в каком составе была тогда регулярная кавалерия. Она достигла двух корпусов, то есть четырех дивизий, но из-за потерь, болезней и походов превратилась в дивизию. Может быть, были части, которые шли отдельно от нас. Поздней под Егорлыцкой был опять корпус кавалерии. То же явление было и в пехоте. Наши четыре основных полка развернулись в четыре дивизии, но во время отступления были опять сведены в четыре полка.

Само отступление можно разбить на две резко разнящиеся части. От Севска до Лозовой был отход с постоянными боями. Отход был медленный, причем мы шли прямо на юг, то есть в Крым. Происходил он в октябре и первой половине ноября 1919 года. Морозы были редки, часты дожди, снегу совсем не было. А от Лозовой до Дона было настоящее отступление. Шли большими переходами, боев избегали, да их и не было. Направление нашего отхода изменилось на юго-восточное. Очевидно, Украину решили отдать без боев. Это продолжалось с середины ноября до середины декабря 1919 года. Погода – морозы с небольшим количеством снега. Должен отметить прекрасное состояние дорог, позволившее нам делать громадные переходы. Цель наша была – первыми, до красных, достигнуть реки Дон, не дать красным отрезать нас от Кавказа.

До Лозовой были ежедневные долгие бои под моросящим дождем, без решительной атаки и без надежды победить, что нас очень деморализовало. Вечером с темнотой мы отрывались от противника и отходили дальше на юг. Ночевали очень скученно, чтобы облегчить сбор при ночном нападении. Но ночных нападений я не помню. Красные хоть обладали большими силами, но шли с опаской. Обыкновенно они появлялись часам к десяти или даже позже, завязывался нудный бой до вечернего отхода.

Мы научились искусству отступать без суеты, будто меняем позицию. Дневки были крайне редки. Постоянные походы и бои очень изнуряли людей, но особенно лошадей. Нужно было следить, чтобы лошадей поили и кормили. Усталые люди заваливались спать и не могли встать, чтобы дать лошадям корм. А от их состояния зависела возможность нашего движения. На водопой назначался офицер, который следил за тем, чтобы все лошади были достаточно напоены.

Мы остановились под вечер в какой-то деревне. Смеркалось, и шел легкий снежок. Накануне шел дождь и была гололедица. Меня назначили к колодцу, проверять, все ли лошади напоены. Я накинул шинель и вышел. К тому же колодцу пришли драгуны. С ними был поручик Рупчев. Он раньше служил в конно-горной и затем перевелся в драгуны. Мы встали вместе немного поодаль от колодца. У Рупчева за поясом был заткнут обрез.

– Вероятно, он стреляет не точно?

– Должно быть. Но крестьяне его ценят, потому что его легко спрятать.

Люди вытаскивали из колодца воду и наливали в желоб, где пили лошади. Подъехали два всадника и стали проталкиваться к корыту с водой.

– Ишь бездельники, – ругались наши солдаты. – Мы достаем воду, а они поят своих лошадей. Слезайте, сволочи, вытащите несколько ведер. А то на готовое. Паразиты.

Поднялась ругань, но вскоре сникла. Все были смертельно усталые и даже ругаться не хотелось.

– Как называется эта деревня? – спросил один из всадников.

– А кто ее знает, – ответил мой солдат и, обращаясь ко мне: – Господин поручик, как называется эта деревня?

Всадники задергали поводьями, стараясь выехать из массы лошадей. Но это им плохо удавалось. Лошади тянулись к воде и скользили на гололедице. Мы смотрели с недоумением на всадников. Потом кто-то крикнул: «Красные!» А мы все были без оружия. Красные выбрались из массы лошадей и нахлестывали своих коней, чтобы перевести их вскачь, но лошади скользили. Рупчев схватил свой обрез и выстрелил. Один из всадников упал убитый наповал. Другой скрылся в сумерках.

– Здорово же вы стреляете, – сказал я Рупчеву.

– Это первый раз, что я стреляю из обреза.

Обращение солдата ко мне «господин поручик» разъяснило красным, что они попали к белым. Не выкажи они столько торопливости, мы бы ничего и не заметили.

Вернувшись с водопоя, я поделился этим случаем с другими офицерами. Обозненко{309} рассказал, как где-то под Льговом они взяли проводника, чтобы он отвел обе батареи в деревню Селезневку. По ошибке ли или нарочно, но проводник привел их в деревню Утковку, занятую красными. Наша батарея шла впереди. Она вошла в деревню, дошла до середины. К счастью, Обозненко, ведший батарею, понял, в чем дело, и не растерялся. Вечерело и было темновато. Обозненко завернул батарею, и так же шагом батарея вышла из деревни и отошла еще на некоторое расстояние, прежде чем уходить рысью. Конно-горная, которая шла за нашей, не вошла в деревню и повернула раньше. Когда с Обозненко заговаривал красный, он задирал плечо, чтобы тот не увидал золотого погона.

– Несмотря на то что было холодно, я был в поту, – закончил Обозненко. – Очевидно, красные так ничего и не заметили. Стрельбы не было.

Как сказано, от Лозовой наша дивизия изменила направление и пошла на юго-восток к Дону. Была, вероятно, вторая половина ноября 1919 года, погода установилась морозная с небольшим выпадом снега. Дороги смерзлись, грязи не было, шли как по паркету. Это позволило делать большие переходы. Боев не было. Красных мы не видели. Они, конечно, за нами следовали и даже старались нас перегнать, чтобы отрезать нам отступление, но мы их не видели.

Дневок не было. Все зависело от состояния лошадей. Очень важно было хорошо их поить и кормить. Но доставать фураж было трудно. Ездовые моего орудия прекрасно справлялись с этой трудной задачей, и моя чудная запряжка была в прекрасном состоянии. Другие лошади выглядели хуже. Дура была утомлена, и я старался делать походы пешком, ведя ее в поводу.

Усталость была страшная. Если колонна почему-нибудь останавливалась, то все сейчас же засыпали сидя в седле, засыпали и лошади, и, чтобы тронуться дальше, нужно было всех будить. Отступление вызвало, конечно, подавленность, но дезертирства у нас не было, может быть, один-два случая, да и то это не было дезертирство, а люди продолжали спать, когда батарея уходила, и потом догоняли. Иногда спали слишком долго и попадали к красным. Развала никакого не было. Ни в полках, ни в батареях.

В эту зиму свирепствовали тиф, холера и чума. Вначале мы боялись домов с больными и шли искать другие, но найти дом без больных было трудно. Под конец так отупели от грязи и усталости, что входили в дом и грозно приказывали:

– Больные, выметайтесь отсюда.

Потому что часто при нашем приходе крестьяне ложились в кровать и охали, надеясь, что их дом не займут. Больные перебирались в другую, нетопленую половину дома, а мы ложились на их место, не раздеваясь понятно. Стелили на пол солому и ложились. Приходилось видеть ужасных больных – на теле висели как бы спелые сливы. Оспа, что ли?

Обозненко, несколько офицеров и солдат заболели, думаю, тифом. Батарею принял штабс-капитан Скорняков, а из офицеров остались только я да Казицкий. У пулеметчиков был капитан Погодин, но он в батарейных делах участия не принимал. Это трио – Скорняков, я и Казицкий – составляло долгое время кадры батареи. На Погодина нельзя было положиться. Он был пехотным офицером, лишен всякой энергии и робок. В трудных случаях вижу сгорбленную фигуру Погодина, уходящего назад.

– Куда вы? Пулемет должен охранять этот фланг.

– Пулемет заело, – отвечал Погодин. Или: – Патронов нет.

Вольноопределяющийся Вильбуа горько на него жаловался:

– И пулемет в порядке, и патроны есть, а вот смелости ни на грош.

Скорняков был прекрасный офицер. Прапорщик Казицкий, несмотря на юность, обладал кипучей энергией. Я делал, что мог. А батарея все шла.

Мы проходили большое местечко. Скорняков сказал мне ехать сзади и не давать солдатам распыляться для грабежа. Ко мне подъехал Тимошенко, солдат третьего орудия, грабитель и насильник.

– Господин поручик, разрешите воды напиться.

– Нет, не разрешаю. Встань на место.

Батарея прошла местечко. Я проехал вдоль по батарее, чтобы убедиться, что все солдаты на месте. Тимошенко не было. Как он мимо меня увильнул, не знаю. Вдруг он появился.

– Где ты был?

– Я, господин поручик, все время тут находился.

Слишком честно смотрит в глаза. Я направился к вещевой повозке. Брезент откинут, и лежит незнакомый мешок.

– Чей мешок? – спрашиваю у возницы.

Тот отводит глаза и говорит:

– Не знаю. Не видел, кто положил.

– Тимошенко, твой мешок?

– Никак нет, господин поручик.

– Чей мешок?

Все отвечают незнанием.

– Вот здорово, приблудился сам собой ничей мешок. Мы его и разделим между всеми, кроме Тимошенки, потому что он уехал из батареи, несмотря на запрет.

На следующей остановке разложили содержимое на несколько кучек, по числу участников. Один солдат отвернулся, а другой тыкнет в кучку и спрашивает: кому? Отвернувшийся называет кого-нибудь. Солдаты потешались над Тимошенко. Мне досталась занавеска, из которой я сшил рубашку.

За Юзовкой (потом Сталино) мы проходили мимо имения. Я не утерпел и свернул. Имение, конечно, разграблено. Я проехал по чудному парку со старыми липами и, не слезая с Дуры, въехал в большой овальный зал. Разбитое зеркало отразило странную картину всадника в зале, видевшем прелестных женщин, блестящие балы… Какие романы разыгрывались под сенью этих лип? А теперь полу содранные двери пропускают снег в зал, зеркала разбиты, стекла выбиты, все изломано… Раздалось несколько выстрелов, и я перевел Дуру в галоп в самом зале и присоединился к батарее.

Начиная от Юзовки наше отступление ускорилось. Мы шли непрерывно, днем и ночью, без ночевок. Только два раза в сутки останавливались часа на два, чтобы накормить лошадей. Мы шли наперегонки с красными, чтобы они нас не отрезали от Дона. Но несмотря на громадные переходы, это не было беспорядочным бегством. Наша кавалерия, более легкая в походе, ушла от нас вперед. Обе батареи шли совершенно одни. Где шли другие батареи, не знаю. Во время отступления мы их не видели и встретили только при переходе через Дон. Кроме наших двух, у Дона видел две гвардейские и седьмую батареи. Восьмая появилась поздней.

Дорога была прекрасная. Сильно морозило, и была полная луна, которая облегчала ночные походы. Наши лошади слабели не по дням, а по часам. Лошадь менее вынослива, чем человек. Человеку достаточно поесть и выспаться – и он снова работоспособен. А лошадь нуждается изредка в дневке – роздыхе. Роздыхов мы делать не могли, надо было обогнать красных. Мы старались возместить отсутствие дневок усиленным питанием. Но в деревнях достать ячмень было трудно. А вот моя чудная орудийная запряжка держалась, несмотря на громадные переходы. Чудо заключалось в любви к своим лошадям моих ездовых: Темерченко, Байбарака и Юдина. Как-то я слышал, как Темерченко отбирал ячмень у крестьян для своих лошадей. Как настоящий большевик, с угрозой, и достал там, где другие не могли. Иногда я останавливался и пропускал мимо себя батарею, чтобы еще раз полюбоваться моей запряжкой, особенно корнем Юдина, – почти идеальными лошадьми для конной артиллерии, которых трудней всего найти. Лошади должны быть сильные и резвые. Редко эти два качества совпадают. Другие же лошади худели, и бока у паха начинали впадать – признак, что лошадь изнурена. Я замечал это даже у Дуры, хоть старался ее подкармливать и делал все походы пешком, ведя ее в поводу.

Вообще наша колонна шла в поводу из-за холода, а чтобы согреться, пускалась бегом в поводу же. Одну ночь так морозило, что орудийные колеса перестали крутиться и пушка скользила как на полозьях со скрипом. На моей обязанности был обоз. Надо было смотреть, чтобы повозки не отставали, чтобы груз был правильно распределен и чтобы солдаты не ложились на повозки спать. Они могли замерзнуть, а кроме того, это утяжеляло повозку. Но было так холодно, что солдаты предпочитали идти пешком, чтобы согреться.

Вероятно, благодаря усталости, отсутствию сна, луне и снегу часты бывали галлюцинации. Мы видели то, чего на самом деле не было. Я стал часто видеть боковым зрением вскакивавшего с лежки русака (зайца), но, когда поворачивал голову, ничего не было.

Ночью при полной луне мы, несколько офицеров нашей и конногорной, шли впереди колонны. Копыта предыдущих колонн взрыхлили снег, и вот один офицер стал в этих комках снега видеть розы. Сначала мы над ним посмеивались, но вскоре мы все увидели ворохи роз, всех цветов и даже голубые и фиолетовые. Некоторое время это было забавно. Ворохи роз появлялись шагах в пятидесяти и исчезали шагах в пяти перед нами. Мы шли по ковру роз. Но вскоре это стало нас беспокоить и мы старались больше не смотреть на дорогу, чтобы не увидеть их снова.

Батарея переходила железную дорогу. Скорняков сказал мне остаться, пропустить батарею и пересчитать все повозки – не отстала ли какая из них. Я сел на Дуру. Рядом со мной встал железнодорожный сторож и смотрел на батарею. Я пересчитал повозки, все были тут. Я еще взглянул на дорогу, освещенную луной, – она была пуста.

– Сколько верст до следующей деревни? – спросил я сторожа.

Ответа не последовало. Удивленный, я повернулся. Никакого сторожа не было. Я посмотрел во все стороны – никого. На снегу, где он стоял, следов нет. Почудилось. А я так ясно видел все детали – его зипун, стоптанные валенки, остроконечную барашковую шапку, два свернутых флага (красный и зеленый) под мышкой и в руках потухший фонарь. Фата-моргана.

Недалеко стояло несколько товарных вагонов. Я поехал посмотреть, что в них. Не слезая с Дуры, отпихнул дверь. Но полная луна давала густую тень – я не мог рассмотреть, что там внутри. Прямо с седла я влез в вагон, но тотчас же поспешил опять сесть в седло и уехать. Потому что в вагоне были замерзшие люди. Вероятно, брошенные больные. На этот раз это была не галлюцинация. Я содрогнулся. Какой ужас. И вероятно, таких покинутых множество повсюду. Нет никаких лазаретов. Самое верное место в батарее, пусть возят на повозке. Люди в частях сроднились и тебя не бросят.

Мы приближались к Дону. Батареи все шли, днем и ночью. Одуревшие от усталости, как автоматы. С одной только мыслью: прийти и заснуть и спать, спать, спать. Наконец пришли, и пришли раньше красных, в станицу Синявку у устья Дона. Пришли под вечер. Погода резко изменилась, пошел дождь. Тут была вся наша дивизия. Нам объявили, что линию Дона будут держать, что идут части нас сменять, что по реке прошел ледорез, чтобы красные не перешли на ту сторону. И что завтра дневка. Впервые расседлали и разамуничили лошадей. Впервые за много дней мы сняли сапоги и заснули. Была, должно быть, середина декабря 1919 года.

Бои вдоль по Дону являются одним из любопытнейших этапов Гражданской войны. Происходили они во второй половине декабря 1919 года, в январе и начале февраля 1920 года. После громадного и трудного отступления от Севска до Дона наши измученные полки и батареи заняли позицию к северу от устья Дона. Тут произошел ряд боев, которые привели нас к беспорядочному отступлению, я бы даже сказал, бегству через Дон. Казалось, наступил развал. И вдруг что-то случилось. Трусливые беглецы как-то сразу превратились во львов и во многих боях жестоко били красных. Период этот я заканчиваю большим кавалерийским боем под Егорлыцкой. Наш регулярный кавалерийский корпус вынес удар Буденновской конницы и отразил ее. Бой под Егорлыцкой 17 февраля 1920 года был, вероятно, последним большим кавалерийским боем в истории человечества. После бывали конные бои, но меньших размеров.

Итак, после кошмарного отступления мы наконец пришли в станицу Синявку у устья Дона. Тут мы присоединились к нашей дивизии, пришедшей раньше нас. Поставили орудия в парк, распрягли их и со вздохом облегчения разошлись по квартирам. Вечером потеплело, пошел дождь.

Из Ростова приехали два наших офицера. Они были очень оптимистично настроены: Ростов и Новочеркасск будут держать во что бы то ни стало, новые войсковые соединения идут нас сменять (почему не пришли уже?), по Дону прошел ледорез, чтобы не допустить перехода реки красными, мы получим из обоза все нужное. На словах они были воинственны, на деле меньше. Нас было трое офицеров в батарее, а нужно по крайней мере пять. Мы надеялись, что эти два нас пополнят. Но тут они заегозили и тотчас же удрали обратно в Ростов. Эта осторожность испортила впечатление их воинственности. От них я получил неутешительные новости о брате. Обоз снарядил орудие для действия, командовал им капитан Ковалевский, и офицерами пошли капитан Кузмин и мой брат. Больше известий об этом орудии не было. Может быть, оно еще придет с отставшими частями, или оно ушло в Крым, или же… Кроме того, брат себя плохо чувствовал. Подозревали тиф. Тут я подумал о вагоне с замерзшими больными и содрогнулся. Так быстро оставляют раненого или больного в новом отряде, еще не сплотившемся. Я часто и горячо молился за него. Думаю, что излишне упоминать, что все хорошие обещания приехавших офицеров остались в области фантазии, кроме проклятого ледореза, который доставил нам немало забот, когда нам пришлось спешно переправляться через Дон.

Утром следующего дня я проходил мимо орудийного парка. Вечером шел дождь, а ночью был мороз – и колеса орудий были схвачены льдом. В случае быстрого выступления сдвинуть орудия не удастся. Я сообщил об этом Скорнякову.

– Оставьте людей отдыхать. Сколем лед завтра.

Но мне лед не давал покоя. Я собрал ворчащих солдат, и лед скололи.

Сколка льда произошла вовремя, так как через 20 минут раздались выстрелы и батарея стала спешно запрягать. Наша дивизия выкатилась из Синявки. За станицей был небольшой косогор с гололедицей. Лошади скользили и падали. Скорняков оставил меня с номерами вытаскивать наверх наши повозки. Когда мы вытянули последнюю повозку, все пошли к лошадям. Дуры не было. Я плохо оценил положение и вместо того, чтобы сесть в последнюю повозку или взобраться на круп к одному из солдат, сказал, чтобы мне прислали Дуру, и не спеша стал подниматься наверх. Солдаты ушли рысью. Я остался один. Когда я поднялся на дорогу, кровь моя похолодела. Влево над Синявкой вершины холмов были заняты цепью красной пехоты. А внизу, всего в каких-нибудь 400 шагах от меня, разворачивалась на рысях красная кавалерийская дивизия. Наших видно не было. Я побежал изо всех сил по дороге направо. К счастью, меня обогнал отставший солдат нашей батареи, мне удалось на лету схватить хвост его лошади, и она меня потащила за собой, как тогда, под Мангушем. Но вскоре я почувствовал, что слабею и вот-вот упаду.

– Стой! – заорал я солдату. – Дай мне стремя, я сяду на круп.

Но солдат боязливо оглядывался на красных и продолжал нахлестывать.

Я схватился за револьвер и заревел:

– Я тебя пристрелю, если ты не остановишься!

Это подействовало, и он остановился и дал мне стремя. Не теряя ни секунды, я вихрем взлетел на круп. Солдат же верещал:

– Вот они, вот они. Пропали мы…

– Пошел вовсю!

И мы пустились карьером.

Я боялся оглянуться, чтобы не потерять равновесия, но слух уловил топот копыт совсем близко. Постепенно топот стал ослабевать и совсем смолк.

– Убавь ходу, – сказал я солдату. – Сохрани силы лошади, если опять понадобится.

Нам навстречу скакал Половинкин с Дурой в поводу. Красные отстали. А в версте впереди разворачивалась к бою наша дивизия. Я пересел на Дуру и ничего не сказал Половинкину за то, что он увел Дуру. Какое блаженство сидеть в седле своей лошади, а не бежать от красных по дороге. Я думаю, что это был момент самой жгучей опасности, пережитой мной за все время Гражданской войны. И ушел я только благодаря тому, что ситуация была мне уже знакома. Под Мангушем я ее уже раз испытал, знал, что и как нужно делать, и сделал все нужное, не теряя ни полсекунды.

Уф! Хоть я их не видел, но чувствовал их совсем рядом за спиной. Все зависело от секунд. Мы скакали по гололедице, спасая жизни, а они опасались поскользнуться и попридержали коней, а там увидали нашу разворачивающуюся дивизию и отстали. Мы рысью присоединились к батарее.

Наша дивизия развернулась и пошла навстречу красным. Наши обе батареи открыли огонь. Но дело решили два полученных от англичан танка, которые страшно тарахтели и не внушали, видимо, красным опасения. Но когда они открыли огонь из пулеметов, красная конница пустилась наутек, а пехота побежала. Через час бой стих за неимением противника. Артиллерии красной видимо не было или она благоразумно скрылась раньше, потому что разрывов около танков не было.

Но вечером танки бросили, вероятно, из-за недостатка горючего. Наша дивизия пошла к Ростову. Танкисты шли пешком. Был сильный мороз. Я подъехал к нашей вещевой повозке и сменил сапоги на валенки.

Шли мы всю ночь. Было очень холодно. Ругали мороз: ведь замерзнет опять полоса воды, пробитая ледорезом. А этот мороз нас спас, позволив перейти Дон на следующий день. Но мы этого не знали и ругались. Утром мы увидели дома предместья Ростова. Мы были уверены, что наша пехота занимает город. Там ведь находился единственный мост через Дон. Послали даже квартирьеров: Казицкого и трех солдат. Дивизия остановилась. Вдруг мы услыхали оживленную стрельбу в городе и узнали, что Ростов занят красными. Это известие нас очень смутило.

А вскоре мы были атакованы красной кавалерией, которая следовала за нами. Тут паника охватила большинство наших. Некоторые части перемешались, и людская лавина ринулась налево к Дону. Мы находились на высоком берегу с обрывом саженей в двести. Реки от нас видно не было. Все думали о проклятом ледорезе, который два дня назад прошел по реке. Успел ли мороз нынешней ночи скрепить опять лед?

Бой был беспорядочный. Приказания никто не отдавал, или, быть может, они до нас не доходили. Части действовали по своему усмотрению. Некоторые защищались, другие бежали. Наша батарея стреляла и рассеяла красную лаву перед нами. Мы видели, как красные захватили две брошенные 7-й батареей пушки. Той батареей, где служил Леня Александров. К счастью, красные захватили обоз дивизии и занялись грабежом его, оставив нам время перейти Дон. Главная трудность была спустить орудия по обледенелому обрыву к реке и там переправить по тонкому еще льду.

Растерянность была полной, и, не получая приказаний, мы отошли к гребню обрыва и здесь поставили орудия на позицию. В это время появился полковник Кузьмин со своим 1-м Офицерским конным полком{310}.

– Что вы тут делаете? Утекайте, и живо. Мы последние, за нами идут красные. А вам еще нужно спуститься с кручи.

Все же он остановил свой полк и рассыпал его в лаву. Справа от нас на железной дороге в станице Гниловской горел состав со снарядами. Снаряды разлетались и взрывались. Это служило нам прикрытием фланга. Едва ли красные сунутся с этой стороны. От нас сверху не было видно реки, но мы увидали колонну пеших и всадников, идущих в направлении к Койсугу на том берегу. Слава Богу, лед держит пешего и всадника. А вот выдержит ли орудия? Я заранее придумал план спасения, если лед окажется слишком тонким: раздобыть доску, лечь на нее и с ней ползти через тонкий лед. Но тогда спасусь я, а батарея и Дура погибнут.

Дорога шла вниз зигзагами, очень крутая и обледенелая. Отпрягли два передних выноса, поставили тормоз на колеса, Юдин перекрестился и стал спускать мое орудие на одном своем чудном корне. Мы повисли на орудии, стараясь его задержать, но оно скользило все быстрей. Дышло уставилось в небо, кони почти сели на зады. Ход все увеличивался, и Юдин перевел лошадей на рысь, чтобы орудие их не раздавило, потом поскакал, уходя от пушки. Мы с волнением за ним следили. Удастся ли Юдину взять поворот, не будет ли он отнесен в обрыв? Юдин скакал у поворота, скрылся за ним, появился ниже. Лошади шли карьером. Опять скрылся за поворотом и появился совсем внизу. Юдин постепенно сдерживал лошадей и остановился. Мы вздохнули с облегчением: каков молодец Юдин!

Я забрал все запряжки и побежал с ними вниз переправлять орудия. А Юдин на своей чудной паре лошадей спустил все четыре орудия с кручи. Ни другому ездовому, ни другим лошадям доверить эту опасную операцию было немыслимо. Перед нами спускалась вторая гвардейская батарея и оставила на обрыве опрокинутый ящик. Скорняков с номерами остался наверху спускать повозки, а я с ездовыми был внизу у реки. Лед был белый, покрытый снегом, а посередине зловещая прозрачная полоса тонкого льда, там, где прошел ледорез. Я выбрал место, где было много кусков старого льда. Запряг только передний вынос, чтобы распределить тяжесть и, если орудие провалится, спасти лошадей. Под сошник положили доску, чтобы он не перерезал лед. Сам я встал на один из старых кусков льда, чтобы в случае чего обрубить постромки.

– Ну, Темерченко, с Богом. Веди.

Темерченко с улыбкой повел свой вороной передний вынос. Лед заходил ходуном у меня под ногами. Это было до того жуткое чувство, что я малодушно бросился бежать на другую сторону. Но орудие перешло благополучно. Стали переводить другие орудия. Вдруг на меня набросился полковник Дмитриев, командир второй конной гвардейской батареи:

– Я же приказал запрягать корень, а вы запрягли передний вынос.

– Господин полковник, это вторая конная, генерала Дроздовского, батарея.

– Ах, простите, я думал, что это моя.

«Хорош командир, – подумал я, – который не знает своих лошадей, не узнает своих офицеров и солдат».

Мы запрягли орудия, и, не дожидаясь Скорнякова и номеров, которые копались со спуском повозок, я быстро, рысью отвел батарею на версту от обрыва и тут остановил, чтобы дождаться остальных. Когда появились на гребне обрыва красные, мы были уже вне обстрела. А что красные могли наделать, не займись они грабежом обоза, а поставь пулемет или орудие на гребне, когда внизу еще кишели люди… Но Бог милостив, и все обошлось.

В тот же вечер сильно потеплело и пошел дождь. Мы вовремя перешли Дон, на следующий день это было бы невозможно. Дождь дал нам несколько дней отдыха от красных атак – между нами был непроходимый Дон. Мы этими днями хорошо воспользовались, чтобы упорядочить части. Наша вещевая повозка тоже попала к красным с моими сапогами, и я шлепал по мокроте в валенках.

Наше бегство с той стороны Дона вызвало беспорядок в частях. Удирали часто индивидуально, без части. Мы недосчитались прапорщика Казицкого и трех солдат, посланных квартирьерами. Казицкий отбился от батареи и не мог ее найти. Он присоединился к драгунскому полку. Через два дня я случайно в Койсуге с ним встретился и вернул их всех в батарею. Конно-горную батарею мы нашли тоже случайно, увидев издали их маленькие орудия. Ночевали мы на хуторе, куда пришли также изюмские гусары. Не стали спорить и поселились вместе.

В первый же день мы случайно наткнулись на заведующего хозяйством дивизиона полковника Лебедева. Даже странно, что он оказался так близко к фронту. Очевидно, он брал деньги в казначействе Ростова. У моста постреливали, Лебедев был явно неравнодушен к стрельбе и старался от нас отделаться и уехать. Но Скорняков и я осыпали его упреками и требованиями – батарея после отступления нуждалась во всем.

– Ничего того, что вы просите, у меня тут нет. Единственно, что могу вам дать, – это денег.

Он вручил Скорнякову пачку новеньких 500-рублевых билетов. Пачка была, очевидно, в 100 штук, величиной в кирпич и ни в один карман не влезала. Кроме того, билеты в 500 рублей были еще крупной монетой и разменять их было очень трудно. Все же мы могли платить крестьянам за забранный фураж. В это время стрельба усилилась и Лебедев, даже не взяв от Скорнякова расписки, укатил. Деньги нам были ни к чему – купить ничего нельзя было. Магазины пустовали. Пачка денег никуда не влезала, и Скорняков с ней мучился. Он клал ее в переметные сумы седла, но тогда не мог отойти от лошади. На ночлеге он клал пачку под подушку, забывал ее при выступлении и мчался в хату за пачкой. Наконец от отдал ее мне. Я отказался:

– Нет, избавьте, ненавижу чужие деньги.

– Возьмите, кроме шуток, я больше не могу с этими треклятыми деньгами. Ни к чему они нам не служат, а тревог с ними масса. Я вам приказываю их взять.

Настала моя очередь мучиться. В хате клал их на подоконник за занавеску. Как-то выступили. Начался бой, и вдруг я хватился денег. Нету, оставил в хате. Стремглав я поскакал туда. Ворвался в хату, уже занятую какой-то частью, прямо к окну и… вздох облегчения. Деньги лежат себе.

– А мы-то тут уже минут двадцать, – сказали солдаты. – Прозевали миллионы.

После этого я сказал Скорнякову, что больше не могу нянчить эти проклятые деньги. А то сбегу и унесу их. Мы решили раздать, в счет жалованья, всем солдатам и офицерам по билету и сохранить остаток, который мог уже влезть в карман к Скорнякову, для нужд батареи. Так и сделали и вздохнули с облегчением. Солдаты же стали играть в карты и ссориться. В общем, деньги принесли нам одни неприятности.

А дождь продолжал идти еще несколько дней. Это нам было на руку. Генерал Барбович воспользовался этими днями, когда красные не могли переправиться через Дон, и привел части в порядок. Эскадроны получили пополнение. Из Ростова, при его занятии, к нам в батарею явились несколько офицеров. Но они почему-то в батарее не задержались и под всякими предлогами улетучились. Кадры остались все те же: Скорняков, Казицкий и я, да Погодин у пулеметчиков.

Когда через несколько дней погода переменилась, опять наступили морозы и Дон замерз, красные решили наступать. У них было впечатление, что они легко с нами справятся. После такого отступления и последних боев, когда они легко заняли Ростов и наша кавалерия бежала через Дон, чего раньше не случалось, красные, вероятно, вообразили себе легкую победу.

И действительно, когда они переправились через Дон, то наши части стали отходить. Но в эти несколько дней что-то произошло в наших войсках. Это не были больше беглецы, но рвущиеся в бой войска. Мы отошли, чтобы заманить красную пехоту подальше от прикрытия их батарей на том высоком берегу. Потом все разом повернулись и яростно атаковали красных. Красные никак не ожидали такого фортеля и растерялись. А мы не дали им опомниться и гнали их до самого Дона. Только темнота прекратила побоище.

У красных было преимущество сил, преимущество позиции – высокий берег Дона, откуда их батареи могли, для нас невидимые, прекрасно обстреливать поле сражения, и преимущество мороза, который сковал Дон и позволял беспрепятственный переход на нашу сторону. Они не могли примириться с поражением и много раз пытались переходить через Дон. Но каждый раз терпели неудачу. Они решили даже переправить артиллерию, чтобы поддержать наступление пехоты. Результат был тот, что мы забрали их орудия, которые они не смогли быстро увезти.

В течение двух недель красные пробовали форсировать Дон по крайней мере четыре раза, а может быть и больше, и каждый раз были биты. Бои настолько походили один на другой, что не могу их больше различить. Помню только, что бои были упорные и поражение красных жестокое. У меня сложилось впечатление, что каждые три дня был бой.

Наша кавалерия пополнилась. Эскадроны были опять эскадронами. Регулярную кавалерию свели в корпус, которым командовал генерал Барбович. В боях под Ростовом особенно отличался полковник Кузьмин со своим 1-м Офицерским конным полком. Но все полки и батареи вели себя прекрасно. Мы ходили дозором между Азовом – Койсугом – Батайском.

На походе солдаты моего орудия подъехали ко мне. Фейерверкер моего орудия Шакалов сидел на чудном караковом коне, которого я видел впервые. Он держал в поводу совершенно такого же другого.

– Господин поручик, вот лошадь для вас. Дуре нужно дать отдых. Мы давно заметили, что вы в походах ходите пешком, чтобы не утомлять Дуру. Мы искали для вас лошадь. Вот она.

Я был тронут заботой солдат. Правда, что Дуре нужен был отдых. Караковый жеребец был великолепен. Чуть молод.

– Вот спасибо. Красавец… Где вы его сперли?

– У немцев (колонистов). Не беспокойтесь. Все одно, красные у них все отымут. Лучше уж вы попользуетесь.

– Ну что же, спасибо вам. Принимаю подарок. Переседлайте Дуру, я сейчас его попробую.

Караковый оказался хорошим конем, резвым и не особенно шкодливым. Не очень сильным из-за молодости. Но я не долго на нем ездил. Вот что с ним произошло. Утро с туманом. Тревога. Одетый, я вышел из хаты, и поляк-солдат ведет мне оседланного каракового. В это время красная граната, совершенно случайно сюда залетевшая (они же не видели из-за тумана, куда стреляют), лопается между мною и лошадью. От неожиданности поляк выпустил повод, конь взвился и исчез в тумане. Я послал поляка его искать, сам этим не мог заняться, потому что начался бой. Поляк его не нашел. Так исчез караковый с седлом, переметными сумами и моими вещами. Конечно, кавалеристы его поймали и спрятали. В походах мы его искали, но напрасно. Хорошо еще, что пачка денег была у меня за пазухой, а не в седле. Пришлось вернуться к Дуре, которая все же немного отдохнула.

Нежданно-негаданно батарея получила приказание идти в станицу Брюховецкую, где были наши обозы, для пополнения и отдыха. Удивленные и обрадованные, мы решили выступить немедленно же, чтобы избежать возможности отмены приказа. Спешно собрались и выступили как тати в нощи, стараясь не привлекать внимания. Отошли с десяток верст и тут же заночевали в каком-то хуторе.

У Кущевки начинается Кубанская область. Мы вели бои еще в Донской области. Донские казаки относились к нам, добровольцам, без враждебности, кубанские же были тогда сепаратистами, хотели создать свое государство и относились к нам враждебно. Эта перемена в настроении кубанцев происходила каждый раз, когда наши дела были плохи. Они легко поддавались большевистской пропаганде. Брюховецкая лежит примерно в 150 верстах от фронта.

Казаки-хозяева были хмуры, и мне досталась комната в нетопленой половине хаты. Я бы мог уйти и поселиться с другими офицерами, но настроение мое, из-за тревоги за брата, сильно понизилось, и мне хотелось быть одному. Люди меня раздражали. Я остался в нетопленой хате. Брал книги в библиотеке школы и читал. Но станица была богатая, и наши люди и лошади здесь хорошо отдохнули. В Брюховецкой мы справили Рождество. Тут находились генерал Колзаков, полковник Шапиловский{311} и много других офицеров нашей батареи. Обозненко поправился от тифа. Батарея пополнилась людьми, лошадьми и офицерами. В станице стояли обозы всего корпуса.

Перед тем как вернуться на фронт, батарея подверглась инспекторскому смотру. Смотрел генерал, князь Авалов{312}, инспектор конной артиллерии. Было много снега, и батарея встала на краю дороги, возле обширного плаца со снегом и отдельными деревьями.

При инспекторском смотре команд не подают. Авалов подошел к моей первой пушке. Мы, конечно, вычистили и смазали орудие, почистили лошадей, сами приоделись, вычистили сапоги и упряжь. Но все это пропало зря. Ящиков с батареей не было. Авалов беглым взглядом окинул номеров (солдат), внимательней посмотрел на лошадей. Снял чехол и открыл затвор орудия, заглянул внутрь, мазнул по внутренности пальцем и посмотрел на свет. Потом он нагнулся и открыл коробку на лафете, предназначенную для панорамы (прицельное приспособление). Панорамы в ней не оказалось. Дело в том, что во время походов железная коробка получает толчки, деформируется и больше не закрывается. В мороз панорама покрывается инеем и ее нужно очищать и отогревать до того, как начать стрельбу. Мы нашли практичнее, чтобы наводчик возил панораму за пазухой, – там она не индевеет и всегда готова к действию. Но понятно, это против устава. Мы так свыклись с этой системой, что даже в голову не пришло положить панораму в коробку для смотра. Обозненко и я следовали за Аваловым по пятам. Шапиловский остался дома, сказавшись больным. Итак, коробка оказалась пуста.

– Где находится панорама? – спросил меня Авалов.

– За пазухой у наводчика, Ваше Превосходительство, – ответил я.

– Что?! – Он повернулся к Обозненко: – Вы в курсе этого?

– Так точно, Ваше Превосходительство.

– А панорамы других орудий находятся тоже за пазухами у наводчиков?

– Так точно, Ваше Превосходительство. Мы это делаем, потому что опыт пока…

– Я не хочу смотреть такую батарею!!! – крикнул князь, махнул рукой, повернулся и скорыми шагами удалился.

Смущенные, мы с Обозненко смотрели друг на друга. Как это мы не догадались положить проклятые панорамы в ящик для смотра? Все бы обошлось, а теперь скандал.

– Что же делать? – сказал Обозненко. – Нам не остается ничего другого, как идти на квартиры… По коням… Садись… Батарея шагом м-ар-ш.

И батарея пошла, я впереди своего первого орудия. Обозненко остался сзади. Вдруг я увидал Авалова. В своей ярости он ошибся тропинкой и теперь утопал в снегу. Как полагается, я скомандовал:

– Ба-та-рея смирно! Равнение налево. Господа офицеры, – и взял под козырек.

Авалов, который, видимо, одумался, приказал мне остановить батарею.

Я поднял руку (все надо было делать по уставу).

– Ба-та-рея, стой!

Появился обрадованный Обозненко. Авалов стал командовать и заставил батарею делать всякие перестроения. Глубокий снег и деревья сильно эти перестроения затрудняли. Но перед каждым орудием был офицер-артиллерист, и потому мы исполнили движения удовлетворительно. Авалов, видимо, остался доволен. Учение кончилось и нам приказали идти на квартиры. Авалов разговаривал с Обозненко. Батарея проходила мимо них. Меня подозвали. Авалов улыбался.

– У вас, поручик, прекрасная упряжка. Особенно коренник. Могучий и легкий. Очень трудно соединить эти два качества. Потому-то лошадей для конной артиллерии трудней всего найти. Ваша запряжка почти идеальна.

Я покраснел от удовольствия. Авалов был знаток лошадей. А после «панорамы за пазухой» такой комплимент имел большую ценность. Авалов составил себе очень неблагоприятное обо мне мнение. Вроде того, что я разлагаю батарею. Но из-за моих хороших лошадей многое мне прощал. Кроме того, Обозненко, вероятно, замолвил за меня слово. Странно, что он ни слова не сказал об отсутствии ящиков. Неужели признал пользу нашего нововведения?

Авалов не любил нашу батарею и этого не скрывал. А так как я часто бывал перед своим орудием, то есть впереди батареи, то он меня запомнил и часто распекал. Разносить поручика легче, чем полковника, и так у него создалась привычка меня разносить.

– В вашей батарее нет дисциплины. Вы более походите на веселую банду махновцев, чем на конную батарею. У вас какое-то содружество вместо дисциплины.

Но Авалов был прекрасным офицером. Он не мог не знать нашей хорошей работы на фронте и того, что кавалерийские начальники нас ценили. Мы были второй по старшинству конной батареей, после конно-горной, в которой царил такой же беспорядок или, верней, порядок особого характера. А панорамы так и остались за пазухами наводчиков.

Нас направили на фронт не просто, как мы всегда ходили, а в составе дивизиона со вновь сформированной 8-й конной батареей. Восьмую я впервые видел. Шли мы из Брюховецкой в Батайск. Там мы, конечно, опять вошли в дивизион с конно-горной. То есть дивизион был составлен, только чтобы доставить обе батареи на фронт. Командир восьмой, полковник Сапегин{313}, оказался старшим. Не желая ему подчиняться, Шапиловский сказался больным. Нашу батарею повел Обозненко.

Меня послали квартирьером в станицу Уманскую. С несколькими солдатами мы на рысях опередили батарею. Я выбрал, конечно, лучшие дома для нашей батареи, а другие, на той стороне площади, для восьмой, послал солдата навстречу дивизиону, а сам заказал самовар, снял сапоги и надел туфли.

Вскоре прибыли батареи. Из любопытства посмотреть на восьмую я надел фуражку, шинель внакидку и в туфлях вышел на громадную площадь. Сапегин и Обозненко выравнивали орудия в парке. Я остановился поодаль. Вдруг я увидел, что Сапегин и следом за ним Обозненко направляются ко мне. Сапегин остановил коня передо мной, приложил руку к козырьку и сказал:

– Рапортуйте.

У нас ничего подобного не бывало. Тем не менее я подтянулся и, несмотря на туфли и шинель внакидку, взял под козырек и отрапортовал:

– Господин полковник, квартиры в станице Уманской для сводного конно-артиллерийского дивизиона выбраны.

После чего я замолк, не зная, что еще прибавить. А Сапегин, видимо, ждал продолжения, потому что все держал руку у козырька. Из-за его спины Обозненко ворочал глазами и беззвучно мне что-то подсказывал. Я молчал. Видя, что он продолжения не дождется, Сапегин спросил:

– Сколько людей в вашей батарее?

Я не знал, но без запинки ответил:

– Шестьдесят два, господин полковник.

– А лошадей?

«Тут ты меня не поймаешь, – подумал я, – есть подручные лошади в упряжках. Лошадей должно быть больше». Рассчитывать было некогда, и я уверенно выпалил:

– Семьдесят три, господин полковник.

Я видел, как Обозненко вздохнул с облегчением, значит, попал. Сапегин повернулся к нему:

– Это правильно?

– Так точно, господин полковник, – не задумываясь подтвердил Обозненко.

– Я вижу, что вы не привыкли к рапортам, – сказал спокойно Сапегин. – Но я этого требую. До свидания.

И он не спеша удалился.

Сдерживая смех, мы вошли в дом и там дружно расхохотались. Наши офицеры, оказывается, издали следили за моим рапортом. Никто из нас не знал ни количества людей, ни лошадей. Но каждый из нас мог бы переименовать всех людей и всех лошадей.

– Подите все же пересчитайте лошадей, – сказал мне Обозненко.

Я вышел на крыльцо, постоял, потом вошел без улыбки, встал во фронт.

– Господин полковник, счет людей и лошадей окончен. Во второй конной генерала Дроздовского батарее в данное время находятся 62 солдата и 73 лошади.

Все прыснули от смеха, и Обозненко первый. Но так как он был человек очень добросовестный, то он сам пошел считать. Другие полагали это излишним. Числа все время менялись.

– Знаете, – сказал мне Обозненко, – вы ошиблись всего на два человека и только на одну лошадь.

На следующее утро мы с ужасом увидели, что та батарея поставила в орудийный парк часового, а мы об этом не подумали. 8-я батарея делала перекличку. А у нас даже списков не было. Сапегин сделал вид, что не заметил отсутствия переклички. Во время похода он считал наших лошадей и, видимо, остался доволен. Решил, вероятно, что сам ошибся в счете на одну лошадь. Конечно, у нас не было зарядных ящиков. Но и у 8-й их тоже не было. Значит, заимствовали наш опыт и, видимо, он оказался не так уж плох.

Должен сказать, что полковник Сапегин был прекрасный и энергичный офицер. В Новороссийске мы только благодаря ему влезли на пароход. Был январь 1920 года. Был лютый мороз, а снегу мало.

Мы вернулись на фронт в Батайск и присоединились к конно-горной батарее. В наше отсутствие бои не прекращались, и с нашим прибытием мы приняли в них живейшее участие. Красным никак не удавалось перейти через Дон, несмотря на превосходство сил, на высокий берег и на то, что Дон замерз и не представлял препятствия. Героем этих многочисленных боев можно смело назвать полковника Кузьмина с его 1-м Офицерским конным полком. Чуть что, он бросался в атаку, прорывал фронт, брал пленных и орудия. Был он необыкновенно счастлив, имел всегда успех и мало потерь. Люди его обожали. Но и все остальные полки и батареи были на должной высоте.

Ночью 8 февраля 1920 года наша корниловская пехота заняла внезапно станицу Гниловскую, вышла во фланг Ростова и заняла город. Наш кавалерийский корпус ввели в Ростов и разместили там. Но на востоке на Манычском фронте донцы не смогли остановить многочисленную конницу Буденного, которая пыталась охватить широким обходом с тыла всю Добровольческую армию у Ростова. Укрепления на Маныче были рассчитаны на лето, а морозы сковали воды и болота и сделали укрепления недействительными. Да и донцы были не те, что прежде. Глубокой ночью в лютый мороз – все скрипело кругом – нашу кавалерию вывели опять из Ростова в Батайск, чтобы идти навстречу Буденному на Сальск. Мы покинули Ростов без боя и без нажима со стороны красных.

За два дня похода к Мечетенской значительно потеплело. Снег сошел, стало почти тепло. Дождя не было, бывали туманы. Сальские степи, куда мы шли, – холмистая местность без деревьев. Тут находятся Донские конные заводы и живут калмыки.

Чтобы противодействовать охвату нашего тыла Буденным, сосредоточили всю нашу кавалерию у станицы Мечетенской. Наши силы состояли из регулярного корпуса кавалерии под начальством генерала Барбовича. Корпус насчитывал примерно 5000 шашек с пятью конными батареями и был в прекрасном состоянии. Но массу нашей конницы составляли казаки: донцы и кубанцы. Они были в плохом состоянии. Донцы были деморализованы потерей своей территории и были небоеспособны. Они потеряли дисциплину, бросали пики и винтовки, чтобы их не посылали в бой. Во всяком случае, они не были нам, добровольцам, явно враждебны. Они исполняли приказы нехотя. Было их по всей армии, вероятно, от 4000 до 5000 шашек.

Совсем иначе вели себя кубанцы. Они были сплочены, собирали кинутые донцами винтовки. У каждого всадника были две, иногда три винтовки за плечами. Но они были к нам определенно враждебно настроены. Драться с красными не желали. При дальнейших походах нам отсоветовали идти теми же дорогами, которыми идут кубанцы. Открытых столкновений как будто не было, но где-то на реке Кубани казаки перегнали все лодки на другой берег и намеренно обрекли 4-й батальон Корниловского полка на гибель. Недалеко от Екатеринодара на совещании кубанцев и донцов было принято решение не следовать приказам командующего генерала Деникина, не ехать в Крым, не отходить на Тамань, а идти в Грузию. Потом же казаки плакались, что будто бы русские части покинули их в Новороссийске.

Конечно, не все донцы и кубанцы поддались красной пропаганде, были и такие, которые держались за добровольцев. Но большинство митинговало. Кубанцы поверили, что красные признают их независимое государство, как только они порвут с нами, добровольцами. Кубанцев было примерно столько же, сколько донцов, то есть от 4000 до 5000 шашек. Были терские казаки, немного лучше сохранившиеся, под командой нашего знакомого генерала Агоева. Но их было не много, от 2000 до 2500 шашек. Были калмыки, вполне нам верные, но их было всего шашек 500–600. Всего с нашей стороны было собрано от 15 до 18 тысяч шашек. Грозная сила, если бы казаки были прежние. Мы же знали, что весь удар придется вынести только нашему корпусу.

Как всегда у бюрократов, на бумаге все обстояло отлично. Командование наивно надеялось, что казаки будут драться. Лучше бы они нам дали полк дроздовцев или корниловцев с двумя батареями, и мы Буденного бы раскатали.

У Буденного были массы конницы. Говорили про 100 тысяч, но это преувеличено. Конечно, можно ошибиться, но вот то, что видел своими глазами: у красных было, по-моему, от 25 до 30 тысяч шашек. Огромное количество. Но все это были новые формирования без хороших офицеров, да и сам Буденный был только вахмистром. У нас же каждый всадник участвовал уже в большом количестве боев и были прекрасные начальники. Наша артиллерия хоть уступала красной в количестве батарей, но по качеству оказалась много выше. У нас было пять батарей: две гвардейские, две наши и 8-я конная. 7-я присоединилась поздней.

В станице Мечетенской нас построили в громадное каре. С одной стороны регулярная кавалерия, с другой донцы, с третьей кубанцы, с четвертой терцы. Прилетел на самолете генерал Деникин и обратился к нам с речью. Но был ветер и плохо слышно. Кроме того, он говорил долго и вскоре это стало утомительно и скучно. Тут нужен был бы Врангель, в черкеске на чудном коне, осадивший коня и кинувший, как под Спицевкой, несколько слов. Это могло бы зажечь казаков. А не сутулая пешая фигура Деникина и длинная малопонятная речь.

Нас, регулярных, пропагандировать было не нужно, мы были в прекрасном состоянии, а вот казаки были небоеспособны, и речью их боеспособными не сделаешь. На бумаге было нас от 15 до 18 тысяч, а на деле дрались только 5 тысяч. Лучше бы вместо речи дали бы нам Корниловский полк и все было бы в порядке. А казаков можно было увести в тыл, от них никакой пользы, а мог быть и подвох. Не знаю, кто командовал операцией под Егорлыцкой, наверное, сам Деникин, лучше бы был Врангель. Но Деникин не любил Врангеля. А казаки его любили. К сожалению, играли роль симпатии и антипатии, которые вредили делу.

После речи наш регулярный корпус пошел к станице Егорлыцкой, но в станицу не вошел, а встал возле, построившись в резервную колонну. Не ввели нас в станицу, вероятно, из-за двух причин: во-первых, чтобы скорей быть готовыми к бою, а во-вторых, из-за недоверия к кубанцам: напасть на расквартированных легче, чем на стоящих в строю. Так в резервной колонне мы простояли всю ночь. К счастью, было не очень холодно и не было дождя. Донцы остались в Мечетенской, а где находились кубанцы, не знаю. Думаю, в Егорлыцкой – видел небольшие кубанские части, отходящие из станицы. В дозоре находился полковник Кузьмин со своим 1-м Офицерским полком. Под вечер он прислал донесение:

«Буденный двигается. Его колонна от горизонта до горизонта. Авангардная бригада (2 полка) заняла хутор в 7 верстах от Егорлыцкой».

Послали бригаду калмыков, численностью примерно в 600 шашек, против красной бригады в хуторе. Калмыки пошли. Стрельба должна бы начаться через 20 минут, но царила тишина, ни выстрела. Мы недоумевали: что делают калмыки?

Ночь прошла спокойно. Калмыки появились с первыми лучами солнца. Впереди ехали несколько всадников, орали дикий напев, били в бубны и размахивали несколькими захваченными красными флагами. За ними следовал молча, на белой лошади, шаман. За шаманом всадник вел в поводу лошадь, на которой был прикручен, очевидно, комиссар. Лицо в крови и качался в седле, но веревки не давали ему упасть. Вслед за ним группа всадников толкала перед собой дюжину бледных, перепуганных пленных, раздетых, в одном белье. Толкали их конями и остриями шашек. Наконец, шли сотни. Все оглушительно вопили и размахивали обнаженными шашками, с которых струилась кровь. Некоторые насадили на бамбуковые пики отрубленные головы. Каждый всадник вел в подводу одну, две, а иногда даже три захваченные лошади. На седлах было навьючено всякое добро: сапоги, обмундирование, оружие. Это было необычайное зрелище, скорее устрашающее. Полковник Лукьянов толкнул меня локтем:

– Сережа, так ведь это татары!

Мы невольно подались назад. Было чувство скорей сочувствия к этим несчастным пленным. Калмыки подползли потихоньку, сняли часовых и перерезали всю красную бригаду без единого выстрела. Красной бригады больше не существовало. За сотнями не шли ни захваченные пулеметные тачанки, ни обозы. Думаю, что калмыки их не хотели показывать, боясь, что отнимут.

Калмыки – чистейшие монголы и по-монгольски называются ойраты. Единственные, которые сохранили еще кочевой образ жизни. Они входят в состав Донского и Астраханского казачьих войск. У астраханцев синие шаровары с желтым лампасом. Вооружены они бамбуковой пикой (очевидно, английская, наша – металлическая), винтовкой казенного образца и донской казенной шашкой. Сидят на малорослых, но выносливых лошадях, седло казачье. Одеты в грязные нагольные (когда-то белые) полушубки и остроконечные серые барашковые шапки. Калмыки редко воевали против русских, но часто держали в повиновении других кочевников: казахов и ногайцев. Они ненавидели большевиков за то, что те украли у них главного идола Будды, говорят, из чистого золота.

Вскоре начался бой. Начался он жидкой стрельбой в самой станице. Очевидно, в нее вошел красный разъезд. Кубанцы уходили из станицы. Никто их не преследовал, драться они не желали.

Резервную колонну нашего регулярного корпуса повернули, и мы пошли и заняли высоту холма к юго-западу от Егорлыцкой. Станица осталась влево. От нашего холма длинный пологий спуск вел к ручью Ей (границе Донской и Кубанской областей) и на той стороне вновь поднимался к высоте-холму к юго-востоку от нас. Кругом ни одного деревца. Из-за этой-то высоты и появились красные. Было часов десять утра 17 февраля 1920 года. Красные части появились не развернутыми, но в резервных колоннах, видимых как темные четырехугольники. Думаю, что это были полки.

Наши батареи стояли уже на позиции, и первые появившиеся квадраты красных были нами тотчас же разбиты. Дистанция была в 3 версты, и действие шрапнели очень действительно. На смену рассеянным появились из-за бугра новые квадраты, которые подверглись приблизительно той же участи. Наконец появились красные конные батареи, и мы занялись ими исключительно. Это правило боя: сперва нейтрализовать артиллерию противника, а затем помогать нашей кавалерии.

Мне кажется, что нам удалась первая часть нашей задачи – привести к молчанию (или почти) красную артиллерию. Нужно было действовать быстро, чтобы сбить красную батарею раньше, чем она собьет нашу. Теперь весь склон холма был покрыт темными квадратами – полками и батареями. Было даже слишком много целей. Мы стреляли не покладая рук. Многие красные батареи были разбиты, не успели даже сняться с передков; видимо, у них было мало опыта в ведении полевой войны.

Мне кажется, что нам удалось задавить красную артиллерию, потому что оживленный огонь красных батарей в начале боя стал слабеть и обратился в редкий под конец. Когда мы убедились, что с красной артиллерией почти покончено, внизу у ручья конный бой кипел вовсю. Было трудно разобрать, где наши, а где красные. Нельзя было стрелять туда – можно нанести потери своим. Но мы направили огонь на красные резервы, которые находились на середине склона и все еще в резервных колоннах, не развернувшись. Красные должны были нести сильные потери от нашего огня. Думается даже, что эти резервы так и не вступили в бой из-за больших потерь.

Было полное впечатление, что красное командование растерялось. У него не было опыта маневрирования большими массами кавалерии. Оно не пыталось охватить наши фланги, несмотря на громадный численный перевес, даже не пыталось расширить фронт. Они все перли как бараны в одном направлении, и перли в резервных колоннах, что сильно увеличило их потери.

Буденный привык к легким успехам. Обыкновенно при появлении масс его конницы все бежало и ему оставалось только преследование. Он не приготовился к сопротивлению, это было неожиданностью, и он растерялся и был неспособен изменить план боя. Да вероятно, никакого плана у него и не было. Вахмистр же. Должен сказать, что наш план был тоже нарушен отсутствием в бою казаков. С участием казаков произошел бы полный разгром Буденного. Удар кубанцев в правый фланг красных, когда мы громили их резервы, дал бы решительный перелом. А поиск донцов к Сальску, где находились все обозы красных, посеял бы панику. Но казаки не двинулись и этим спасли Буденного от разгрома. Эх, были бы тут дроздовцы или корниловцы, все случилось бы иначе. Один наш корпус не мог уничтожить в семь раз превосходившего нас врага. Он и так вел себя доблестно. Если красное командование спасовало, то их солдаты дрались хорошо. Были встречные атаки, что происходит очень редко. Обыкновенно в последнюю секунду один из противников поворачивает.

Под вечер Терская конная казачья дивизия под командой генерала Агоева охватила левый фланг красных и принудила их отступить. Это был лишь охват. Ни красные не стреляли по терцам, ни терцы по красным. Все же для нас это была помощь. Думаю, что Буденный, идя на Егорлыцкую, был осведомлен об успехе красной пропаганды среди казаков и рассчитывал на легкий успех. А тут вдруг он наткнулся на наш корпус и получил энергичный отпор, вот и растерялся. Красные отступили, поле сражения осталось за нами. Но это был всего только наш успех, а не разгром красной конницы, на который мы могли бы рассчитывать. Красные понесли сильные потери, но могли перегруппироваться и вновь угрожать нам охватом нашего тыла. Конечно, и мы понесли потери, но корпус остался вполне боеспособным, и на следующий день мы вновь пошли навстречу красным, но Буденный не появился. Должно быть, большие потери вывели его конную армию временно из строя.

Участь территории Кубани была решена. Наша армия начала отходить на Новороссийск, чтобы переехать в Крым, где борьба должна была продолжаться. Цель была сохранить Добровольческую армию. Было бы безумием защищать ею Кубань, которую сами казаки защищать не хотели. Говоря откровенно, под Егорлыцкой казаки нас предали. Мы еще вели арьергардные бои, чтобы задержать наступление красных и дать нашим тылам время эвакуироваться.

Думаю, что бой у Егорлыцкой был последним большим кавалерийским боем в истории человечества. Я горд, что мне пришлось в нем участвовать. Оговариваюсь. Были еще два больших боя с участием кавалерии: тот, в котором была уничтожена красная конная группа Жлобы, в Таврии, и за Днепром у Никополя. Но в этих двух боях участвовала также и пехота, а под Егорлыцкой была только кавалерия и конная артиллерия. Были еще конные бои меньшего размера на Кубани, во время десанта, в августе 1920 года, у Ольгинской и два боя в октябре в Таврии, к юго-западу от Серогоз и под Рождественской. Но во всех этих боях участвовало с каждой стороны по дивизии кавалерии.

Любопытная деталь вычитана мной в истории кавалерии. Несмотря на бесчисленное количество конных атак, прямое столкновение двух частей происходит чрезвычайно редко: обыкновенно в последнюю секунду одна из частей поворачивает. Вот под Егорлыцкой произошло такое столкновение, части перемешались, и было трудно разобрать, где свои и где чужие. Классическая встреча и столкновение двух корпусов произошло в 1805 году под Лустерлицем. Там встретились французские кирасиры с русскими кавалергардами и конной гвардией. Никто не отступил, и после атаки осталось всего несколько десятков всадников из обоих корпусов. Под Егорлыцкой с нашей стороны атаковали те же полки.

Бой под Егорлыцкой был особенный бой, не такой, как другие. Индивидуальное чувство исчезло почти совершенно и уступило чувству коллективному. Бой был необычайно упорный. Вся эта часть степи была покрыта темными квадратами – полками и батареями. Не было места развернуть всю массу конницы. Движения производились не эскадронами, а полками и даже дивизиями. Вот так, вероятно, выглядели бои в старину.

Все батареи, наши и красные, стояли на открытых позициях, то есть были видны со стороны врага. Наша батарея находилась на левом фланге. Одна из красных батарей взяла нашу под свой огонь. Направленная в нас очередь снарядов дала перелет саженей в пятьдесят и взорвалась как раз в рядах проходившего за нами 12-го сводного полка. Один всадник улетел высоко в воздух, вертясь как волчок. Люди и лошади упали. Но полк не дрогнул и продолжал идти шагом, оставляя раненых и убитых на попечение санитаров, следовавших за полком. Командир полка, полковник Псел{314}, повернулся в седле и ровным голосом скомандовал:

– Рав-няй-сь!

И полк прошел шагом, как шел, не дрогнув. Мы же, батарейцы, втянули голову, ожидая, что следующая очередь будет по нам. Но очереди не было. Оказывается, конно-горная опять пришла нам на выручку. Она заметила стреляющую батарею и заставила ее замолчать. Еще раз пришлось видеть всадника, улетающего вверх волчком метров на десять, в Таврии, под Серогозами. Это, очевидно, происходит, когда снаряд взрывается в теле лошади.

Началось жуткое отступление, по непроходимой кубанской грязи, на Новороссийск. Под Егорлыцкой в наших двух батареях потерь не было вовсе. Думаю, что и у других батарей их не было. Наш корпус мог выдержать удар во много раз превосходящей нас числом конницы Буденного из-за умения наших начальников, опыта бойцов и превосходства артиллерии. У красных было лишь количество, и это оказалось недостаточным.

После боя у Егорлыцкой выяснилось, что защищать Кубанскую область мы не будем и Добровольческая армия отходит в Новороссийск, чтобы переехать в Крым, где борьба будет продолжаться. К оставлению Кубани нас побудило настроение казаков. Донцы были деморализованы и потеряли боеспособность. Кубанцы же были нам явно враждебны, драться с красными не хотели и приказов главнокомандующего генерала Деникина не выполняли. И донцы, и кубанцы заявили, что ехать в Крым они не желают. Собственно, они сами не знали, чего они хотят. Митинговали, под влиянием неудач поддались большевистской пропаганде и посулам.

Казакам было приказано генералом Деникиным отходить на Тамань, откуда их вместе с лошадями и имуществом легко бы перевезли в Керчь. Казаки на Тамань не пошли, а пошли частью в Грузию, а частью в Новороссийск, где дезорганизовали транспорт и заполнили набережные. Там они вдруг захотели ехать в Крым. Грузия же казаков выдала большевикам. Генералу Врангелю удалось вырвать силой у Грузии несколько тысяч казаков, но громадное большинство попало в плен к красным. Офицеров расстреляли, а казаков послали против поляков. Понятно, ни о какой самостоятельности и помину не было.

Во время походов на дорогах наблюдалась следующая картина: по обочине тянулись без строя, когда гуськом, когда малыми группами, донцы без винтовок и пик. Пики и винтовки лежали тут же, брошенные вдоль дороги. Донцы бросали оружие, чтобы их не посылали в бой. На одном мосту случился затор. Лошадь донского полковника провалилась ногой и загородила мост. Донцы объезжали лошадь и шли дальше, а полковник не решался им приказать вытащить лошадь. Командир нашей батареи, капитан Никитин, узнав, в чем дело, был возмущен. Он выхватил шашку и заставил нескольких казаков слезть и вытащить лошадь. Полковник благодарил его со слезами на глазах. Другой же раз, под Ново-Корсунской, многочисленный Кубанский полк, в строю, отказался вступить в бой с переправлявшимися через речку красными и ушел. За спиной каждого казака было по две, а у некоторых по три винтовки – из тех, что бросили донцы.

Понятно, что не все казаки митинговали. Но здравомыслящих было меньшинство. В Крыму были и донцы, и кубанцы и хорошо дрались. У нас в орудии были казаки-линейцы кубанцы, которых пропаганда не коснулась. Линейцев я всегда предпочитал черноморцам, они спокойнее и дельнее.

Нашей батареи тоже коснулась красная пропаганда. Стали дезертировать по ночам люди и уводили лошадей. Люди нас не особенно беспокоили: уходили ведь ненадежные, по большей части недавние пленные. Заменить их было нетрудно. А вот уведенная лошадь и седло нас очень неприятно трогали. Мы ждали случая, чтобы восстановить дисциплину. Такой случай представился. Как-то явился солдат, служивший давно в батарее, и донес, что недавний военнопленный ведет красную пропаганду.

– Вот прекрасный случай, чтобы восстановить дисциплину, – сказал полковник Шапиловский. – Капитан Косович{315}, вы ведь юрист?

– Так точно, господин полковник.

– Назначаю вас председателем военного суда. Члены – поручик Мальцев и подпоручик Мамонтов. Поручик Мальцев тотчас же арестует обвиняемого.

Так я попал в состав военного суда, чего всегда боялся. Хоть выяснилось при допросе, что была карточная игра и ссора, но обвиняемый пропаганды не отрицал. Имени его не помню. Суд был скорый. Двое членов приговорили к расстрелу. Я молчал в растерянности. Видя это, Косович сказал мне следующее:

– Конечно, понимаю вас, трудно подписаться под смертным приговором. Дело ведь идет о человеческой жизни, и мы можем его расстрелять только в том случае, если все трое согласны… Но с другой стороны, вы должны подумать, что, приговаривая его к смерти, вы спасаете батарею. Подумайте хорошенько.

Я подписал, и несчастного расстреляли. Отмечаю две странные вещи. Солдаты, назначенные расстреливать, исполнили это с восторгом. Я не присутствовал, но мне говорил Мальцев. И затем – я никаких угрызений совести не чувствовал. Дезертирство прекратилось.

Кубань была нашей главной базой, в особенности город Екатеринодар. Понятно, что у многих офицеров оказались семьи, жены, близкие в Екатеринодаре и они стали проситься в отпуск, чтобы их вывезти. Под Егорлыцкой было много офицеров в батарее, но из Сосыки, железнодорожной станции, почти все уехали в Екатеринодар. Осталась опять наша троица: Скорняков, Казицкий и я. И Погодин у пулеметчиков. Нам спасать было некого, и мы считали, что при отступлении гораздо безопасней быть в батарее, чем одному в чужом городе. Случилось, что Скорняков заболел тифом. Ни доктора, ни ветеринара у нас не было, и диагноз поставил я. Скорняков просил его не эвакуировать – где искать госпиталя при общем отступлении, – а возить его с батареей на повозке. Так он был по крайней мере уверен, что его не бросят. Вместо Скорнякова, Колзаков прислал нам как командира поручика Абрамова. Но Абрамов приехал уже нездоровый и сейчас же слег. Я установил тиф, и мы положили его на ту же повозку, где лежал Скорняков. Тогда Колзаков прислал нам из конно-горной капитана Никитина, хорошего и энергичного офицера. Но и он не долго у нас остался.

Помню нудный бой у станицы Екатериновской. Помню его оттого, что я сидел замковым 2-м номером на орудии, то есть на солдатской должности, и после выстрела затвор орудия оказался приоткрытым, о чем я доложил Обозненко. Он приказал перестать стрелять из нашего орудия, и техник его исправил. Команды передавались по телефону, мы стояли на закрытой позиции и много стреляли, то есть снарядов не жалели. Из этого можно заключить, что на батарее было много офицеров – потому что я был на солдатской должности, что отступали без спеха – был проведен телефон и снарядов не экономили, был техник.

Потом мы прошли через Сосыку, и большинство офицеров, как я сказал, уехало. А уже в нескольких переходах, в станице Батуринской, нами командовал Никитин, то есть сменились три командира. Снаряды экономили, но телефон провели, значит, еще не спешили. Отходили медленно, задерживая противника.

Был март 1920 года. Началась распутица. А в конце марта и начале апреля кубанский чернозем превращается в клей. Невозможно перейти улицу, не оставив сапог в грязи. Дороги, разъезженные отходящими частями и беженцами, превратились в засасывающую трясину. Орудия и повозки застревали, лошади падали обессиленные. Приходилось то и дело вытаскивать повозки руками, поднимать упавших лошадей. За этот поход я навострился делать это. Сколько я их поднял самолично, уж не помню, но порядочно. Походы превращались в сущее наказание. За сутки постоянного похода, без ночлега, только с двумя двухчасовыми остановками для корма лошадей, напрягая все силы, батарея проходила верст двадцать, двадцать четыре. Обоз наш удлинялся повозками с ранеными и больными и очень нас задерживал. Постоянно одна из повозок застревала. Все до того уставали, что при остановке тотчас же засыпали и люди, и лошади. Красные шли за нами в таких же условиях и не могли нас догнать. Только грязь нас разделяла.

Собственно говоря, настоящего боя в Батуринской и не было. Станица Батуринская, недалеко от Брюховецкой, разделяется рекой Бейсуг надвое. В каждой части есть церковь и колокольня. Мы перешли в южную часть станицы и разрушили мост. Наш наблюдательный пункт был на колокольне, и там дежурили офицеры конно-горной. В полдень мы их сменили. Командовал нами уже капитан Никитин. Он послал меня на колокольню, а сам остался при орудиях внизу. Орудия были замаскированы деревьями у самой церкви. Никитин предупредил меня, что стрелять не будем, потому что обнаружен недостаток снарядов. На колокольню был проведен телефон, были два солдата-телефониста от дивизиона и великолепная подзорная труба Цейсса с развилкой.

Меня удивило, что офицеры конно-горной вовсе не закамуфлировали наблюдательный пункт. Я тотчас же закрыл ставни и вынул из них по тонкой дощечке. В образовавшуюся щель можно было наблюдать, оставаясь невидимым. Напротив, через реку, в каких-нибудь 200 саженях, стояла другая колокольня. Надо было ожидать, что красные командиры не преминут на нее взобраться, чтобы осмотреть местность. Я сказал об этом по телефону Никитину, и он со мной согласился. Мы тщательно навели орудие на колокольню и даже решились выпустить две шрапнели, чтобы пристреляться. Вскоре появилась красная пехота на бугре и стала спускаться в станицу. Я спросил у Никитина разрешения стрелять, красные шли густыми толпами, их было много.

– У нас недостаток снарядов, – ответил мне по телефону Никитин. – Мы можем стрелять только по батарее или по группе офицеров.

– Я не вижу ни орудий, ни групп офицеров, но вижу компактные массы пехоты. Можно было бы произвести разгром, пока они не рассыпались в цепи.

– Ничего не могу поделать. Я получил приказание от князя Авалова.

– Если мы не будем стрелять, как мы войну выиграем?

– О выигрыше не может быть речи. Мы ее уже проиграли.

После этого неутешительного разговора мне ничего другого не осталось, как сложа руки наблюдать, как красная пехота вошла в ту часть станицы. Как я и предполагал, один красный солдат взобрался на соседнюю колокольню. В трубу я его хорошо видел. На той колокольне ставен не было. Солдат спустился, но снова полез на колокольню в сопровождении нескольких типов. Они осмотрели станицу в бинокль, скользнули взглядом и по нашей колокольне, на ней, к моей радости, не задержались (не придали значения) и развернули карту. Я внимательно за ними следил. Конечно, это были начальники.

– Орудие к бою! Два патрона… Беглый огонь!

Шрапнели хорошо покрыли колокольню. Я не мог видеть, были ли раненые, но наблюдатели сбежали во всю мочь вниз. В ответ невидимая красная батарея искала наши орудия, разбрасывая снаряды по всей станице. Затем все успокоилось. Опять красный наблюдатель взобрался осторожно на колокольню. Он перевесился и что-то крикнул вниз. Другие поднялись. Я подождал, чтобы их собралось побольше, и снова открыл огонь с тем же результатом. Солдат-телефонист передал мне трубку:

– Генерал князь Авалов вас требует к телефону.

– Поручик, я отдал приказание экономить снаряды. По чему вы стреляете?

– По группе офицеров-наблюдателей, Ваше Превосходительство.

– Я приду посмотреть.

– Слушаюсь, Ваше Превосходительство.

Он был в плохом настроении. Уже одна лестница на колокольню чего стоит.

– Где ваши наблюдатели? Я ничего не вижу.

– Подождите немного, Ваше Превосходительство. Они опять соберутся.

Ждать пришлось довольно долго, и Авалов воспользовался этим временем, чтобы меня отчитывать. Солдат-наблюдатель у трубы прервал его:

– Опять один лезет на колокольню.

Авалов сам приник к трубе.

– Вот и второй и еще третий поднимается… Что вы думаете, поручик? Стрельнем?

– Осмелюсь предложить подождать, чтобы их собралось побольше.

Авалов увлекся и отдал несколько раз приказание стрелять. Командир дивизиона, генерал Колзаков, забеспокоился и вызвал меня по телефону:

– Что вы там вытворяете, Мамонтов? Вам же сказано не стрелять.

– Это не я стреляю. Стреляет князь Авалов.

Этот последний, который слыхал наш разговор, кашлянул смущенно.

– Конечно, надо экономить снаряды. Но трудно удержаться, когда перед тобой такая цель.

Он спустился с колокольни. Я больше не стрелял.

В тот же день конно-горная спрятала орудие перед разрушенным мостом. Когда красные стали его чинить и собрались на нем в большом количестве, то наши ахнули по ним картечью и, пользуясь общим замешательством, увезли орудие.

Часов в десять утра мы услыхали выстрелы. Никитин приказал седлать, заамуничивать, и батарея вышла из станицы Ново-Корсунской и пошла в поводу к югу. Навстречу нам скакал ротмистр Аглаимов{316}, ахтырский гусар, татарин-блондин. Он носил эффектную форму мирного времени и золотую серьгу-полумесяц в левом ухе. Сидел на вороном коне.

– Капитан Никитин, – крикнул он. – Там влево красная кавалерия переправляется через реку. Задержите их, пока я не приведу своих гусар… Вон, вправо уходят кубанские казаки – они отказались драться с красными.

– А, сволочи, – сказал Никитин по их адресу. – Хорошо, ротмистр, я пойду к реке.

Никитин взял мое орудие и орудие Казицкого. Другие же две пушки и обоз направил с Погодиным за большие стога, где велел ждать нас.

У реки мы увидели два или три эскадрона красной кавалерии, которая переправлялась. Многие были уже в реке, а несколько всадников были даже на нашем берегу. Наши низкие разрывы шрапнели вызвали у них панику. Они стали бесцельно метаться по тому берегу. Те, которые были на этом берегу, опять бросились в воду. Никитин с увлечением гонял их. Но из-за холмов на той стороне прилетели две шрапнели недолетом. Потом две другие перелетом.

– Капитан Никитин, нужно уходить, – крикнул я ему.

– Сейчас, еще только одну очередь.

Он был увлечен, а я думал, что мы уже запоздали с отходом, – красные уже пристрелялись. Две шрапнели лопнули почти на батарее. Тогда Никитин дал приказание отходить.

– Пойдем врозь, чтобы уменьшить потери.

Солдаты нацепляли орудие. Я подошел к щиту орудия и наклонил голову, делая вид, что помогаю солдатам. В это мгновение красная шрапнель забарабанила по щиту пушки. Садюк (наводчик) закричал, раненный в ногу. Я усадил его на лафет и, чтобы избежать паники, приказал идти в поводу шагом. Мы пошли влево, орудие Казицкого вправо. Еще несколько шрапнелей лопнуло вокруг нас, но поражений у нас не было. Мы направились к стогам.

За стогом я нашел два орудия и обоз в полной панике. Красные запулили туда несколько гранат, и кое-кто был легко ранен. Погодин же, бросив всех, удрал. Я стал приводить все в порядок, ругаясь и заставляя работать. Вместе с обозными я стал поднимать опрокинутую повозку со снарядами. Мы ее подняли, и тут я вспомнил о ранении Садюка и сделал несколько шагов к своему орудию. В это время несколько снарядов (гранат) взорвалось вокруг меня. На этот раз красная батарея поразила нашу. Убитые и раненые, упавшие лошади. Все, кто со мною поднимали повозку, были убиты. Эти несколько шагов, которые я сделал, спасли мне жизнь. Мой передний вороной вынос лежал убитым. Темерченко лежал рядом. Байбарак и Юдин были легко ранены, все их четыре лошади были легко ранены. Ко мне подошел Тимошенко, солдат третьего орудия, грабитель и насильник, он отвернул свой темно-зеленый полушубок и показал рану. Осколок попал ему в член. Рыдая, он взобрался на свою лошадь и ускакал, больше я его не видел.

Казалось, что все люди и лошади были ранены, кроме меня и Дуры. У стога стоял мальчишка-обозный.

– Чего ты стоишь, иди работай.

Вместо ответа он задрал голову. На шее пятно крови. Тьфу ты, что же это такое, все, буквально все, ранены. Я даже растерялся. Как потом оказалось, действительно раненых было много, но большинство ран были легкие. У мальчишки были содрана кожа. То же с лошадьми. Дура была цела. В этот момент появился Казицкий. Его появление придало мне сил и энергии. Не задавая излишних вопросов, мы стали с ним работать: выпрягать убитых лошадей, впрягать легко раненных, класть на повозки тяжело раненных, сажать за кучера легко раненного, отругав его предварительно, чтобы придать мужества. К счастью, красная батарея больше не стреляла. Я подошел к Темерченко. Он лежал совершенно спокойно, похлестывая плетью землю.

– Ты ранен?

– Оставьте меня, господин поручик. Со мной кончено. Сами утекайте. Красные могут нагрянуть.

– Пустое. Я тебя положу на эту повозку.

Я поднял его и чуть не выпустил. Это был мешок с разбитыми костями. Кровь бежала струйками. Он не издал ни одного стона. Я положил его на повозку с пустыми гильзами снарядов, где он должен был страшно страдать от встрясок. Я даже подумал, что, пожалуй, лучше его оставить спокойно умереть на земле. Но нельзя же его покинуть. Вот и не знаешь, как лучше. Вероятно, он вскоре умер. Я часто о нем думал и думаю. Что его у нас удержало? Благодарность за Бахмач, или правда то, что я слышал у сарая? Сложная вещь душа человека.

Наконец с Казицким мы привели все в относительный порядок. Я разослал все орудия и повозки врозь в разные стороны, чтобы красная батарея их не преследовала, и назначил всем собраться у мельницы на бугре верстах в двух к югу. Сам с Казицким и Бондаренко, который держал наших лошадей, остался у стогов наблюдать, будет ли красная батарея стрелять по орудиям, и в случае чего прийти им на помощь. Но все обошлось, красные не стреляли. Тут только Казицкий сказал мне:

– Капитану Никитину снарядом оторвало ногу. Я его эвакуировал. Вам принимать батарею.

Я еще раз осмотрел место происшествия. Не забыли ли чего? У разбитой повозки сидели на снарядных ящиках два трупа обозных. В первый момент, после обстрела, я подумал, что они отдыхают, и хотел толкнуть. Но вовремя заметил, что черепа у них проломаны. Их так и оставили. Надо бы взять снаряды и, может быть, хомут с убитой лошади… Но ни людей, ни повозок для этого нет… Что там хомут, когда не знаешь, цела ли батарея.

– Хорошо стреляли, стервецы. Конечно, под руководством офицера-предателя. Чтоб тебя большевики замучили на Лубянке. Сволочь.

Поздней Александров рассказывал, что 7-я конная батарея прошла за стогами после нас и видела эту ужасную картину: сидящие трупы, убитые лошади, изорванная упряжь и всюду кровь и воронки. Они все же взяли снаряды.

У мельницы, за курганом, я нашел остатки того, что еще час назад было одной из лучших батарей армии. И тут мы с Казицким спрыгнули с лошадей и принялись, не обращая ни на что внимания, переиначивать и сколачивать батарею. Создавать из остатков новую батарею. Мы стали выпрягать, впрягать, менять солдат, менять лошадей. В конце концов мы получили трехорудийную батарею. Четвертое орудие за недостатком людей и здоровых лошадей мы запрягли ранеными лошадьми, посадили на них раненых ездовых, вынули снаряды для облегчения и решили возить его в обозе. Я пошел осматривать раненых людей и особенно лошадей. Ведь от их состояния зависела наша возможность отступления по кубанской грязи.

У нас не было ни доктора, ни сестры милосердия, ни ветеринара. Но солдаты и казаки любят своих лошадей и сделают все от них зависящее, чтобы их вылечить. С каким облегчением я нашел, что мои коренники были лишь легко ранены. Юдин, сам раненный в плечо, лечил их, мочась на их раны.

– Юдин, ты ранен. Хочешь эвакуироваться?

– Не, я остаюсь. Не могу покинуть моих коренников. Кто будет за ними ухаживать? Нет. И рана-то моя пустяшная. Остаюсь.

Байбарак тоже решил остаться. Казаки моего орудия, среди них были раненые, ответили:

– Никуда мы не уйдем. Мы пойдем с батареей до конца.

Недаром я начал опрос со своего орудия. Следуя этим примерам, все легкораненые и в других орудиях решили остаться. Я был доволен. Батарея еще держалась, и даже держалась крепко вместе. Я подошел к повозке, на которой лежали Скорняков и Абрамов. Абрамов бредил, Скорняков был слаб, но в памяти. Я ему рассказал, что произошло, и успокоил, что батарея цела.

Пока мы с Казицким сколачивали батарею и работали не покладая рук, прибежал солдат-пулеметчик.

– Капитан Погодин вас требует, господин поручик, – сказал он мне.

– Скажи ему, чтобы он катился к черту.

– Князь Авалов с ним.

– Сейчас не могу, приду, когда освобожусь.

Этого еще не хватало. Известно, что от Авалова никакой помощи, а одни разносы. Кто его известил? Наверное, этот бездельник Погодин.

Я повел вновь созданную трехорудийную батарею в поводу и поставил ее в выемку-кратер громадного холма-кургана. Это была хорошая полузакрытая позиция. Передки и коноводов увели на закрытый склон кургана.

7-я батарея хотела было встать рядом с нами, но тотчас же прилетели две гранаты, и 7-я быстро снялась и ушла. Нас же красные не беспокоили, несмотря на то что мы были совсем рядом с 7-й, но в кратере. Красные нас не видели. Убедившись, что батарея хорошо стоит, мы с Казицким пошли к Авалову, который разговаривал с Погодиным внизу под курганом. Я подошел, встал смирно, приложил руку к козырьку и начал рапорт:

– Ваше Превосходительство, вторая конная, генерала Дроз…

Авалов не дал мне докончить. С яростью набросился на меня:

– Поручик, у вас никакого воспитания. Вы меня прерываете, когда я говорю с вашим начальником.

Я даже рот открыл от изумления: Погодин и наш начальник?! Вот те здрасте. Авалов же повернулся к Погодину, делая вид, что я больше для него не существую:

– Итак, капитан, вторая батарея фактически больше не существует?..

Но я снова его прервал, и весьма решительно:

– Вторая батарея находится на позиции, Ваше Превосходительство, и она готова к бою.

Настала очередь Авалова раскрыть рот. Он некоторое время смотрел на меня с удивлением.

– Где находится батарея?

– На вершине кургана.

– Я должен посмотреть.

– Идемте… Мне хотелось бы отплатить красной батарее, которая нам насолила.

Авалов молча прошел по батарее, внимательно все осмотрел и ушел молча, не кивнув мне даже головой, не сказав даже «до свидания» и, конечно, не поблагодарив за быстрое восстановление батареи. Ему казалось, что наконец-то осуществилась его мечта нас расформировать, да еще по необходимости, из-за потерь. А тут вдруг какой-то подпоручик и прапорщик из разбитой батареи создали новую, да еще в течение часа. И он, инспектор конной артиллерии, оказался в глупом положении.

Мы стреляли по красной батарее, и она замолчала. Хоть я ничего не видел, она хорошо спряталась, но у меня была уверенность, что мои гранаты упали в ее близости. Под вечер на той стороне реки, на горизонте, громадная красная колонна шла вправо. До них было верст восемь.

Ко мне подошел полковник Псел, командир сводного 12-го полка.

– Разбейте эту колонну вдрызг.

Ужасно не люблю, когда люди, ничего не понимающие, вмешиваются. Но что делать? Отказать нельзя. Все же Псел. Ведь если бы была возможность, я бы не стал дожидаться его разрешения и сам открыл огонь. Но стрелять нужно на пределе, что не точно и портит орудие. Снарядов же мало. Подкопали сошник, чтобы задрать ствол на 43 градуса, и пальнули два раза. У меня бинокля не было, был вечер. Но как будто гранаты упали не плохо. Но Псел остался недоволен.

– Я же вам сказал разбить колонну вдрызг, а не постреливать.

Я не стал ему объяснять, предпочел смолчать и прекратил стрельбу. Что-то сегодня все мной недовольны.

После того как Авалов ушел, Казицкий предстал передо мной, красный как рак.

– Вы слыхали, что сказал Авалов? Погодин наш начальник, командир батареи! Я этого так не оставлю. Я пойду к Авалову и ему скажу. Почему вы промолчали? Надо было сказать, что он трус и бездарный. Солдаты не будут его слушать. Батарея развалится.

– Успокойтесь, пожалуйста. Я ничего не сказал Авалову, потому что был сам огорошен этой неожиданной мыслью.

Погодин, который и своим пулеметом плохо командует, вдруг командир батареи?!. Но мы это устроим по-семейному, без шума. Я поговорю с Погодиным и посоветую ему не рыпаться.

– Я хочу при этом присутствовать.

– Хорошо. Идемте.

Я пошел к Погодину и ровным голосом, без крика ему сказал, чтобы он и не мечтал командовать батареей. Я ему батарею не отдам. А если он все же будет настаивать, то мне придется отдать приказание солдатам его не слушаться. Казицкий это подтвердил. Погодин выслушал молча и потом на нас дулся. Не знаю, жаловался ли он Авалову. Возможно. Но знаю, что Авалов справлялся обо мне и Погодине у Колзакова и у больного Скорнякова. Скорняков вполне меня одобрил. Думаю, что и Колзаков меня одобрил, он же знал Погодина.

Во всяком случае, нового командира нам не прислали и предоставили нам с Казицким выпутываться самим, и мы в общем неплохо выпутались. Никто мне не поручал командование батареей, кроме Казицкого. Просто я взял власть в свои руки, и все нашли это нормальным, кроме Погодина. Я не честолюбив и другому бы уступил с радостью, но не Погодину. Если хотели сохранить батарею, то нужно было, чтобы Погодин до нее не касался. Пулеметчику-вольноопределяющемуся Вильбуа я сказал, чтобы он стрелял из пулемета, если нужно, не считаясь с Погодиным.

Беря на себя командование в такое исключительно трудное время, я сознавал, что беру на себя крест, может быть, не по силам. Но я считал это моим долгом. Ведь никого другого не было. Несмотря на то что меня все ругали, я все же спас батарею от красных, от Авалова и от Погодина.

Считая от Ново-Корсунской станицы, наше отступление превратилось в бегство. Но в медленное бегство. По кубанской грязи не побежишь. Она хватала орудия за колеса и не выпускала их. На колеса наворачивались сплошные грязевые круги. Лошади останавливались от тяжести. Приходилось то и дело очищать колеса, но это не надолго. Как назло начались дожди, и дороги превратились в хляби. Чтобы облегчить повозки, мы мобилизовали другие и разложили грузы. Но это значительно увеличило наш обоз, и все время одна из повозок застревала. Надо было возвращаться и ее вытаскивать. Только эту вытащили, застревала другая и так все время.

По очереди мы были с Казицким впереди батареи: один узнавал дорогу, другой был в конце колонны. Этому приходилось плохо – он должен был вытаскивать застрявших. Обоз нас очень задерживал. Нужно было самому слезать в грязь, тогда и солдаты слезали выпрягать упавшую лошадь, поднимать ее, снова запрягать. Толкать, тянуть, пихать. Конца этому не было. Люди и лошади так переутомились, что засыпали, лишь только батарея останавливалась. Нужно было все делать самому, тогда и солдаты следовали нехотя примеру. Погодин на нас дулся и ничем не помогал. Он только к нам обращался, когда застревал его пулемет. Он даже не был способен сам его вызволить. Он стоял в сторонке, ручек не марал и давал непрошеные советы. Убить мало.

Наша дивизия вошла в станицу Дядьковскую. Была ночь и стрельба из пулемета. Почему? Красные? Кубанцы? Мы прошли через станицу не останавливаясь и ушли ночевать в станицу Медведковскую. Ночевали очень тесно, чтобы легче собраться при тревоге. На полу хаты раскладывали несколько снопов, как постель, два снопа в головы, как подушки. Снимали с повозок наших тифозных больных офицеров и ложились с ними рядом. Очевидно, переутомление и напряжение не давали нам с Казицким заразиться тифом.

На следующий день кавалерия, как более легкая, от нас ушла. Сперва мы шли без кавалерии, но с конно-горной. Но у конно-горной орудия были значительно легче наших, и она тоже ушла от нас. Мы шли совершенно одни. Колзаков присылал к нам разведчика, который нам говорил название станицы, где будет ночевать дивизия. Но только раз нам удалось, под утро, войти в эту станицу и увидеть уходящие полки.

Следовать за ними мы не могли. Лошади обессилели. Цель наша была дойти до реки Кубани и перейти ее раньше красных. После Медведковской мы шли уже одни, очевидно последние, за нами, вероятно, красные.

Около кузницы стояла тяжелая батарея и ковали лошадей. Нашли время! Мы их предупредили, что мы последние, но они как-то не реагировали. Я залюбовался на их лошадей – тяжелые ардены. Эти крепыши из любой грязи выпрут. Больше мы этой батареи не видели. Неужели из-за легкомыслия попали к красным? У нас было чувство, что красные где-то тут, за плечами, и нас разделяет только грязь.

В станице Ново-Величковской мы так обессилели, что решили ночевать. Станицу прошли и расположились очень тесно в последних хатах. Мы с Казицким обошли всех лошадей и убедились, что подпруги отпущены, что удила вынуты изо рта, что все лошади достаточно напоены и накормлены. Я поставил часового, но сам четыре раза ходил его проверять и все четыре раза находил его спящим. Напряжение было сверх сил человеческих. Беспокоило нас, что, судя по карте, там, куда мы шли, не было моста через Кубань, но была железная дорога. Стало быть, все же есть мост. Не ведет же нас Барбович в пустое место?!

Под вечер мы пришли в станицу Ново-Мышастовскую. Притащились ценой сверхнапряжения. Кавалерия ушла утром. Мы решили хорошенько накормить лошадей и идти всю ночь без ночевки.

По пути я пробовал запрягать четыре и даже пять выносов (десять лошадей) в орудия. Но пришлось эту систему покинуть и вернуться к основным трем выносам (шесть лошадей). Тянули хорошо на прямой, но при малейшем повороте дороги средняя лошадь падала. Ее внезапно дергало в бок, а ноги удерживала грязь. Орудийный ездовой – это трудное ремесло, не всякий может. Мобилизованные мною казаки этого не могли. Пришлось отставить.

Когда наша колонна остановилась в станице, то вместо отдыха для нас с Казицким началась работа и забота. Обойти всех лошадей, убедиться самому, что железо вынуто изо рта, что подпруги отпущены, что есть сено. Через два часа нужно лично убедиться, что лошади напоены, что они получили достаточно ячменя. Все лично, верить никому нельзя – все отупели от усталости. Скажут «слушаюсь» и не исполнят. Нужно найти несколько подвод, чтобы заменить самых слабых лошадей, которые нас в пути все время задерживают. Снимаем с повозок больных и раненых, кормим их, перевязываем, ассистируем при необходимости. Никому поручить нельзя – не сделают. Даже хорошо, что все люди повалились и спят. Пусть немного отдохнут.

Скорняков передал мне деньги, оставшиеся от знаменитой пачки. Покупка фуража происходит следующим образом. Обращаюсь к хмурому казаку:

– Мне нужно сена и ячменя для батареи.

– Нема ячменя.

– Слушай, я заплачу деньги. Если же ты откажешь, то будем сами искать и тогда ничего не заплатим.

Казак видит, что мне не до шуток, после некоторых колебаний он соглашается продать. Красные же все равно все отберут.

Я больше забочусь о лошадях, чем о людях. От состояния лошадей зависит наше движение вперед. Мы требуем от лошадей работы, превышающей их силы. Мы задержались дольше двух часов, но зато лошади хорошо накормлены и некоторое время задержек не будет. А через час-другой опять начнутся застревания.

Когда батарея выступила, мы с Казицким вовсе не отдохнули. На этот раз я нахожусь сзади. Я пропустил всю батарею, пересчитал повозки и последовал за последней. Ночь быстро наступала, было почти темно. Я не заметил, как я крепко заснул, и Дура тоже заснула и остановилась. Не знаю, как долго я спал. Проснулся я от тишины, но проснулся у себя в комнате в Москве, сидя в кожаном кресле. Было совсем темно, кто-то потушил электричество. Должно быть, мать – не хотела меня будить. Очевидно, очень поздно, потому что так тихо, на улице ни звука. Надо идти ложиться спать. А как хорошо сидеть на этом удобном кресле… Я хотел опереться на локотники кресла, но локотников не было. Ничего не понимая, я ощупал сиденье. Безусловно, это кожа, но вовсе не кресло. В чем дело? Что со мною происходит? Мои пальцы нащупали что-то мохнатое и теплое подо мной, и оно зашевелилось. Я пришел в ужас. Боялся двинуться и ничего не понимал. Вдруг, как молния, проснулось сознание: война… революция… Гражданская война… отступление… Кубань… Дура…

Дура тоже проснулась. Кругом нас черная ночь и тишина. Где батарея? Сколько времени я спал? Не прошли ли мимо меня красные, пока я спал? Где дорога? Ни одной звезды, чтобы ориентироваться, – сплошная чернота. Я слез, надеясь ощупью найти дорогу. Всюду грязь, грязь и только грязь. Тогда я снова сел в седло и тихонько толкнул Дуру. Отпустил ей повод. Она пошла в ночь. Но я был уверен, что она следует за батареей. Через довольно долгое время я услыхал крики вдали – впереди вытаскивали повозку. Наши или красные? Вскоре я догнал колонну в походе. Но спросить боялся, все надеялся, что узнаю голоса. Как на грех все молчали. Наконец я различил в темноте светлое пятно. В нашем обозе была белая лошадь. Я поднялся выше по колонне и по звуку узнал шум орудий в походе. И тогда осмелился спросить:

– Шакалов, ты тут?

– Здесь, господин поручик.

Я вздохнул с облегчением и спросил, все ли слава Богу.

Дороги были непроходимы, грязь нас держала, люди и лошади совершенно измучились. Но батарея медленно, постоянно застревая, двигалась вперед. Наконец стало светать. Слева сбоку к нам подходил разъезд человек в двенадцать всадников.

– Красные, господин поручик.

– Почему ты так думаешь?

– Пик нету, винтовки на изготовку держат, и фуражки ихние.

– Верно, пожалуй, ты прав… Эй, ребята, приготовьте-ка винтовки и цельтесь не торопясь. Зря не стрелять.

Пулемет, конечно, куда-то запропастился. Я снял карабин из-за спины и поехал по колонне, приказывая взять винтовки на изготовку. Разъезд подошел шагов на 200–300 и остановился, видимо не зная, на что решиться. Я знал, что мои люди, отупевшие от усталости, не окажут сопротивления. Я мог рассчитывать на Казицкого и на двух-трех солдат моего орудия. В лучшем случае наши разбегутся, бросив все. Я заметил, что ездовой третьего орудия сорвал погон.

– Нечего кукситься, не дрейфьте, из-за грязи они нас атаковать не смогут. Пойдут шагом, и мы их не спеша всех перестреляем.

Как ни странно, упоминание грязи несколько ободрило наших. Только один солдат третьего орудия с блестящими глазами схватился за шашку.

– Атакуем их, господин поручик!

– По грязи не очень атакуешь, – сказал я ему и улыбнулся. А сам подумал: мы будем трое атаковать – ты, Казицкий и я. Другие не двинутся.

Ситуацию разрешил Байбарак, который все всегда делал не вовремя. Он вдруг запел. Пел он фальшиво, но громко и спел на этот раз очень кстати: не нападают на батарею, люди которой поют, то есть веселы и беззаботны. Разъезд постоял, закинул винтовки за плечи и ушел. А мы были легкой добычей, совершенно измотаны. Но, вероятно, они были тоже измотаны.

Перед нами калмыки прогнали, уходя от красных, бесчисленные стада овец. Овцы истоптали грязь. Образовался как бы матрац, который прогибался, но выдерживал даже орудие. Мы этим воспользовались и продвинулись вперед, без застреваний. Выглянуло солнце, грязь как будто уменьшилась. Часов в двенадцать дня мы догнали нашу конно-горную батарею, которая где-то ночевала. Настроение наше сразу повысилось, мы не были больше одни. Под вечер увидали очертания Кавказских гор и с офицерами конно-горной стали вспоминать стихи Лермонтова: «Как-то раз перед толпою соплеменных гор…»

Наконец недалеко от станицы Славянской мы вышли на шоссе. Подумайте, какая радость – шоссе! Кончилась власть грязи, идем как по паркету. Мы влились в общую колонну отступающих обозов. Железнодорожный мост был взорван, но все же пройти по нему было возможно. Повозки переходили одна за другой. Справа от шоссе была высокая железнодорожная насыпь. Там за ней шел бой. Была слышна стрельба, и изредка лопались красные шрапнели. Но никто не обращал на это внимания. Наша цель была перейти мост, а он был рядом. Двигались пять шагов, остановка, пять шагов, остановка. Хорошо, что мы не остались ночевать в Ново-Мышастовке. Завтра было бы поздно. Красные вечером займут мост. Как раз в последний момент пришли.

Я был во главе колонны. Я обернулся и увидал, что за мной идут только два выноса моего орудия, со спящими ездовыми, а орудия нет, и нет за ними батареи. Я разбудил ездовых. Вага отцепилась, и передние выносы ушли, а вся батарея осталась. Мы рысью вернулись и нашли всю колонну спящей, как в заколдованной сказке. Быстро всех разбудили, нацепили вагу, рысью же пошли к мосту и перешли его без всяких затруднений. Боже! Как мы с Казицким были счастливы. Перешли мост раньше красных. Исполнили то, что от нас требовалось. Отошли версты три и тут же заночевали. Хоть квартиры были тесные и плохие, спали мы впервые без забот.

Но утром мы узнали, что перешли всего только протоку реки Кубани, а самая река впереди. Снова заамуничили, поседлали, и батарея пошла дальше. Скоро дошли до Кубани. Тут столпилась масса частей и обозов. Саперы оканчивали чудный широкий понтонный мост.

К моей великой радости, с той стороны реки пришел полковник Шапиловский. Мы пожали руки. Я вкратце рассказал о состоянии батареи. Пошли к повозке Скорнякова. Шапиловский вновь ушел. Мне даже в голову не пришло рапортовать ему. Да и он, видимо, этого от меня не ожидал. Я был счастлив, что, наконец, появился настоящий командир батареи и вся тяжесть ответственности с меня снимается. Вскоре после его ухода по колонне стоящих частей передали криком приказание:

– Вторая батарея к переправе через мост.

Мы взяли влево и пошли в поводу. Таким образом мы перешли первыми только что оконченный мост. Хотя многие части пришли раньше нас. Я шел впереди батареи, Казицкий сзади. Посреди широкого моста я увидел весь наш артиллерийский штаб: Авалов, Колзаков и Шапиловский.

– Ба-та-рея смирно, равнение налево.

Так как Казицкий, единственный офицер, был сзади обоза, то я опустил вторую часть команды, обращенную к офицерам. С рукой у козырька я продолжал идти, думая, что надо скорей освободить мост для прохода следующих частей. Но не так думал наш штаб, то есть Авалов. По колонне передали:

– Поручик Мамонтов, назад.

Я вернулся. Колзаков указал глазами на Авалова:

– Рапортуйте.

Я встал смирно, приложил руку к козырьку:

– Ваше Превосходительство, вторая конная, генерала Дроздовского, батарея прибыла счастливо к переправе через реку Кубань.

И замолк. Опять не знал количества людей и лошадей. Хотел придумать, но были обозы, которые усложняли расчет. Предпочел молчать. Авалов, против меня, все держал руку у козырька. Оба мы молчали. Наконец, видя, что продолжения не дождется, сказал:

– Потери?

Я стал перечислять убитых, раненых и больных (но с какого времени?). Авалов с раздражением:

– Я хочу знать, сколько орудий, ящиков и повозок вам пришлось бросить?

Я с недоумением посмотрел на него: ящиков-то и в помине не было.

– Ничего не бросили.

Авалов отмахнулся: врет, мол, поручик. Тут вступился Шапиловский:

– Вторая батарея пришла в полном составе, Ваше Превосходительство.

Авалов выразил явное недоверие на лице, но Колзаков ему что-то шепнул на ухо. Тогда Авалов внимательно на меня взглянул, протянул руку:

– Спасибо, поручик. Я все любуюсь корнем первого орудия. После такого похода, по кубанской грязи, лошади в прекрасном состоянии. Откуда вы их достали?

Надо было бы на «спасибо» – «рад стараться» ответить. А я промямлил про корень:

– Не знаю. Они давно в батарее.

В это время вся батарея и обоз прошли мимо нас и шел Казицкий. Я поймал его за рукав и притянул.

– Вот, благодаря ему мы спасли батарею.

Казицкий вспыхнул как мак, Авалов улыбнулся, и нас отпустили с миром.

Очевидно, в других батареях, несмотря на рапорты, на знание количества людей и лошадей, порастеряли орудия, ящики и повозки, даже при наличии полного офицерского состава. Поэтому Авалов не хотел верить, что батарея с двумя только, и очень юными, офицерами пришла целиком. Очень жаль, что Авалов, прекрасный офицер, своими постоянными придирками достиг того, что мы его избегали, как врага, заранее зная, что будет разнос. Никогда никакой помощи от него не видели. Это ли цель инспектора артиллерии? Правда, с нас, как с гуся вода, стекали его разносы, но все же…

На той стороне моста нас ждали все наши офицеры. К нашему удивлению, нам устроили что-то вроде овации. Поздравляли, жали руки, завидовали. Если бы они только знали, какое это было мучение и как мы были счастливы, наконец, избавиться от этой невыносимой ответственности! Видя, что я какой-то герой, я потребовал:

– Сена и ячменя для Дуры. А для меня чаю и спать, спать и спать.

На следующее утро меня позвал полковник Шапиловский:

– Вы понимаете, здесь много старых офицеров, и я предлагаю вам третье орудие. Не могу вам предложить большего.

– Могу я выбрать, господин полковник?

– Понятно, вы можете выбирать, после того как привели батарею.

– Я выбираю должность второго номера (замкового) в моем орудии.

Замковый почти ничего не делает, сидит и закрыт щитом во время стрельбы.

– Как, должность солдата?

– Да, хочу отдохнуть от ответственности.

Отступление продолжалось, но в лучших условиях для меня и Дуры. То ли грязь подсохла, то ли грунт стал каменистее, ближе к горам, но идти стало много легче. Грязь больше не держала колеса орудий и повозок. Дивизия пошла в большую станицу Крымскую. За станицей начинались горы. Тут, к своему крайнему изумлению, я смог купить в магазине сапожную кожу, и недорого. Во всей России магазины пусты, а тут вдруг… В Крымской чувствовался Восток – кипарисы, серп луны между ними и звук зурны. Встречались черкесы.

Из Крымской дивизия пошла опять к реке Кубани. Мы попробовали тащить орудия по грязи дороги, а потом подняли их на полотно железной дороги и пошли по шпалам. Это было очень неприятно.

Движение состояло из сплошных толчков, но все же легче, чем по грязи.

Тут-то нас обогнал князь Авалов. Как-то никто его не заметил, кроме меня.

– Батарея смирно. Равнение налево. Господа офицеры! – гаркнул я, хотя как солдат не имел никакого на то права.

– Здорово артиллеристы! – поздоровался Авалов, и мы ответили ему плохо.

Он меня узнал и сделал мне, конечно, какое-то замечание.

– Слушаюсь, Ваше Превосходительство. Я передам ваше замечание начальнику орудия.

– Как, разве не вы начальник орудия?

– Никак нет. Я на должности замкового номера.

Авалов некоторое время смотрел на меня с изумлением, потом поднял руки к небу.

– Какая батарея?! Ничего у вас не поймешь.

И уехал.

Это был последний раз, что я встретил Авалова. Через несколько дней в станице Натухайской он был убит вместе с Пселом. Граната ударила в хату, где они сидели.

Дивизия пошла опять к реке Кубани. Видимо, пытались организовать фронт по реке. Но боеспособность частей сильно уменьшилась. Настоящий бой был только у станицы Натухайской. Бой долгий, нудный и неудачный. Красные прошли уже к Анапе на нашем фланге. Я пошел взглянуть на реку Кубань. Шел через камыши. Вдруг наткнулся на совещание кубанских казаков, это был третьеочередной Уманский полк. Все сидели кругом и на меня не обратили внимания. Но от них веяло нарочитой самостийностью, и я поспешил вернуться в батарею.

Дивизия пошла к Новороссийску. Эвакуация была очень плохо организована. Мы сели на пароходы (верней, взобрались) только благодаря энергии полковника Сапегина и нашим карабинам.

Дура пришла со мной в Новороссийск. Когда я убедился, что взять ее немыслимо, я вытащил револьвер. Но я не мог убить Дуру, рука не поднималась. Я отыскал сад с травой и бассейном воды, расседлал, разнуздал, поцеловал, закрыл калитку и не оборачиваясь ушел. Мой чудный корень и ездовой Юдин тоже остались там. Седло свое я бросил в Черное море.

Новороссийск… при одном имени содрогаюсь. Громадная бухта, цементный завод, горы без всякой растительности и сильный ветер норд-ост. Все серо – цвета цемента. В этом порту Черного моря закончилось наше отступление от Орла через весь Юг Европейской России. Уже давно было известно, что наши войска могут эвакуироваться только из этого порта на Кавказе, чтобы переехать в Крым, который еще держался. Остальная Россия была для нас потеряна.

Это знали… и все же необъятные ангары были набиты невывезенным добром. Ничего для эвакуации не было приготовлено. Дюжина пароходов, уже до отказа набитых частным имуществом, тыловыми учреждениями и беженцами. Лазареты же переполнены ранеными и больными, без всякой надежды на выезд. Измена? Нет, не думаю. Генерал Деникин был хорошим генералом, но, видимо, из рук вон плохим организатором. С эвакуацией он не справился. На бумажных рапортах, вероятно, все обстояло прекрасно.

Обессиленная, усталая и морально подорванная армия дотащилась с таким трудом до Новороссийска, чтобы увидеть переполненные пароходы и забитые народом пристани. Сколько нас пришло? Никто точно не знал. Может быть, и сто тысяч, а может, и двадцать. Русские части лучше сохранились, чем казаки. Большинство казаков потеряли свои части, дисциплину и боеспособность. Потому нашу дивизию расположили фронтом на возвышенностях вокруг города.

Вечером подожгли ангары. Мы наблюдали с горы этот грандиозный пожар. Столб огня, в версту в диаметре, поднимался прямо к небу. На уровне вершин гор схваченный норд-остом дым ломался под прямым углом и уходил в море. Зрелище потрясающее, но жуткое. Ангары горели несколько дней.

Вначале у нас была уверенность в организации эвакуации. Потом появились сомнения и вскоре убеждение, что никто эвакуацией не руководит. За эти несколько дней, что мы были в Новороссийске, пароходы могли бы легко сделать два рейса и, выгрузив беженцев в Керчи, вернуться за нами. Нет, они все стояли почему-то неподвижно, перегруженные народом. Почему? Мы решили поехать и посмотреть сами. Втроем – Мильчев, Астафьев и я – направились в город. Необъятные пристани были буквально забиты повозками, лошадьми и людьми. Пробраться к пароходам было немыслимо. Никто не распоряжался. Пароходы, насколько можно было видеть издали, были набиты людьми впритык. Мы были сильно обеспокоены.

Проезжая мимо горящих ангаров за бетонной стеной, я решил посмотреть, что там. Было место, где люди влезали через стену и возвращались с пакетами. Я отдал Астафьеву держать Дуру и полез за другими. Там были составы вагонов. В одном из первых вагонов было английское обмундирование. В это время раздались орудийные выстрелы. Нас, мародеров, охватила паника. Я схватил пачку английских штанов и полез обратно. На стене толкались, и я едва не выпустил своей добычи. Оказалось, что самое большое английское судно, «Император Индии», стреляло из бухты в направлении Туннельной, за 18 верст. Стреляло самыми большими орудиями, вероятно шестнадцатидюймовыми. Разрывы были едва слышны. Мы тут же скинули свои старые и вшивые штаны и надели новые. Остальные я роздал людям своего орудия.

Я пошел к Шапиловскому, где застал Колзакова и других полковников. Я рассказал, что мы видели в порту.

– Пароходы переполнены, места больше нет. Никто не распоряжается. Если мы хотим сесть на транспорты, то должны рассчитывать только на самих себя и действовать нужно немедленно. Если мы будем дожидаться распоряжений, мы рискуем остаться у красных.

Мои слова явно обеспокоили полковников, чем я остался доволен. Теперь они что-то предпримут, а не будут сидеть сложа руки и ждать, чтобы кто-то взял их и посадил на пароход. Питались мы консервами «корнед-биф», которые кто-то достал так же, как я штаны. Запивали чудным вином, взятым в Абрау-Дюрсо. Интендантство ничего для нашего прихода не приготовило. Оно все бросило и удрало на пароходы. Вот такими тунеядцами и наполнились транспорты. А нам, армии, места нет!

Наконец, утром на третий день, дивизия пошла в порт. Дорога шла мимо лазарета. Раненые офицеры, на костылях, умоляли нас взять их с собой, не оставлять красным. Мы прошли молча, потупившись и отвернувшись. Нам было очень совестно, но мы и сами не были уверены, удастся ли нам сесть на пароходы. Столько прошло времени, и не эвакуировали раненых офицеров! Грех непростительный. Батарея остановилась на небольшой площади. Полковник Шапиловский приказал:

– Распрячь. Испортить орудия.

Это исполнили молча.

– Расседлайте и разнуздайте. Мы оставляем лошадей.

– Что?! Покинуть лошадей?

– Невозможно будет их взять.

– Может быть, только Дуру и моих коренников?

– Немыслимо. Нету достаточно места для людей. Будет счастье, если нам всем удастся влезть на пароход. Посмотрите на эту толпу.

Я отвел Дуру в большой сад покинутой виллы. Там была трава и неглубокий бассейн с водой. С тяжелым сердцем я присоединился к цепочке наших, которые с седлами на плечах следовали гуськом за полковником Сапегиным. Пройти к пароходу было невозможно из-за толпы. Пришлось идти вдоль горящих ангаров. От них полыхало жаром. Мы прикрывались седлами. Юдин, ездовой, заступил мне дорогу:

– А коренники?

Что ему сказать? Ведь он их так любит.

– Веди их. Может, все же удастся.

Он повел их за мной. Наконец мы достигли пристани и увидели пароход. Жуткий страх и беспокойство сжали сердце. Конечно, нечего и думать погрузить лошадей. Пароход был маленький, и люди стояли на нем впритык друг к дружке.

– Юдин, оставь коренников. Напрасно тащить их дальше.

– Как, их оставить?

– Ты же сам видишь, что делается.

Юдин разнуздал лошадей, погладил и заплакал. Я отвернулся, чтобы скрыть свои слезы. Он пошел за мной рыдая, потом махнул рукой в направлении парохода и вернулся к своим коренникам. Больше я его не видел. Мы дожидались на пристани около парохода весь день. Настал вечер.

– Я больше не могу никого взять. Нет места! – крикнул в рупор капитан.

– У меня тут шестьдесят артиллеристов, – ответил Сапегин. – Вы их всех возьмете, даже если места нет.

– Невозможно. Судно перевернется. Вы же видите.

– Вы нас всех возьмете, – повторил Сапегин очень решительно. – А если места нет, то я его создам.

Он снял свой карабин из-за спины. Сейчас же мы все положили седла и с карабинами в руках сгруппировались вокруг Сапегина, стоявшего на груде мешков. Кругом воцарилось молчание. Защелкали затворы. Несчастный юнкер у сходен съежился, что он мог сделать?

– Я даю вам три минуты на размышление. Потом я буду стрелять, – очень спокойно, но твердо сказал Сапегин.

Мы бы стали стрелять. Дело шло ведь о жизни и смерти. Кроме того, на пароходе набились всякие тыловики, эгоисты и трусы, из-за которых мы войну проиграли. И эта сволочь хотела уехать, а нас, армию, оставить! Так нет же! Конечно, если были бы войска или раненые, то стрелять не стали бы, но эти тыловые крысы не возбуждали в нас никакого сожаления.

Прошла томительная минута молчания.

– Ладно… Возьмем артиллеристов, но без седел и багажа.

– В добрый час… И смотрите, без предательства. Я буду следить.

– Артиллеристы, бросьте седла в море… Без колебаний. Я вам приказываю… Но сохраните карабины – они могут вам пригодиться.

Один за другим мы входили на баржу и потом на пароход. Наконец, настал мой черед. По доске я добрался до баржи, так наполненной людьми, что пришлось идти по плечам, чтобы попасть на пароход. Там меня подхватили на руки, как пакет, и передавали друг другу. Мелькнула мысль: не сбросят ли они меня в море? Но нет. Меня опустили на палубе у противоположного релинга. Я за него схватился и мог поставить одну ногу на палубу. Для другой места не было. За плечами был карабин и на плече переметные сумы, которые я снял с седла. В это мгновение я был эгоистически счастлив: спасен!!! Или почти… Конечно, ужасно, что столько народу не может уехать и попадут к большевикам. Катастрофа Белого движения непоправима. Потеря батареи, Дуры и моих коренников – большое несчастье… Но я на пароходе, и это главное… Я облокотился на поручни и, сдавленный соседями, крепко заснул, стоя на одной ноге.

Сильный военный флот западных держав находился в бухте. Несколько очень крупных английских судов, одно французское, одно итальянское и даже одно американское. Нам казалось, что под охраной столь могучего флота ничего неприятного с нами произойти не может. У этого флота ведь такая могучая артиллерия, и в случае нужды он мог взять свободно 10 000 человек и даже больше… Он взял 500–800 человек, чтобы сохранить видимость и не очень загрязнить свои светло-серые палубы.

Я спал беспросыпно и без сновидений всю ночь. Утром меня разбудили орудийные выстрелы. Две красные трехдюймовые пушки, очевидно взвод конной батареи, обстреливали бухту. Конечно, их внимание привлек самый большой дредноут, которому их снаряды никакого вреда причинить не могли. Их притягивала светлая окраска и элегантные формы «Императора Индии». Это было наше счастье, потому что для простых транспортов их снаряды были бы гибельны. Но мы были темные, неказистые, и они на нас не обратили внимания.

Снаряды, падая в воду, поднимали высокие столбы воды, как на старинных картинах. Я с интересом наблюдал это зрелище, удивляясь как артиллерист, что они в суда не попадают. Должно быть, страшно волнуются. Эта стрельба вызвала на нашем пароходе «Лю-Даг» короткую панику среди стиснутых людей. Но властный голос капитана ее успокоил.

– Я прикажу выкидывать за борт всех, кто волнуется. Стойте неподвижно, чтобы пароход не перевернулся.

Палуба была нагружена сверх меры, а трюм недостаточно. Несколько снарядов упало поблизости «Императора Индии», и, к на-тему изумлению, громадный дредноут задымил и пустился наутек, увлекая за собой весь военный флот. У нас, конечно, нашлись специалисты.

– Подождите, они только отходят, чтобы открыть огонь, который опрокинет горы.

Но флот просто и постыдно бежал перед двумя красными трехдюймовками. Два года спустя этот же флот так же бежал перед турецкими пушками Кемаль-паши.

Это неожиданное бегство посеяло панику среди транспортов. Все подняли якоря. Два пустых транспорта только что вошли в бухту. Они тоже стали заворачивать. Крик отчаяния поднялся из толпы на пристанях. Как живая река, толпа устремилась вдоль берега, в направлении Туапсе. Но уже на южной оконечности бухты застрекотал красный пулемет. Дорога на Туапсе была отрезана. По бухте плыли гребные лодки. Некоторые смельчаки пытались добраться до пароходов вплавь. Наш пароход «Лю-Даг» бежал, как другие. Он вел на буксире баржу. Кабель лопнул, и, несмотря на крики людей на барже, он продолжал бегство.

Я думаю, что было бы лучше для нас, если интернациональный военный флот вовсе не приходил бы в Новороссийск. Мы слишком надеялись на его защиту, и его неожиданное бегство посеяло панику среди пароходов. Роль этого могучего флота осталась для меня тайной. Почему он стрелял накануне, без всякой видимой надобности, по Туннельной и почему он не стрелял сегодня, когда это было необходимо? Не могу поверить, что флот испугался двух трехдюймовок. Тогда зачем он находился в Новороссийске? Чтобы бежать при первом выстреле и уничтожить легенду «могущества Запада» и у русских красных и белых, и у турок, и у многих других, кто раньше в него верил? Хороший залп этого флота мог оживить в нас надежду, заставил бы задуматься большевиков и даже мог изменить ход истории. Но страстно нами ожидаемый, этот залп так и не последовал.

Только один маленький черный миноносец не пустился бежать. Это было единственное русское военное судно. Он вышел на середину бухты и своими пулеметами заставил замолчать красные орудия. Потом прошел к югу и обстрелял красный пулемет, который преграждал дорогу в Туапсе. Он вернулся в бухту, остановил пустые убегающие пароходы. Одного пустого заставил взять часть людей с перегруженного парохода, другого направил на Туапсе. Капитаны исполняли его приказания, потому что он был очень решительным.

– Возьмите баржу на буксир, иначе я вас торпедирую.

Одним словом, капитан миноносца внес некоторый порядок в общий ералаш. Мне кажется, он был единственный, который не потерял головы. Другие начальники – а ведь их должно было быть порядочно – никак себя не проявили. Нам очень повезло – море было спокойное и ни одно из перегруженных суден не опрокинулось.

Впоследствии обвиняли главное командование в том, что оно брало русские части и отказывалось брать казаков. Это не совсем справедливо. Не думаю, чтобы было злое намерение, а просто неспособность. Никто посадкой не руководил. Части садились сами. Те части, которые сохранили дисциплину, могли погрузиться, потому что они представляли силу. Казаки же, в большинстве случаев, потеряли свои формирования, дисциплину и митинговали. Они явно выразили враждебность главному командованию, и вполне понятно, что командование не желало ввозить заразу в Крым. Теперь это с возмущением отрицается казаками, но тогда было именно так.

Кроме того, не все казаки митинговали, и было немало частей казачьих, переехавших в Крым. Так, наши обе батареи работали в Таврии сперва с Волчьим Кубанским полком. Затем ходили в десант на Кубань с Кубанской первой конной дивизией генерала Бабиева. С донцами мы не работали, но встречались в Крыму. Знаю, что там дрались донцы генерала Фицхелаурова{317}: 5-й Калмыцкий и 18-й Донской полк. Генерал Врангель послал пароход с оружием и вывез с боем интернированных кубанских казаков из Грузии. Это было сделано с риском дипломатических осложнений не только с Грузией, но и с западными державами. То есть я хочу сказать, что немитингующих казаков брали охотно, а митингующих брать не хотели, и правильно делали. В нашей батарее было порядочно линейных кубанских казаков, и все они переехали в Крым и остались в батарее до конца.

Новороссийск был катастрофой Белого движения. Мы потеряли громадную, плодородную и густонаселенную территорию, весь материал и, вероятно, две трети нашей армии. Сколько офицеров, оставленных в лазаретах, застрелилось? Сколько было расстреляно и сколько утоплено в бухте? В Новороссийске погибли результаты двухгодичной славной борьбы. Союзный флот пристутствовал при этом как зритель. Никогда наша армия не переживала такой катастрофы в боях с красными. И вот эта катастрофа была ей причинена своим же собственным Генеральным штабом. Генерал Деникин должен был отказаться от командования, его принял на себя генерал Врангель. Мы направились в Крым, чтобы продолжать борьбу с большим опытом и меньшими иллюзиями. Это произошло в конце марта или начале апреля 1920 года.