Проснувшись в поту, Комаров некоторое время был в задумчивости. И тут его пронзает мысль: такой сон в оцепенении — явный знак, что все изменилось. Карлика больше нет… Вместо карлика во сне в воде купели он видел самого себя, таким, как он есть сейчас.

Что это значит? Не знак ли это, что Ликополис больше не держит его… И значит ли это, что высшая судьба, высшая справедливость отпускает его отсюда?

Наступили часы послабления после правежа, когда узники свободно передвигались по своим надобностям. Условленная встреча была назначена на блошином рынке, рядом с павильоном цирюльника. На этот раз Комарова встретил сутулый и мрачноватый Шнурок. Он повел его новой, незнакомой дорогой. И когда они убедились, что хвоста нет, уехали на лифте в отдаленный пустынный отсек, куда так же добирались остальные.

Работа с зеркалами шла у всех довольно туго. Лишь у Великана и Анархиста начали кое-как открываться глубинные родники воспоминаний. Комаров пытался понять, сколько у него времени ушло на то, чтобы подняться из бесконечного омута памяти к нынешней созерцательности. Понять это и описать в виде числа циклов оказалось невозможно.

Комаров долго отвечал на их последние расспросы, пытался втолковать, как молиться, и как он искал ответы на загадки у менгира. Он старался убедить их, что для каждого из них выход может быть свой, отличный от Комаровского. Но это покажет лишь время.

— Наверное, Нефалим мог бы объяснить нам все это. И растолковать, прав ли я…

Отверженные слушали задумчиво, не перебивали. Кажется, они осознавали, на каком трудном пути теперь стоят.

И вот наступил момент прощания.

— Что мы можем сделать для тебя, Залепушник? Может, проводить тебя по подземельям? — спросил Клистир.

— Мне ничего не нужно. Вот бы найти лом или гвоздодер, каку тебя, — ответил Комаров, обращаясь к Анархисту.

Анархист, не задумываясь, достал из рукава свое орудие.

— Удобный! — сказал он с довольным видом, поигрывая орудием на ладони. — Лом не спрячешь. А этот я заточил. Держи, возьми его с собой туда!

— Это будет наш сувенир! Наш привет Вотчиму, небесному атаману! — воскликнул Клистир.

Отверженные засмеялись.

Действительно, небольшой, в меру тяжелый гвоздодер — почти идеальное оружие с хорошо заточенным рабочим окончанием — прекрасно вписался в рукав робы.

* * *

Итак, теперь можно отправляться в путь, чтобы совершить первую в реальности и последнюю в его мечте попытку выбраться из города мук. А реальность предстала труднее и непригляднее, чем вещие сны, в которых, казалось бы, он до блеска отработал уже все детали предстоящего побега.

Путь к отсеку 61–61 оказался на этот раз непростым. В отличие от того дня, когда Комаров ездил туда на разведку, кнопка «61» в лифте испортилась и западала. Ничего подобного ни разу не было в видениях Комарова. Мысль работала лихорадочно в поисках выхода.

Пришло решение — попытаться проникнуть туда из соседнего отсека. Не с первого захода, много раз промахнувшись из-за безобразной работы лифта и даже попав под очередную пытку между ярусами, Комаров достиг отсека 61–60, как назло, многолюдного. Здесь располагалась одна из прачечных, в которых узники самостоятельно стирали свои робы, очищая их от грязи, пота, крови правежей. Продираясь сквозь толпу, Комаров нашел люк, ведущий в технические коммуникации. Он был задраен примерно так же, как в его видениях. Но здесь ему просто не дали бы им воспользоваться ни ломом, ни гвоздодером. Местные стражи тут же скрутили бы его.

Комаров не без труда добрался до отсека ниже требуемого — 60–61. В нем на люке был установлен засов с пудовым замком. Такое иногда делали в Свободном граде.

В этот момент кончились часы послабления, и узники-сомнамбулы понуро потянулись к лифтам… Комаров же шел своим маршрутом. У него оставался еще предпоследний шанс — отсек 61–62. На этот раз Комарову повезло — после пересадки лифт сразу довез его до нужного этажа. 61–62 оказался пустынным и ничем не примечательным отсеком. Каково же было удивление Комарова, когда, пройдя вглубь этого этажа, он обнаружил, что крышка люка сдвинута.

Но рядом с люком оказался ящик со слесарным инструментом. Внутри, метром ниже уровня пола, кто-то возился. Ничего подобного не просматривалось в ясновидениях Комарова — но на этот раз реальность предоставила ему редкий, хотя и сомнительный сюрприз.

Комаров огляделся по сторонам, никого поблизости не было… Тогда он подошел клюку. Слесарь услышал его шаги и высунул наружу свою низколобую небритую физиономию, но не насторожился, а, смерив взглядом Комарова, сказал ему: «Подай разводной ключ!» Комаров сделал шаг на лестницу вниз, за спиной он уже держал инструмент, но не ключ, а свой гвоздодер с заточенным раздвоенным острием на змеиной головке.

Технический служитель задрал голову, еще раз посмотрел на Комарова и, протянув руку, громко потребовал низковатым голосом: «Давай!»

Комаров сделал еще один шаг вниз и резким движением ткнул гвоздодером в шею слесаря, после чего тот размашисто качнулся и с криком провалился вниз, издавая сильный грохот.

Комаров прислушался. Сверху и снизу было пока тихо. Никаких признаков тревоги не наблюдалось. Но внутреннее чутье не уставало говорить ему об опасности погони. Тогда он, находясь уже в колодце, стал сдвигать люк на положенное ему место — чтобы усложнить возможным преследователям быстрый путь по своим пятам. Люк был тяжелый, он очень гулко, пронзительно скрежетал, разнося далеко вниз эхо, такое, как если бы в многоквартирном доме подпиливали напильником батарею отопления. После некоторых усилий люк, наконец, прочно осел.

В технических коридорах стояла тяжелая тьма, хотя кое-где на расстоянии примерно 30 метров горели слабые красные лампочки. Спустившись с лестницы, Комаров наткнулся на слесаря, который был оглушен, но дышал. На поясе слесаря висел фонарик. Эта вещь очень даже пригодится.

Комаров двинулся в том направлении, где, по его расчетам, должен был быть отсек 61–61. Иногда в проемах тоннелей вдалеке слева и справа от него мелькали тени каких-то фигур, маячили лучи фонарей. С разных концов доносились гулкие звуки. Все это могли быть другие техники или лифтеры Волчьего града. Но никто из них не смог бы разобрать, кто это там идет в отдалении по темным коридорам.

В какой-то момент ему показалось, что он заблудился, и тогда отчаяние вдруг стало наваливаться на него, и тот мужественный дух, который он с таким трудом обрел в своей молитве, оставлял его… Прислонившись к бетонной стене лбом, он закрыл глаза. Сердце учащенно билось, он чувствовал, как на лбу выступают капельки пота. Собравшись с духом, Комаров двинулся дальше, он вновь ухватился за молитву, повторяя лишь одно: имя Бога.

И вот после некоторых блужданий Комаров выбрел в техническую часть отсека 61–61. Он понял это по цифрам, которые кто-то накарябал мелом на противопожарном шкафу.

Далее события какое-то время развивались точно как в ясновидении. Комаров достаточно уверенно стал спускаться по винтовой лестнице по направлению к канализационным шахтам. Все шло как по маслу. Но уже перед входом в нужную ему шахту он оказался на освещенной площадке. Там возились несколько лифтеров и один стражник. Шла рутинная инвентаризация оборудования. Это обстоятельство никак не соответствовало плану Комарова. Невозможно было проскользнуть в шахту незамеченным. Тогда Комаров отступил назад и, найдя электрощиток, сорвал гвоздодером проволоку, которой была вместо замка перевязана заржавленная дверца. Дверца легко отворилась. Еще одно движение — и все рубильники были выключены — свет повсюду погас. Именно это и было сейчас нужно.

Комаров погасил фонарик и на ощупь вернулся на площадку. Стражник и лифтеры, чертыхаясь, натыкались друг на друга, вынужденные оставить свои занятия. У них были два своих фонарика, и они начали шарить ими по лестнице и потолку. Комаров несколько раз попадал под их лучи, и в какой-то момент стражник что-то заподозрил:

— Кто это там, у шахты? Эй, кто там, стой!.. Вы его знаете?..

Он зашаркал в сторону шахты и стал слепить Комарова фонарем. Световое пятно второго фонарика в это время блуждало в другом месте. Комаров понял, что нужно действовать решительно. Он двумя прыжками ринулся навстречу служителю, направив луч фонарика прямо в глаза противнику. Сблизившись с ним, он размахнулся гвоздодером и выбил фонарик из его рук. Фонарик покатился в канализационную шахту.

— На помощь, здесь чужой! — заорал служитель, споткнувшись от неожиданности.

Комаров выключил фонарик и вернулся к шахте. Он рискнул — и съехал по лестнице вниз, издавая при этом чересчур уж звонкий металлический звук, его колодки пересчитывали ступеньки лестницы. Но приземлился он относительно благополучно — видимо, давал себя знать земной навык горнолыжника…

— Вон он! — кричал один из лифтеров, подсвечивая фонариком в спину Комарову. Но тот уже успел подняться, несмотря на ушиб, и тут же исчез из взоров лифтеров за ближайшим перекрытием. Его путь отныне был прямым — нужно было пройти, по ощущениям, где-то около четырех тысяч метров до нужного ему выхода из канализационного яруса.

Слежка и погоня, которые до сих пор оставались, возможно, ложными страхами, на этот раз обрели плоть и кровь. Стражник, конечно же, вызовет подкрепление… Но насколько проворен он окажется, учитывая, что в техническом отсеке вокруг площадки вырублен свет, трудно сказать.

Но и Комаров по пути к выходу совершил ошибку и упустил одну важную деталь. Должно быть, сказалось волнение. Он проскочил мимо нужного ему колодца, ведущего вверх, и понял это, только миновав несколько лишних пролетов. Исправив ошибку, Комаров вернулся и пролез в нужный колодец. В отдалении, на очень большом расстоянии, он слышал тревожные звуки: какой-то суеты и покрикиваний.

Гвоздодер очень помог ему при выходе на поверхность. Дверь заклинило — и это опять же не вписывалось в, казалось бы, тщательно отрепетированные планы.

* * *

Отжав дверь, Комаров наконец-то оказался на поверхности.

Он ошеломлен. Все, казалось бы, предстает таким, как в видениях. Луговая степь, высокое утреннее небо, горы, скалы, внутри которых цель его пути. Но по сравнению с видением-ясновидением, пусть даже и очень ярким, все это совершенно упоительно. Комаров хмелеет от живого воздуха и простора, которых был так долго лишен. Свет с неба не только светит, но и ласково согревает его. Совсем как на Земле весной.

Комаров чувствует, что по-настоящему дуреет, ощущение опасности покидает его и он движется кругами по лабиринту, выложенному из камней, — так, как он делал в первом своем ясновидении…

Трудно сказать, как бы дальше развивались события, но тут из оцепенения его вывел знакомый скрипучий голос. Оказывается, старуха-мешочница в пестром платке была здесь и как будто специально поджидала его:

— Эй, малахольный, не время тебе дремать… За тобой уже идут!

Комаров как будто проснулся, он огляделся по сторонам и воззрился на старуху.

— Ты без меня сгинешь… — проворчала она. — А я-то знаю, как тебе быстро добраться туда, к старому кургану…

— Успею, — ответил Комаров с какой-то беспричинной беззаботностью.

— Упрямец, с твоими колдобами на ногах ты от них не уйдешь! Вон видишь лошадей? — с этими словами старуха заложила пальцы в рот и свистнула.

Куцая серая кобылка отозвалась на ее свист и подошла к старухе.

— Что б ты делал без меня? — проворчала она.

Комаров подошел к лошади, лошадь занервничала, явно не желая поддаваться под чужую руку.

— Ничего, ничего, — пробормотала ветошница. — Я помогу. Но… однако ж… ты дай мне что-нить… Так я тебя не отпущу!

— Опять ты за свое… — ответил Комаров. — Ты же знаешь, откуда я вышел… Нет у меня ничего, кроме этой робы… А теперь и сигарет даже нет…

— А в кармане, в кармане что? — по-сорочьи скороговоркой проворчала старуха.

Комаров недоуменно приложил руку к карману.

— Здесь… у меня… только это.

Он вынул двумя пальцами осколок зеркала и показал его старухе на раскрытой ладони…

— Ну вот видишь, а говорит, ничего у него нет… Вот ведь малахольный, откуда только такие берутся!

Она молниеносно сцапала осколок и, отойдя два шага, посмотрела на него, приподняв над головой. Отсвет от зеркальной частицы заиграл на ее морщинках…

В этот момент в глубине под горой Ликополиса раздался глухой удар.

— Пришли! — воскликнула старуха, засовывая осколок куда-то в свою холщовую кошелку, висевшую под грудью. Она ухватила лошадь за гриву и подвела ее к высокому камню.

— Забирайся!

Комаров с большим трудом сумел забраться на лошадь. При жизни он не был наездником, может быть, три-четыре раза сидел в стременах. А тут лошади не оседланные, хотя, как видно, и не дикие. Несмотря на тяжелые колодки, ушибы и усталость, ему удается зацепиться коленом и перевалиться на спину лошади.

Лошадь закружилась на месте, недовольно заржала, замотала головой. Но Комаров уже крепко вцепился в ее холку обеими руками и выровнял посадку.

— Ничего, эта кобыленка смирная… Ну давай, милая! — крикнула старуха, цокнула языком и не слишком сильно, но звонко и умело поддала кобыле под круп.

Кобылка дернула и понесла…

Подкованные узы на ногах, как ни странно, очень кстати. Действуют лучше любых шпор: достаточно слегка раздвинуть и опустить ноги на бока лошади, — и она уже покорно идет ускоренным шагом. Потягивая кулаками гриву вправо и влево как узду, Комаров направит ее к менгиру. Немного освоившись, он сильнее пришпорит свою клячу, и она пойдет рысью. Удерживаться на ней без седла нелегко, и Комаров несколько раз крикнет «тпру» и потянет гриву на себя, чтобы сбавить ход.

И скоро он обнаружит себя верхом у менгира. Сзади раздается знакомый по сновидению, но в реальности гораздо более грозный звук — это ворота города ударяются о камни. Погоня на этот раз начинается намного раньше, чем в вещих видениях. Комаров не спрыгивает, а скорее сваливается с лошади. Но ссадины не имеют сегодня значения. В подножии проклятой мрачной горы Волчьего града стражники уже мельтешат у ворот, весьма рассерженные, судя по жестам. Они издалека угрожающе машут руками, двое из них со злобой показывают Комарову знаками «крест по шее».

Гору Ликополиса на этот раз накрывает еще более ярая туча, слепяще белая, беременная грозой…

В следующий момент что-то произойдет в воздухе, станет гораздо светлее, птицы оживятся и звонко защебечут в горах и в лугах… Повернувшись к пилону, Комаров увидит, как из-за гор поднимается солнце — очень большое, значительно больше, чем он привык видеть в земной жизни. Еще несколько мгновений — и уже свет утреннего солнца окрасит степь живыми и ласковыми золотыми красками. Теплое золото коснется и менгира, и верхней части пилона. Наяву они точно такие же, как в видениях. Точно такой, как в его вещем сне, и символ отверстого вверх треугольника — который ранее, до своего вещего сна, ни на Земле, ни в городе мучений Комаров не видел.