Приближается 40-я годовщина, как на берегу Черного моря, у подножия памятников героической Севастопольской обороны 1854–1856 годов закончилась борьба русских Белых витязей с красными полчищами. В числе витязей Белого воинства была и 6-я Корниловская батарея, которой я, ее командир, посвящаю свои воспоминания.

За этот долгий срок из нашей батарейной семьи многие ушли в другой мир, не дождавшись воскресения Родины, во что они верили, как в истину. Пусть же вечная память живет о них, принявших крещение огнем во имя высоких чувств к своей Родине и удостоившихся славного конца за светлые идеалы. Тем же, кого Господь хранит до сегодня, я от души желаю продлить свою жизнь на долгие годы, чтобы увидеть и дождаться неизбежного возрождения России в ее прежнем величии и славе.

Как будто вчера я вижу дорогие лица тех, о ком имею сведения или состою в переписке, – стоят передо мною: капитан Петр Васильевич Белин{148} – отличный офицер, отчетливый службист, ныне инженер и герой испанской войны; мой друг инженер Борис Евгеньевич Юшкин{149}, человек исключительной доброты и высокой человеческой морали; славный начальник 3-го орудия штабс-капитан Тычинин{150}, один из стаи константиновцев-юнкеров; такие же доблестные – штабс-капитан Замчалов{151}, подпоручик Турчанинов{152}, штабс-капитан Токаревич{153}, достигший чина полковника в Арабской армии и в должности командира полка, и, наконец, георгиевский кавалер, храбрый номер 2-го орудия, доброволица и первопоходница фейерверкер Софья Павловна Нестерова{154} – всем им я шлю свой дружеский привет. Все вышесказанное относится к рядовому составу батареи, о котором храню светлую память и горжусь тем, что при моей строгости и требовательности я обходился без наказаний, излишних в столь добросовестной службе всего состава.

Первым командиром батареи был полковник Воробьев, а личный состав был набран из частей Марковской бригады. Формирование происходило в период победоносного наступления нашей Добрармии по большой Московской дороге. Разворачивание носило стихийный характер, и части росли и множились наподобие снежного кома. Невольно спрашивается, почему контингенты для образования новых Корниловских батарей занимались у марковцев, имея свои. Причина сему – нахождение в это время их в составе 2-й дивизии, оперировавшей на Северном Кавказе, и только 2-й дивизион полковника Гегелашвили{155}принял участие в действиях на севере, уклонившись в сторону правобережной Украины. Таким образом, в движении по большой Московской дороге к сердцу России – Москве наши коренные батареи не участвовали, и только последовавшее отступление к Ростову соединило нас всех.

Во время отступательных боев в районе Харькова 6-я батарея, при прорыве фронта, погибла. Новый командир принял в районе Кущевки остатки ее, представлявшие хозяйственную часть в расстроенном состоянии. Предстояло формирование батареи вновь, и таким местом стала станица Тимашевская.

В течение всего января, февраля и марта 1920 года происходил процесс возрождения – человек за человеком, лошадь за лошадью пополняли наш некомплект. За это время удалось получить два орудия и добыть необходимое снаряжение и вооружение для личного состава. Вся эта работа требовала много настойчивости и инициативы при скудных ресурсах нашей добровольческой казны. На пополнение офицерского кадра прибыло несколько офицеров из старых Корниловских батарей; в числе их штабс-капитан Рыбаков, капитан Бородулин, капитан Гоплан. Это обстоятельство расслоило нас надвое: если коренные корниловцы считали себя носителями Корниловского духа, то вновь посвященные в это звание вполне законно считали себя хозяевами. Хотя и не было на этой почве инцидентов, но скрытое недоверие и обостренная подозрительность на первых порах существовали. Постепенно эти внутренние препоны сглаживались, и после Новороссийска они совсем прекратились, батарея зажила общей братской семьей, монолитной в своих боевых настроениях.

В самую распутицу, когда весна щедро оживляет уснувшую под покровом зимы природу частыми и обильными дождями, а дороги на Кубани превращаются в сплошные корыта с жидкой грязью, последовало наше выступление.

Движение по таким дорогам, вдобавок изрытым ухабами и глубокими выбоинами, походило на морской караван, попавший под прибой больших волн. Сплошь и рядом какое-нибудь орудие или ящик загружали в такой рытвине по ступицу, и тогда прислуга с офицерами погружались выше колена в грязь и вытаскивали застрявшую боевую повозку.

До станции Крымская движение проходило беспрепятственно, но здесь мы столкнулись с обходной колонной красной конницы. С ней, в продолжение всего дня, шел безуспешный для красных бой. К вечеру наступила тишина, использованная нами для короткого отдыха. Не выбив нас из станции днем, враг повторил свои попытки ночью, но оказался бессильным. Наступивший рассвет прекратил боевую вакханалию ночи – противник отошел, а мы свободно продолжали движение на Новороссийск.

Тоскливо и грустно на душе воочию наблюдать последний этап борьбы. Возникал вопрос уже не о победе, а о благополучном отходе к конечному пункту, он теперь становится целью последних усилий. В таком состоянии рождается безнадежность, а она ведет к потере воли, и слабеет рука, держащая оружие. Страх, как коса смерти, вырастает перед побежденным, и он готов отдаться панике. Так могло случиться с ратью, составленной из людей слабо спаянных идейно, но не с нами, не признавшими и до сих пор своего поражения, ибо нас связала воедино наша любовь к Родине, наша верность России, и мы, усталые и измотанные воины, шли туда, куда нас вела воля Вождя, – ни скопища врага, ни безотчетный страх бессильны были поколебать сердце добровольца.

Весеннее солнышко быстро осушало дороги. Движение облегчалось, наступившее дневное тепло позволяло снять шинели, легче шли ноги, и так мы достигли первого переезда через железную дорогу. Но только голова колонны вышла на переезд, как с гор, во фланг нам, красные открыли артиллерийский огонь и их части стали наступать. Выставив заслон, наша колонна продолжала свое движение. Нельзя себе представить, что могло быть с нами, если бы командир стрелявшей по колонне батареи был бы опытный артиллерист. Провидение нам послало спасение, так как профан не смог справиться с трубкой и посылал нам либо серию высоких разрывов, либо серию клевков. Колонна отделалась небольшими потерями. Среди раненых оказался капитан В. – офицер штаба дивизии. В этом эпизоде нельзя умолчать о доблестном поведении жены командира, Марии Марковны, которая по собственной инициативе, рискуя подвергнуться участи своего пациента и оторваться от своей колонны, осталась около раненного шрапнельной пулей в бок, сделала под огнем перевязку и вывезла его. Этот подвиг не был разглашен по ее просьбе и совершен ею по велению доброго и отзывчивого сердца. Такой бескорыстный пример доблести и высокой гуманности должен быть запечатлен в истории батареи.

Не форсируя движения, колонна приближалась к пригороду Новороссийска. На рейде безмолвно стояли два гиганта морской эскадры союзников – теперь безучастных зрителей российской трагедии. Больно и оскорбительно было наблюдать это безразличие со стороны тех, кому мы верили, как своим боевым друзьям, и на чью помощь мы надеялись в награду за свою верность и обильно пролитую кровь в боевых испытаниях мировой войны, нищету и ожоги Гражданской, сражаясь не только со своим внутренним врагом, но и рушителями всего культурного человечества. Вправе же мы были ждать теперь помощь. И вот в ответ на эти мысли на палубе одного из этих гигантов задвигались люди, и вдруг бортовые башни окутались черным дымом, а над нашими головами пронеслись, содрогая воздух, многопудовые бомбы и легли на дальних высотах, где предположительно находилась конница красных. Грибовидные разрывы охватили огромную площадь, и могучее эхо прокатилось по бесчисленным ущельям гор. Дух захватило, радость наполнила сердце, мысль ликовала в ожидании повторных залпов, но тщетно оказалось наше ожидание: гигант замолчал и прикрыл свои орудия чехлами. Вместо ожидаемой защиты бортовой залп скорее походил на салют победителям. К перечню причиненных обид прибавилась еще одна, а дальше они выросли в целые фолианты…

На окраине города батарея заняла позицию для прикрытия посадки. Противник активности не проявлял. Так мы дождались сумерек. Сгущающаяся тьма прикрыла завесой дали, ярче обрисовывались огни пожаров, и отчетливее доносилась трескотня взрывавшихся ружейных патронов горевшего склада. Теперь полностью представилась картина агонизирующего города. Тревожно работала мысль, стараясь разгадать загадку ближайшего будущего. Страшен был «ад», через который предстояло пройти к пристани, но за ним находилась возможность избежать неминуемую гибель и опять продолжать борьбу, и потому так настойчиво тянулись мы туда. Порой заполняла душу тревога за свою участь – не забыты ли мы? Не брошены ли на произвол судьбы? Но эти сомнения вскоре рассеял прискакавший от командира дивизиона разведчик с приказанием немедленно выступать на погрузку. Ночь нас приняла в свои объятия и помогла беспрепятственно сняться с позиции.

Безмолвные улицы свидетельствовали о страхе, обуявшем жителей. На пристани нас ожидало фатальное приказание – оставить (бросить) орудия, сняв прицельные приспособления и замки, и разлучиться с верными друзьями – конским составом, этой живой тягой, без которой мы становились мертвым арсеналом. Можно себе представить, какой страшный протест за участь своих орудий вырос в душе артиллериста, воспитанного в верности своей пушке, которую он должен был защищать подобно знамени. Теперь предлагалось их бросить, как негодную ветошь. Если не требования устава, то вековая традиция обязывала защищать свою эмблему чести не во образе Священной Хоругви, на что имели право другие рода войск, а во образе смертоносного жерла, извергающего смертельно губительного огня. Так рушилась священная заповедь старого поколения, а потому и надо глубоко осознать бурю против тех, кто ее нарушал. Для 6-й батареи этот момент был особо сугуб ввиду недавнего возрождения после гибели. В подавленном настроении и с разбитой душой подошла батарея к мостикам… Каждый чин имел право взять с собой только ручной багаж.

Все дальнейшее прошло как летаргический сон: битком набитые трюмы, сплошной ряд лежащих тел, вперемежку здоровых с больными сыпным тифом; непрерывное хождение вниз и вверх по лестницам; бесконечные ссоры: все это стадное существование оставило в душе гнетущее воспоминание какого-то прообраза ада, когда человек человеку становится волком.