Когда началась Великая мировая война и Верховным главнокомандующим Русской армии и флота был назначен Великий Князь Николай Николаевич, то для Ставки его по этой высокой должности была предоставлена узловая железнодорожная станция Барановичи, находившаяся в нескольких сотнях верст от боевой линии всего русского фронта, имевшего общую линию протяжения (от моря и до моря) около 1200 верст. После отхода наших армий в 1915 году назад Ставка Верховного главнокомандующего была отодвинута в Могилев и находилась примерно в таком же удалении от фронта, как и во время нахождения своего в Барановичах. Даже тогда, когда Верховное командование принял на себя Государь Император, Ставка Его Императорского Величества сохранила свое местопребывание в Могилеве. В то время это было совершенно естественно, несмотря на то что длительные отъезды Государя из столицы Империи – Петрограда приносили некоторый ущерб общему равновесию и взаимодействию отдельных частей величайшей государственной машины управления такой обширной страной, как Россия. Может быть, если бы Император Николай II не покидал своей столицы и оставил Верховное Командование в других руках, не случилось бы революции в таком, по крайней мере, всесокрушающем масштабе, но, во всяком случае, когда Он принял решение возглавить на войне армию и флот, Он не соединил, однако, столицы со Ставкою Верховного главнокомандующего в одном и том же географическом пункте.
Эту справку приходится приводить для того, чтобы сразу наглядно на нашем же собственном примере в Великую мировую войну показать, насколько та же задача адмиралом А. В. Колчаком как Верховным главнокомандующим была разрешена не в соответствии с обстановкой в период Гражданской войны на Восточном (Сибирском) фронте. Прежде всего, надо подчеркнуть то обстоятельство, что в течение всего периода времени, несмотря на постоянное передвижение линии фронта то к западу, то на восток, Ставка (штаб) Верховного главнокомандующего адмирала Колчака неизменно продолжала оставаться в городе Омске. Оставалась она там даже тогда, когда фронт противника был на… другом берегу Иртыша, на котором лежит и город Омск, то есть на расстоянии всего нескольких верст. В Омске находилась Ставка и тогда, когда фронт удален был от нее на 1500 верст, то есть находился на Волге, по линии городов Казань – Симбирск – Сызрань— Саратов. В этот период максимального удаления фронта на запад последний имел общую линию протяженности не больше 500–600 верст. Стало быть, Ставка Верховного главнокомандующего была удалена от фронта на расстояние в три раза большее, чем было протяжение самого боевого фронта. При сравнении этого положения с положением, которое было во время Великой войны, получается разница не в пользу положения омской Ставки.
Трудно было, конечно, находясь на таком расстоянии от линии боевых действий, управлять ходом последних и регулировать успешное развитие главнейших военных операций против большевиков, которые свою Ставку для Восточного фронта, конечно, не держали в это время в Москве, а располагали ее в различных городах приволжской прифронтовой полосы.
Совмещая Ставку Верховного главнокомандующего с остальными учреждениями правительства и со своей личной резиденцией в Омске, адмирал Колчак сам поставил себя в полную зависимость от тех трений и путаницы, который проистекали оттого, что слишком близко соприкасались между собою те учреждения, которые не имели прямого отношения к действующей на фронте армии. В частности, Ставка (штаб) Верховного главнокомандующего, находясь среди других учреждений Омска и перепутавшись в непосредственных с ними общениях, настолько увлеклась и вытянулась в местные омские общественно-политические и иные прочие настроения, что незаметно для себя утратила способность твердого руководства операциями на фронте. Ближайшим следствием такого ненормального положения явился выход из повиновения некоторых командующих армиями, входящих в состав Восточного фронта (Гайда и генерал Пепеляев).
Если бы адмирал А.В. Колчак сохранил в своих руках только пост Верховного Главы нарождавшейся и восстанавливающейся государственности, а должность главнокомандующего с самого начала передал бы, как это он и сделал, но только в конце 1919 года, другому лицу (генералам Дитерихсу, Сахарову и Каппелю), то дело национального движения в Сибири от этого только выиграло бы. Принимая во внимание вышеизложенные соображения и расчеты, следовало бы штаб Верховного главнокомандующего Восточным фронтом (главковосток) располагать не в Омске, а в одном из более выдвинутых в западном направлении пунктов. Наивыгоднее всего в этом случае было бы использовать важнейшие железнодорожные узлы Приуральского района Екатеринбург или Челябинск. Эти два пункта между собою связаны поперечной железнодорожной линией, что в отличной форме способствовало бы связи по фронту между двумя главнейшими оперативными направлениями.
Пока во главе штаба Верховного главнокомандующего стоял генерал Д.А. Лебедев, человек весьма молодой и малоопытный в ведении массовых операций на фронте, штаб никак не мог оторваться от Омска. Будучи по натуре своей и по предыдущей «контрреволюционной» деятельности больше политиком, чем военным стратегом, Д.А. Лебедев не мыслил свою работу вне связи с политическими настроения-
ми Омска, который после возглавления движения адмиралом А. В. Колчаком приобрел особое в этом отношении значение. Только лишь тогда, когда вместо генерала Лебедева на должность начальника штаба Верховного главнокомандующего был назначен генерал М.К. Дитерихс, который одновременно с сим был наименован и главнокомандующим Восточным фронтом, и омская военная Ставка (штаб Верховного главнокомандующего) перестала играть прежнюю свою роль, образованный генералом Дитерихсом штаб главковостока выдвинулся к западу и приблизился к фронту. К сожалению, эта мера проведена была крайне поздно и существенного влияния на изменение в благоприятную для Белого движения сторону военно-политической обстановки не оказала.
Генерал М.К. Дитерихс понял всем своим нутром, что надо спасать, прежде всего, положение фронта, который в угоду омской политике и интригам оказался на положении пасынка и о котором меньше думали там, чем о вопросах внутренней борьбы, разгоравшейся в то время в различных канцеляриях столицы Верховного Правителя. Правильно решив первую часть этой задачи и быстро покинув Омск, генерал М.К. Дитерихс допустил, однако, при этом непростительную для него, как старого офицера Генерального штаба, ошибку. Взяв с собою в качестве начальника штаба Восточного фронта также малоопытного, явно бесталанного и известного в то время интригана и пьяницу, полковника Д.Н. Сальникова{95}, генерал М.К. Дитерихс бросил на произвол судьбы весь вопрос тыла и управления им.
Сильно распухшая к этому времени по своему личному составу и по сформированным различным управлениям, Ставка Верховного главнокомандующего, оставшись без начальника штаба, обратилась в громоздкое и совершенно мертвое тело, которое не только ничем не управляло, но, наоборот, сразу все затормозило и запутало в тылу быстро отступающих и наполовину деморализованных сибирских армий…
Сменивший генерала Дитерихса перед самым падением Омска генерал К.В. Сахаров, несмотря на самую отчаянную и завидную энергию, которую он проявлял всегда и во всем, фактически не успел, конечно, выравнять совершенно разрушенного, таким образом, высшего военного управления на фронте армий Верховного Правителя адмирала А.В. Колчака. Страшная катастрофа эта наложила свой смертельный отпечаток и на весь последующий ход военных действий в Сибири, вследствие которых Сибирский фронт окончательно утратил боеспособность и мог только безудержно и бесконечно отступать до… Байкальского озера. Страшно сказать, но на протяжении 2000 с лишним верст эти армии не смогли дать ни одного мало-мальски серьезного сражения и не могли задержать немногочисленного противника ни на один лишний день!
Вот к каким печальным выводам приходится приходить, прежде чем коснуться внутренней стороны деятельности высших органов военного управления в Омске в тот период, когда там должна была укрепляться идея решительной борьбы с воинствующим большевизмом и когда была поставлена такая высокая идея, как освобождение Москвы от власти Третьего интернационала.
Однако вернемся снова к внутренней жизни Омска и посмотрим, что же там творилось в это ответственное историческое время. В момент прибытия автора сих воспоминаний в Омск наличное число офицеров Генерального штаба, находившихся в распоряжении правительства адмирала А.В. Колчака, было сравнительно невелико. Главная масса их, которая была в действующей армии, попала преимущественно на Деникинский фронт. В сибирских частях и штабах по тому времени вообще состояло самое ограниченное число чинов Генерального штаба, большинство из которых находилось еще в Европейской России, куда они были переведены на службу или ушли с войсковыми частями по обстоятельствам военного времени.
С открытием Волжско-Сибирского антибольшевистского фронта, то есть с момента восстания чехословацких эшелонов и с началом действий русских добровольческих отрядов на Волге и в Сибири, по эту сторону фронта оказалось лишь несколько офицеров Генерального штаба из числа тех, кто случайно в это время был на Волге, как, например, генерал В.О. Каппель и его ближайшие сотрудники, или находился в составе чехословацких частей, как, например, генерал М.К. Дитерихс и др.
С течением времени прибывали в Сибирь отдельными небольшими группами некоторые офицеры Генерального штаба из армии генерала Деникина, как, например, генералы Д.А. Лебедев, Нагаев{96}, Карцов{97} и др. Прибывали и из глубокого тыла из Харбина, как, например, генералы Н.А. Степанов, Марковский, П.Г. Бурлин, Н.В. Лебедев{98}, Дашкевич-Горбатский{99} и др. Были потом в Сибири, в пред-агонийный период существования там белой власти и весьма далекие пришельцы из Парижа… генералы Н.Н. Головин{100} и Занкевич{101}, полковники Котович, Ракитин, Григорьев и Базаревский{102}. Прорывались и одиночным порядком сюда, как, например, автор настоящих воспоминаний, полковник Церетели{103} и др. И наконец, как бы составляя главный кадр будущего сибирского Генерального штаба, прибыл после мытарствований в разных положениях в полном составе в Сибирь кадр профессоров, преподавателей и слушателей Императорской военной академии (Генерального штаба) во главе с начальником ее генералом А.И. Андогским.
Казалось, что из состава чинов последней могло быть составлено главное ядро Генерального штаба адмирала А.В. Колчака как Верховного Правителя и как Верховного главнокомандующего. В составе учебного и административного персонала военной академии было достаточное число старших и опытнейших офицеров Генерального штаба, из которых можно было смело сорганизовать полный штаб главнейших высших военных учреждений, таких, как штаб Верховного главнокомандующего, штабы армий, главный штаб и штабы тыловых военных округов.
По своему непререкаемому авторитету и имея в своем непосредственном распоряжении несколько десятков офицеров – слушателей академии, которые проходили, как говорится на походе, «школу колонновожатых», эти опытные в большинстве генералы Генерального штаба могли бы в короткий срок взять, по крайней мере на первое время, в свои руки бразды правления во всей военной организации в Сибири и на Волге.
По странному, однако, «предубеждению» к этому вопросу со стороны некоторых ответственных по своему влиянию в окружении адмирала Колчака лиц вся академия все же оказалась не у дел. В таком печальном и угнетаемом состоянии ее держали на протяжении всей сибирской эпопеи. Почему-то признано было необходимым «продолжать обучение» слушателей академии для подготовки их к занятию будущих должностей Генерального штаба. Больше всего почему-то неистовствовал в этом вопросе начальник главного штаба генерал Марковский, поддержку в котором он видел при этом от военного министра адмирала Колчака – генерала Н.А. Степанова. Они, оба два, вершители омского военного Олимпа, почему-то предали остракизму и позорному бичеванию всех чинов Императорской военной академии, несмотря на то что в составе ее были весьма почтенные профессора, в свое время обучавшие того же Марковского и Степанова.
История возникновения малопонятной травли против всего состава военной академии относилась отчасти на счет самого начальника академии генерала А.И. Андогского, которому не могли никак простить его участия в переговорах с немцами при заключении большевиками мира в Брест-Литовске, отчасти потому, что на пути проникновения в Сибирь, прежде чем попасть в армию адмирала А.В. Колчака, академия сохраняла свое полулояльное к большевикам отношение.
Странное творилось в этом направлении в Омске вообще, вот взять хотя бы вопрос с этой академией. Если уже она, и особенно ее начальник, признаны были «неблагонадежными» в политическом отношении, то не следовало ли просто раскассировать ее полностью и виновных привлечь к законной, по тому времени, ответственности. Однако в те времена и генерал Степанов, и его ближайший помощник Марковский предпочитали предавать людей моральному распятию, то есть привлекать их на ту или иную службу, но в то же время держать их под тяжестью интриг и бесконечных, совершенно ни на чем не обоснованных обвинений в… большевизме. В больном мозгу Марковского это, может быть, было и естественно, но лица, на которых он в данном случае, пользуясь своим высоким служебным положением, возводил эти «обвинения», испытывали невероятные нравственные мучения. Только чувство долга перед распинаемой большевиками родиной заставляло скрепя сердце переносить эти трения и обиды, исполнять прямые обязанности по службе в обстановке, которую создал в этом отношении в Омске маниакальный начальник главного штаба адмирала А.В. Колчака.
В глубоком тылу, в университетском городе Томске, было назначено место официального расположения военной академии, но, по существу, это было местом ссылки русских военных профессоров, связи с которыми чванный омский военный олимп поддерживать совершенно не желал. На короткое время, когда влияние Степанова и Марковского было ослаблено, из состава академии привлекались для несения старших штабных должностей генералы Андогский, Рябиков и другие, но потом, когда запахло развалом позиций адмирала А. В. Колчака и в воздухе повисла неизбежная эвакуация, они снова возвратились в академию и откатились с нею в Харбин и во Владивосток. Итак, наша военная «альма-матер» оказалась не в милости Белого движения в Сибири и активного в нем участия не приняла. Главенствующие роли в высших военных учреждениях Омска возложили на себя в военном министерстве и в главном штабе старые «зубры» Степанов и Марковский, а в штабе Верховного главнокомандующего – «политический молодняк» во главе с покойным ныне генералом Д.А. Лебедевым.
Между этими двумя доминирующими в Омске военными группами сразу выросла мертвая стена взаимного непонимания и завязалась борьба, которая с течением времени приняла такие размеры, что в конце концов адмирал А. В. Колчак вынужден был главный штаб расформировать, а его начальника генерала Марковского, под предлогом другого назначения, из Омска убрать. К сожалению, реформа эта была продиктована не столько велениями насущной к тому необходимое-ти, сколько чувством затаенной борьбы и ничем не оправдываемого соревнования между двумя высшими органами военного управления, район и сферы деятельности которых должны были не исключать, а дополнять друг друга.
Автор настоящих воспоминаний прибыл в Омск в период, когда главный штаб существовал только по названию, ибо к прямой организации его генерал Марковский как следует приступить еще не успел, но зато он уже в достаточной мере напортил свои личные отношения с «молодой Ставкой», авторитета которой он явно признавать ни над собой, ни вообще не хотел. «Рогатые» отношения между штабами Марковского и Лебедева были очевидными сразу для всех. Приходится только удивляться, как этого долго не замечал сам адмирал А. В. Колчак.
В лице вновь прибывшего полковника Генерального штаба Г.И. Клер-же генерал Марковский усмотрел, как об этом он сам выразился при первом служебном представлении, необходимого для себя помощника, который по предыдущей своей практике хорошо был знаком с организацией высших военных учреждений. Принимая должность помощника генерала Марковского в главном штабе, автор настоящих воспоминаний должен был наладить, прежде всего, службу Генерального штаба, на которой лежали главнейшие задачи по обслуживанию действующей армии во всех отношениях, а также и по организации военных округов, находящихся вне театра военных действий и подчиненных военному министерству.
Естественно, что в столь ответственной работе требовалась полная согласованность и солидарность работы со штабом Верховного главнокомандующего, от которого поступали требования, вызывающиеся обстановкой на фронте. В его же распоряжении должны были быть поданы соответствующие пополнения как живой силой, так и всеми видами материального снабжения.
Хотя находившаяся в том же городе Ставка несколько стесняла свободу распоряжения всеми необходимыми средствами военного ведомства, тем не менее, это вполне было бы терпимо, существуй между двумя высокими военными учреждениями вполне нормальные и взаимно доброжелательные отношения.
Пользуясь личными приятельскими отношениями со старшими чинами штаба Верховного главнокомандующего, которые были сверстниками и младшими даже сослуживцами автора настоящих воспоминаний, последний, несмотря на существовавшие трения между генералами Марковским и Лебедевым, решил действовать в полном контакте с ними, добиваясь одновременно и того, чтобы существующее «разногласие» было постепенно ликвидировано. Учитывая некоторую нервность и невоздержанность самого Марковского, приходилось проявлять максимум такта и внимания ко всякого рода вопросам и положениям, чтобы при разрешении их не задеть «самолюбия» лиц, пользующихся одинаковыми служебными правами и положением и друг другу не подчиненных…
«Блажен, кто верует»… Омская печальная практика показала, что подобная вера была напрасна… Олимп главного штаба, хотя первое время и смотрел как будто сквозь пальцы на налаживавшийся «альянс» между помощником начальника главного штаба со штабом Верховного главнокомандующего, тем не менее, однако, в тайниках своей души этого именно «альянса» он явно не одобрял. По нормальным понятиям это называлось бы работа согласованная, а по понятиям генерала Марковского классифицировалось проще… «снюхались».
И вот за это своеобразное «снюхивание» между двумя высокими военными омскими учреждениями автору настоящих воспоминаний пришлось испить чашу горьких испытаний и перенести массу незаслуженных обид и унижений. На виду у серьезнейшего и жестокого противника, в то время как дорога была каждая минута полезной работы на укрепление антибольшевистского фронта, такое уродливое положение было не только нетерпимо, но было и просто преступно.
В течение января и февраля месяцев 1919 года работа в главном штабе, который в это же самое время сам и организовывался, протекала весьма интенсивно и с полным напряжением. Создались отделы Генерального штаба, главное направление деятельности которых было сосредоточено в руках пишущего эти строки. Так как жизнь выдвигала живые вопросы, на которые приходилось реагировать немедленно и непосредственно, то создававшийся кипучий характер самой деятельности службы Генерального штаба привлекал к себе общее внимание и расположение. В свою очередь, это способствовало выдвижению на первый план тех лиц, которые принимали в этой работе то или иное, а тем более видное, участие.
Как на грех, именно этот успешный темп развития работы в главном штабе, столь удачно согласовываемый со штабом Верховного главнокомандующего и с военным совещанием, которое отпускало кредиты, привел автора настоящих воспоминаний еще к большим служебным неприятностям и осложнениям с генералом Марковским. Под влиянием «шептунов» он вообразил, что под его репутацию, как начальника главного штаба, идет «подкоп» со стороны его же помощника, который якобы только «спит и видит», как бы своей выделяющейся из общего фона работоспособностью и распорядительностью невыгодно оттенить «ограниченную деловую способность своего прямого начальника». Чем больше налегал помощник начальника главного штаба на работу, тем больше ревновал его к этой работе начальник этого штаба. Получилась невероятнейшая какофония отношений и понятий.
Стремясь проявить свою деятельность, генерал Марковский временами пробовал перекладывать на свои плечи главнейшие вопросы штаба, а иногда даже и мелочи, которые мог бы сделать любой писарь, как, например, вскрытие несекретной почты, но, повозившись некоторое время и видя, что дело от этого только запутывается, снова возвращал дела в руки своего помощника. «Шептуны» же не дремали и сильно настраивали больное самолюбие слабого в своих организационных способностях и нерешительного в принятии решений генерала Марковского. Услужливо, а иногда и по прямому приказу самого генерала Марковского заработала против автора настоящих воспоминаний и… контрразведка главного штаба, которая была сначала подчинена помощнику начальника главного штаба, но когда Марковскому нужно было использовать ее против своего же помощника по службе, то он переподчинил ее непосредственно себе.
Был применен уже испытанный прием «обвинения в большевизме». По линии контрразведки был дан приказ «добыть» какой-либо компрометирующий автора настоящих воспоминаний материал. И надо отдать должное энергии контрразведчиков, которых в этом направлении долго учить не приходится, «материал» был добыт, но так как он ничего компрометирующего собою не представлял, то его сдобрили всевозможными пошлыми выдумками и в таком виде представили генералу Марковскому, а он в свою очередь при особой «кон-фиденции» преподнес его военному министру генералу Н.А. Степанову. Очевидно, тот тоже не преминул этим «материалом» запорошить и без того задерганные мозги и нервы адмирала А.В. Колчака. Словом, эта мерзкая игра в «подозрении по большевизму», широко культивировавшаяся такими ограниченными бездарностями, как Марковский, принесла свои печальные всходы.
Ударяя по своему прямому помощнику по службе таким пакостным и грязненьким приемом, начальник главного штаба сам разрушал ту работу в штабе, за которую он же и должен был бы быть ответственным. И главный штаб, и штаб Верховного главнокомандующего, каждый в отдельности, имел свою контрразведку. Во главе первой стоял дряхлый жандармский генерал Бабушкин{104}, а во главе второй – жандармский полковник Злобин. Между собой эти две разведки то воевали, то ладили. Зависело это от того, как жило между собою высшее начальство, стоявшее над этими двумя секретными аппаратами штабной службы. В данном случае так как между Марковским и генералом Лебедевым были явные нелады, то и эти две разведки находились в «полувраждебных отношениях»… В таком случае если одна «добывала» какие-либо сведения, то другая обязательно должна была разоблачать первую.
Так было и в период ожесточенной борьбы между двумя высокими омскими штабами. Когда бабушкинская контрразведка «ублажала» требование Марковского и доставляла ему всякие небылицы про тегеранский и пермский период «большевичания полковника Клер-же», то злобинская сейчас же об этом самом «ублажении аппетитов Марковского» доносила в штаб Верховного главнокомандующего на имя генерала Д.А. Лебедева и его ближайшего помощника генерал-квартирмейстера полковника Церетели. Последний в штабе Верховного находился на таком же служебном положении, как и полковник Клерже в главном штабе, а так как между ними существовали, кроме того, личные приятельские отношения, ибо они оба были сверстниками по службе в Генеральном штабе и в одно и то же время вместе окончили военную академию, то все то, что Злобин доносил, полковник Церетели немедленно для сведения сообщал также в порядке строгой конфиденции полковнику Клерже.
Продолжая соблюдать полную служебную корректность в отношении генерала Марковского, который уже подумывал о вызове из Харбина нового себе помощника в лице молодого и малоопытного по службе в высших штабах полковника К.К. Акинтиевского{105}, автор настоящих воспоминаний настаивал перед полковником Церетели, в ведении которого находились все офицеры Генерального штаба, состоящие в штабах и частях действующей армии и не были подчинены ни военному министерству, ни главному штабу, о том, чтобы его перевели на учет штаба Верховного главнокомандующего. Этим путем предполагалось выйти, наконец, из того тупика ненормальностей, которые создались в тягостной атмосфере главного штаба.
К сожалению, ни полковник Церетели, ни генерал Лебедев не разделяли и этого вполне естественного желания полковника Клерже и продолжали настаивать на том, чтобы он оставался на своем прежнем тяжелом посту и способствовал бы дальнейшему развитию вопросов действующей армии в той мере, в которой они зависели от главного штаба и военного министерства. Кроме того, генерал Д.А. Лебедев в утешение говорил о том, что Верховный Правитель уже решил расформировать все военное управление и слить в одно целое и Ставку, и главный штаб.
Приходилось подчиняться создавшемуся положению и скрепя сердце ждать или улучшения отношений между штабами, или их полной новой реорганизации. Однако последующая практика показала, что излишняя настойчивость чинов штаба Верховного главнокомандующего хотя и привела, в конце концов, к слиянию указанных двух штабов (чего делать, собственно говоря, вовсе не следовало бы), тем не менее, она поставила автора настоящих воспоминаний лицом к лицу с окончательно рассвирепевшим и потерявшим всякое самообладание генералом Марковским и привела его к резкому служебному с ним столкновению…
Молодая Ставка пошла, как говорится, «ва-банк» и решила сокрушить «ретроградный» главный штаб. Очевидно, состоялись какие-то важные доклады Верховному Правителю адмиралу А.В. Колчаку, в результате которых последним был дан генералу Д.А. Лебедеву приказ о назначении его военным министром (с сохранением должности начальника штаба Верховного главнокомандующего). Ему же было поручено главный штаб расформировать и чинов последнего влить в части и управления по новому распределению. Этот неожиданный поворот обстановки застал генералов Степанова и Марковского почти врасплох. Попытавшись сначала восстановить покачнувшееся их высокое положение и потерпев в этом направлении полную неудачу, они решили, пользуясь тем, что письменного приказа Верховного Правителя еще не последовало, всячески на этом играть и проведение новой реформы штабов в жизнь тормозить, попросту говоря, саботировать. Ставка же вошла в свои новые права и начала отдавать свои новые реорганизационные приказы, которые должны были распространяться и на весь состав чинов прежнего главного штаба.
Техническую сторону проведения реформы слияния двух штабов генерал Д.А. Лебедев, как уже совмещающий две высшие должности, поручил своему помощнику по должности начальника штаба Верховного главнокомандующего и военного министра Генерального штаба генерал-майору П.Г. Бурлину. Этот последний, собрав в помещении Ставки, располагавшейся по-прежнему в здании управления Омской железной дороги, всех старших чинов Ставки и главного штаба, объявил им новое распределение должностей в штабе Верховного главнокомандующего, к которому отныне переходили все функции и дела бывшего главного штаба. Присутствовал на этом собрании и пишущий настоящие строки, как предназначенный для нового назначения в объединенный высший военный аппарат Верховного Правителя и Верховного главнокомандующего адмирала А.В. Колчака.
Согласно новому распределению должностей автор настоящих воспоминаний назначен был на должность 3-го генерал-квартирмейстера, в сферу деятельности которого отходили некоторые функции прежнего главного штаба, главным образом вновь созданное осведомительное управление. 1-м генерал-квартирмейстером, ведающим оперативной частью, остался состоявший в той же должности в прежней Ставке полковник Церетели, 2-м генерал-квартирмейстером, ведающим разведывательной и военно-дипломатической частью, был назначен профессор военной академии симпатичнейший генерал П.Ф. Рябиков, дежурным генералом, состоявшим в той же должности в прежней Ставке, – полковник Леонов и начальником военных сообщений – преподаватель военной академии полковник Сапрунович.
Изложив некоторые инструктивные указания, генерал П.Г. Бур-лин, обращаясь к автору настоящих воспоминаний, заявил, что для 3-го генерал-квартирмейстерства отводится бывшее помещение главного штаба, располагавшегося до этого времени в здании бывшего Омского реального училища. Тогда в ответ на это генералу Бурлину было заявлено, что, пока в помещении реального училища является хозяином генерал Марковский, начало работы нового генерал-квартирмейстерства в нем не представляется удобным и, при неожиданно создавшемся новом положении, следовало бы избавить автора настоящих воспоминаний от необходимости вступать с генералом Марковским в какие-либо личные по этому поводу переговоры или формальности.
Генерал П.Г. Бурлин при всех присутствующих громогласно заявил, что о состоявшемся приказе Верховного Правителя генерал Д.А. Лебедев лично уже поставил в известность как бывшего военного министра генерала Н.А. Степанова, так и бывшего начальника также бывшего уже главного штаба генерала Марковского. Поэтому нет никаких препятствий к открытию работ нового учреждения Ставки в помещении реального училища.
Когда на основании распоряжения Верховного Правителя пришлось обратиться к новым занятиям и в силу этого явиться в помещение бывшего главного штаба, то генерал Марковский счел себя почему-то этим фактом кровно обиженным и решил деловой работе в новой должности пишущему эти строки воспрепятствовать. Не подействовали на этого странного упрямца и личные разговоры генералов Лебедева и Бурлина. Он настаивал на своем и вознамерился доказать, что он – и никто иной – хозяин в помещении реального училища. Это самодурство и каприз до некоторой степени еще были бы, пожалуй, объяснимы, если бы имели место в каком-либо провинциальном глухом захолустье, где мелкомещанское самолюбие какого-либо почтового почтмейстера «требовало бы» в глазах какой-либо Пульхерии Ивановны показать: как велика власть этого самого почтмейстера. Но, к стыду нашему, надо сознаться, эта беспримерная мещанская манера проявления своего уязвленного самолюбия была совершенно неуместна в условиях серьезной омской действительности. Мало того что Марковский вообще ничего полезного за четырехмесячное управление главным штабом не сделал, но он пытался даже вредить и той работе, которая была предопределена потом и без его участия.
Надо отметить при этом, что он не постеснялся чуть ли не с первого же месяца совместной с полковником Клерже службы добиться у того же военного министра генерала Н.А. Степанова согласия на организацию особой расследовательной комиссии, которой было поручено производство дел во всех тех случаях, когда кто-либо «подозревался в большевизме». Одним из «видных дел» этой комиссии было, конечно, и дело о… помощнике начальника главного штаба. Каково?!!!
Это только большевики могли додуматься до такой иезуитской системы, по которой, с одной стороны, лицо как бы облекалось неограниченным служебным доверием на высоком официальном посту, а с другой стороны, против этого же самого лица возводилось полуофициальным порядком обвинение в причастности его к контрреволюции. Это лицо не могло ни оправдаться от подозрений, так как не от него самого оправдание это зависело, ни отказаться от несения официальной должности до выяснения обстоятельств расследования, так как служба была обязательна и отказ от нее грозил еще большим обвинением в предумышленном саботаже.
Словом, бедному Омску в этом направлении глубоко «посчастливилось»: во главе центрального военного учреждения оказалось такое лицо, которому лучше было бы на это же самое время отсидеться где-либо в желтом доме. Генерал Марковский ведь был один из старших офицеров Генерального штаба, и это время в Сибири и, казалось бы, кому же, как не ему, надлежало бы и дать наиболее яркий пример образцовой работы и служебного такта остальным, более молодым его сослуживцам по тому же штабу! Слишком молод был генерал Лебедев и все его подчиненные в Ставке, и тем легче было бы генералу Марковскому приобрести среди них вполне доступный для него в то время авторитет и даже влияние на ход важнейших дел и решений в этой самой Ставке.
Немножко вдумчивости и общего доброжелательства, и, наверное, работа в высших штабах Омска протекала бы совершенно гладко и дружно, а это, в свою очередь, не привело бы фронт к такому тяжелому внутреннему и внешнему потрясению, которого он в конце концов и не выдержал. С этой точки зрения справедливый будущий историк Белого движения в Сибири не один раз, вероятно, задумается над той глубочайшей драмой, которая раскрывается настоящими строками и печальным повествованием. В борьбе с большевиками нам всем было очень тяжело; но явления, подобные только что обрисованным и которые никогда не должны быть забытыми, еще больше усложнили наше положение и облегчили большевикам достижение над нами незаслуженной ими победы.
Возвращаясь снова к факту личного, вернее, служебного столкновения с генералом-самодуром Марковским в стенах бывшего главного штаба, автору настоящих воспоминаний не хотелось, чтобы у читателя сложилось впечатление о якобы подчеркнуто субъективном освещении обстоятельств того важного исторического момента. Однако избежать этого нельзя, ибо картина драмы омского Верховного Правителя будет тогда не полна и многие обстоятельства через это не будут достаточно ясны. А на них-то и следует упереть главнейшее внимание, чтобы понять основные причины проигрыша нами вооруженной борьбы с большевиками.
Автор настоящих воспоминаний весьма далек от мысли «обвинять ради обвинения» и больше всего боится впасть в критику других ради каких-либо причин или стремлений личного самооправдания. В этом нет никакой нужды ни для самого автора, который ни от какой ответственности за это время совершенно себя не освобождает, ни для истории, которая будет разбираться в этом же вопросе и по другим источникам и материалам. Однако принцип – кому много дано, с того много и спросится – требует того, чтобы разлагающий характер работы наиболее ответственных лиц не остался бы не заклейменным.
Конечно, нельзя утверждать, что разлагатели отмеченного выше порядка являлись бы сознательными пособниками большевиков. В этом случае не приходится становиться на путь обычных обвинений стиля Марковского, но, однако, нельзя не подчеркнуть еще раз того обстоятельства, что последнего рода «система» приносила большевикам гораздо большую пользу, чем вся их пресловутая пропаганда и Чрезвычайные комиссии. За свою работу в Омске генерал Марковский смело мог бы потребовать себе высокой награды непосредственно из… Москвы. И эту награду он должен был бы получить. Благодаря своей пустой фанаберии и дутому чванству он сделал невольно в пользу большевиков больше того, чем смогли сделать бы сотни весьма дорого оплачиваемых ими патентованных агентов-провокаторов. Хотя и сильно сказано этими словами, но тем не менее это есть самый натуральнейший факт. И факт весьма тягостного и печального по своим последствиям значения.
Как превратно в то время понимали люди типа Марковского условия борьбы с большевиками, можно наглядно показать на примере следующего случая: когда автор настоящих воспоминаний прибыл из Перми в Омск, в самом ближайшем времени сделал в закрытом собрании старших чинов штаба Верховного главнокомандующего, особенно для офицеров Генерального штаба, сообщение на тему о системе большевистской борьбы против белого фронта на основании личных наблюдений в тылу противника в течение шести месяцев (с июля по декабрь 1918 года) и воспроизвел из этого ряд совершенно реальных для пользы дела выводов, то в результате получилось «не дело, только мука».
Оказывается, что заключение автора настоящих воспоминаний о том, что Красная армия из разрозненных отдельных рабочих отрядов и банд начинает принимать вид организуемой на европейских началах (по немецкой системе) вооруженной силы, число бойцов которой в ближайшие месяцы большевики предполагают довести до одного миллиона, что страной и армией начинает править суровыми методами строго организуемая, в порядке большем, чем обычная воинская дисциплина, коммунистическая партия, что белым надо поспешить привести свои вооруженные силы в наибоеспособнейшее состояние и что Генеральному штабу следовало бы взять на себя инициативу ведения всей борьбы в полном ее объеме по принципам, принятым у большевиков, то есть из всего наличного состава офицеров Генерального штаба в Сибири составить твердо правящую политическую касту (партию), привело некоторых узколобых вершителей омской политики к выводу, что полковник Клерже «ведет пропаганду в пользу большевиков, восхваляет их порядки и пытается привить Белому движению коммунистическую систему и программу».
Эти жалкие критики, обладающие болезнью, которая в простонародье называется «куриной слепотой», к крайнему удивлению, имели в Омске большее влияние, чем это допускал здравый смысл. Конечно, приспешники Марковского и контрразведка главного штаба не замедлили приобщить и этот «материал» к синодику обвинений полковника Клерже «по подозрению в большевизме». Ретрограды типа Марковского и Степанова считали, что борьба с большевиками может вестись не иначе как по образцам «высочайше утвержденным» и что всякая приспособляемость к методам борьбы, выдвинутым сильнейшим и опаснейшим врагом – большевиками, должна быть почитаема тем же большевизмом. Не только пророком, но и простым объективным наблюдателем трудно было быть в этой обстановке, ибо ни к каким рамкам «высочайше утвержденных» образцов жизнь того времени подлаживаться не хотела. Но г. г. Степановы и Марковские тащили эту жизнь за уши и думали, что они ведут «успешную борьбу» с большевиками.
Вспоминается еще один яркий пример такого же рода, когда перешедший на сторону Сибирской армии командир большевистского полка, бывший полковник Котомин, сделал в публичном месте Омска аналогичного характера доклад, то его просто обозвали провокатором, предали полному остракизму, загноили в «подозрении на большевизм» и довели до скоротечной болезни и преждевременной могилы. Вот за что нужно было бы выдать Марковскому и его приспешникам в Омске орден Красного Знамени, и притом самой высшей степени.
Итак, решив сорвать всю злобу на молодую Ставку Верховного главнокомандующего, которая, можно сказать, «расседлала» генерала Марковского в разгар его самодурской деятельности, последний наметил себе какой-то малопонятный для постороннего наблюдателя план дискредитации последних ее распоряжений. Ввиду того что эта самая Ставка выдвинула на новую высокую должность его же ближайшего помощника по главному штабу, шипящая злоба Марковского автоматически перенеслась и на автора настоящих воспоминаний. В воздухе чувствовалась полная напряженность неприязненных отношений, при наличии которых можно было ежеминутно ожидать всяких недоразумений и даже скандалов. Короче говоря, на почве нежелания Марковского допустить начала работы 3-го генерал-квар-тирмейстерства в здании бывшего Омского реального училища произошел открытый конфликт между автором сих воспоминаний и его бывшим начальником по главному штабу.
Генерал Марковский в самой дерзкой и оскорбительной форме потребовал, чтобы новое учреждение, существования которого он не признает, немедленно прекратило бы работу в помещении бывшего главного штаба, а сам генерал-квартирмейстер Ставки немедленно также покинул стены здания. На заявление ему о том, что он ошибается в своих требованиях, ибо распоряжением Верховного Правителя и главнокомандующего создалось в отношении бывшего главного штаба уже новое положение, генерал Марковский, как упрямый бык, настаивал на своем первоначальном несуразном требовании. Категорический отказ исполнить наглое требование генерала Марковского, который почему-то продолжал при этом себя считать прямым начальником того лица, к коему направлял он свои дикие домогательства, послужил Марковскому основанием для подачи официального рапорта генералу Н.А. Степанову о «неисполнении полковником Клерже его – начальника Главного штаба – законного приказа и с ходатайством о предании первого военному суду».
Генерал Н.А. Степанов, который в этот самый момент также уже не состоял в должности военного министра, вместо того чтобы утихомирить расходившегося не в меру Марковского и убедить его в несвоевременности, неуместности и бестактности, при описанных выше условиях, даже в том случае, если бы случайно Марковский был бы и прав, поднимать скандал такого крупного характера, он, наоборот, тоже, очевидно, был рад случаю «поднасолить» молодой Ставке и рапорту генерала Марковского, как говорится, дал «законный ход». Сажая на скамью подсудимых автора настоящих воспоминаний, как Марковский, так и Степанов втайне лелеяли мысль о срыве всех планов Ставки, которая, по их наивным расчетам, должна была бы обязательно провалиться на этом процессе и расписаться в своей «полной организационной безграмотности». Словом, как бы равняясь на большевистские приемы, они стремились в этом случае подражать столь широко практикуемому теперь в советской России методу создания «показательных процессов».
Адмирал А.В. Колчак, как водится в этих случаях, «рвал и метал», но совершенно не понимал того, что, поддаваясь на столь неумно придуманную в серьезное политическое время интриганскую удочку, он сам попадал на острие ее смертельных заусенцев. Он так же, как и Степанов, не мог проявить своего решительного вмешательства в это дело для того, чтобы на виду у противника прекратить эту распрю генералов.
Совершивший же «тяжкое по законам военного времени преступление» полковник Клерже, вместо устранения впредь до окончания следствия и суда от должности, наоборот, нагружается еще большим количеством ответственных задач и поручений, проистекающих от его новой роли в штабе Верховного главнокомандующего, и продолжает работать в том же злополучном помещении реального училища.
Началось военное следствие и пристрастное формирование, для разбирательства этого громкого дела, состава членов Омского военно-окружного суда. Полковника Клерже надо было во что бы то ни стало «засудить», и посему судьи подбирались с заблаговременным давлением на их судейскую совесть. Этого требовали г. г. Марковские и Степановы, и, к удивлению многих, помогали им и некоторые другие видные лица. Среди последних нельзя не назвать имени ныне расстрелянного большевиками, бывшего тогда в Омске в должности командующего войсками Омского военного округа, Генерального штаба генерала Матковского{106}. На него было возложено ведение предварительного следствия и формирование состава В. Окр. суда.
Чтобы не быть голословным в таком серьезном вопросе, где ставится на моральный суд общественного мнения величайший авторитет святости решений военно-окружного суда, ниже приводится дословная копия письма одного из старых кадровых русских генералов по этому поводу. В настоящее время этот почтенный генерал проживает в Америке, но письмо, им написанное на имя автора настоящих воспоминаний, относится к началу 1921 года, то есть ко времени полной ликвидации не только всей Сибирской, но и Забайкальской трагических военно-политических эпопей. Вот что пишет генерал Н. Ф. Богомолец{107}: «Харбин, 14-го Февраля 1921 года. Многоуважаемый Георгий Иосифович. В 1918 году, в Омске, в бытность мою Инспектором Артиллерии Омского Военного Округа, Командующий Войсками Округа Генерал-Лейтенант Матковский предложил мне быть членом суда по делу о неисполнении Вами приказания Военного Министра Генерал-Майора Степанова (Очевидно, что для большего «воздействия» на психику предназначаемого в члены военно-окружного суда было пущено в ход «увеличивающее вину обстоятельство», то есть версия о якобы неисполнении приказания самого высшего в военной иерархии лица военного министерства, тогда как это было не так. – Ред.) и добавил, что он потому наметил меня членом суда, что я, состоя уже много лет на службе и обладая большим служебным опытом, не могу не понять того громадного преступления, которое Вы совершили, за что Вы и должны быть непременно осуждены. Видя, что еще до суда как бы предрешается Ваша участь и не желая попасть в ложное положение подписывающего осуждающий Вас приговор, что было бы против моей совести, если Вы на самом деле, может быть, были и не виноваты, так как я о подробностях дела ничего не знал, – я уклонился от заседания в предстоящем суде под предлогом крайне необходимой поездки по инспектированию артиллерийских частей Округа и отправился в города Томск и Новониколаевск. Вместо меня Генерал-Лейтенантом Матковским членом Суда был назначен другой Генерал Штаба Округа. Уважающий Вас, генерал-лейтенант Н. Богомолец».
Что можно прибавить к этому яркому документу?! Действительно, вместо отказавшегося честного генерала Н.Ф. Богомольца членом суда был назначен генерал-майор А.А. Агарков{108}, который занимал должность в штабе Омского военного округа, кажется, дежурного генерала и потому был в полной служебной зависимости от своего командующего войсками округа. Этот генерал, не к чести его будь сказано, во время самого судебного разбирательства держал себя весьма подхалимисто, и все «вопросики», которые он задавал на суде подсудимому, и те выводы, которые он старался тут же громко высказывать и навязывать другим членам суда, явно показывали, что он из кожи лез, стараясь угодить «воле пославшего его».
Нисколько не думая о том суровом приговоре, который грозил бы в случае, если бы суд признал подсудимого виновным и заслуживающим наказания по всем строгостям военного времени, автор настоящих воспоминаний скорбел всей душой о том, что вся эта предвзятая судебная трагикомедия отвлекала всех от серьезности положения на боевом фронте, которое с конца апреля месяца 1919 года уже находилось под знаком надвигающейся катастрофы. Судебное же разбирательство происходило в мае и июне месяцах.
Как указано было выше, пишущий эти строки на все время судебного процесса ни на минуту не был освобожден от исполнения всех служебных обязанностей и на самое присутствие на заседаниях суда смотрел как на своего рода особую служебную обязанность… С утра раннего обычно приходилось бывать в управлении генерал-квартирмейстерства, принимать доклады, отдавать распоряжения, потом на несколько часов в… заседание суда, в котором судят, как будто бы какого-то постороннего подсудимого, потом снова в управлении до поздней ночи приходилось проводить время за бумагами и делами. Ночью, дома, примерно, до 4–6 часов утра, надо было «подгонять» вопросы, которые не успели пройти через дневную работу, а на следующее утро опять то же самое.
В омском военно-судебном ведомстве вследствие существовавшего дуализма во всей схеме военного управления (на фронте и вне театра военных действий) существовало два главных военных прокурора. Между этими прокуратурами, как и между контрразведками, также существовало своеобразное соревнование, причем чины судебного ведомства Ставки и фронта занимали в отношении подсудимого благожелательную позицию, а другие наоборот.
Общий смысл их показаний сводился к тому, что, при норовистом характере Марковского, подобного рода инциденты могли случиться с любым из них самих и во всякое время. На стороне Марковского как обвинителя выступал только один К. К. Акинтиевский. Последний вдвойне имел «основания» быть недовольным подсудимым, во-первых, потому, что должность, специально предназначенная для него Марковским, ему улыбнулась, ибо главный штаб был расформирован в момент прибытия Акинтиевского в Омск, а во-вторых, самого Марковского отправляли в почетную ссылку в Красноярский тыловой район. С последним Акинтиевскому ехать было уже невыгодно, а оставаясь в Омске, он попадал в атмосферу только что победившую самодурства бывшего начальника главного штаба.
Эту неприязнь к подсудимому, которого он, К.К. Акинтиевский, видел, можно сказать, впервые во всю свою жизнь, он перенес и на весь последующий период борьбы с большевиками. В тот момент, когда Марковского уже не было, «тень его», в лице только что отмеченного офицера Генерального штаба, неизменно бросала свои темные полосы на все то, что направлено было в авторе настоящих воспоминаний к фанатическому служению национальной идее и родине. Мрачная «тень» Марковского оказалась еще более упорной и мстительной. Примкнув к группе генерала М.К. Дитерихса и Н.А. Лох-вицкого, эта «вторая натура Марковского» повела жесточайшую интригу против дальнейшего выдвижения по службе пишущего эти строки и, надо отдать должное, достигла своего в полной мере.
Когда на смену генералу Д.А. Лебедеву появился генерал М.К. Дитерихс, то одним из первых его распоряжений было удаление автора настоящих воспоминаний от работы в штабе Верховного главнокомандующего. Его, так же как в свое время Марковского, назначили на должность вне Омска, которую смело мог бы занимать не офицер Генерального штаба. Должность эта называлась: начальник военно-административного управления Степной группы. Командующим этой Степной группой, сформирование которой совершенно запоздало и никакой пользы делу принести уже не могло, был назначен только что смещенный с должности начальника штаба Верховного главнокомандующего генерал Д.А. Лебедев. Этот период распоряжений относится к тому времени, когда генерал М.К. Дитерихс носился, как это уже было отмечено выше, с полупьяным и шалым полковником Сальниковым по линии фронта и развалил одним «взмахом пера» все центральное управление и фронтом и тылом.
Потом, уже перед паническим оставлением Омска, заменивший Дитерихса генерал К.В. Сахаров спешно вызвал автора настоящих воспоминаний снова в штаб Верховного, но, к величайшему сожалению, эта мера оказалась чрезвычайно уже запоздалою, ибо в этот момент весь правительственный и военный Омск был посажен в нескончаемые грузовые эшелоны и отползал в безобразнейшем беспорядке в сторону Новониколаевска и дальше.
Автор настоящих воспоминаний, понимая всю беспредельную и смертельную опасность положения, создавшегося к тому времени на фронте, и видя полную угрозу самому Омску, для спасения которого нужны были самые героические и решительные меры, будучи в тот момент в районе Кокчетава, слал в Омск настойчивые телеграммы с горячей просьбой о предоставлении ему должности начальника штаба новой армейской группы, на долю которой выпадала задача непосредственной защиты самого Омска как правительственного и военного центра, а также создания сильной опорной группы, на которую смогли бы опереться сильно утомленные и растрепанные в длительных боях отступающие на восток части армии адмирала А.В. Колчака. Увы, эта мольба не была удовлетворена!!!
В горячий и катастрофический момент военных операций старого кадрового офицера Генерального штаба продержали на административной должности и в стороне от главного направления важнейших военных операций, в то время, когда в Омске распоряжались молодые чины наскоро набранной генералом К. В. Сахаровым новой Ставки, во главе с полковником Оберюхтиным{109} и другими. К случаю говоря, этот «выдвиженец», которого почему-то генерал К.В. Сахаров выдвинул с такой молниеносной быстротой из скромных начальников отделений на высокую должность начальника штаба главнокомандующего Восточным фронтом, передался на сторону большевиков раньше, чем несчастная армия отошла от Омска до линии станции Тайга и Томска. Как фатально ошибались наши сибирские главковерхи и главковостоки!!! Один сплошной ужас! Дитерихс «отличился» с Сальниковым, Сахаров с Оберюхтиным. А в это время надо было спасать не только самую армию, но и целое «переселение народов», сплошной лавиной откатывавшееся с запада на восток.
Полковник Оберюхтин был скромный молодой офицер Генерального штаба, горячий работник и фантаст быстрых решений, но со слабой личной волей и панической душой. Пока невелика была ответственность маленького штабного работника, он казался «титаном» энергии и в таком виде, очевидно, произвел благоприятное впечатление на генерала К. В. Сахарова, который тоже имел довольно ретивый характер. Однако тот же полковник Оберюхтин оказался жалким птенчиком в момент, когда на него «навалили» не по плечу грандиозную ответственность и предоставили его самому себе в омуте паники и в общей прострации расстроенного управления армией.
Причем армия эта уже фактически перепуталась с дезорганизованным до крайности тылом. Трудно было не растеряться в этой обстановке и весьма опытному военачальнику и администратору. Еще труднее было, конечно, решение такой задачи для неуверенного в своих силах и опыте полковника Оберюхтина, или, как тогда он считался, начальника штаба главнокомандующего Восточным фронтом. Как натура неустойчивая, он, вероятно, быстро впал в свою собственную волевую прострацию и, видя неизбежность полной катастрофы, не нашел иного для себя решения, как перейти на сторону… большевиков.
И таких, как Оберюхтин, было немало, к сожалению, на белом Сибирском фронте. Некоторые из ему подобных, как, например, полковники Песоцкий{110}, Колегов{111}, Базаревский, Григорьев и иные прочие, еще с меньшим для себя внутренним душевным сопротивлением совершили этот переход на сторону врагов национальной России. Это печальное явление всецело получило корни от того развала в организации армии, который был допущен на самых верхах управления ею.
И этот развал так ярко выразился на омском судебном процессе, к продолжению описания которого необходимо теперь снова вернуться. Центром внимания на этом процессе была не фигура подсудимого, как отмечено было выше, но самая Ставка, во главе с ее начальником – генералом Д.А. Лебедевым и его ближайшим помощником генералом П.Г. Бурлиным. Главнейшим моментом процесса, от выяснения которого зависела судьба подсудимого и ожидавшийся для него приговор, являлся вопрос: был ли полковник Клерже подчинен генералу Марковскому, когда отказался исполнить его приказ, или подчинен ему не был? Если был подчинен, то виновен и подлежит присуждению, если не был подчинен, то подлежит оправданию.
Этот простой и ясный вопрос суд мог бы фактически и не выяснять, ибо во время протекания самого процесса, который был назначен через полтора месяца после «совершения преступления», обстановка в отношении служебно-официального положения подсудимого нисколько не изменилась. Как и во время инцидента он получил только словесный приказ Верховного Правителя о новом своем назначении, переданный через нового военного министра и начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала Лебедева и его помощника генерала Бурлина, так как еще и во время самого процесса в письменной форме приказ этот оформлен не был.
Как бы сознательно затемняя эту сторону вопроса, военно-окружной суд, который находился под определенным давлением генералов Марковского, Матковского и Степанова, потратил массу времени на допрос свидетелей по этому поводу. Главнейшим из свидетелей, который мог определенно доказать суду тот факт, что полковник Клерже совершенно не был во время столкновения с генералом Марковским ему подчинен, был, конечно, генерал П.Г. Бурлин (Лебедев на процессе не выступал). Его показания все ожидали с напряженным интересом, ибо он был и проводником в жизнь всех распоряжений, связанных с новым переформированием двух штабов в один. Он же должен был бы явиться и ответственным как за свои, так и за генерала Лебедева и Верховного Правителя распоряжения, отданные в этом направлении.
– Был ли отдан письменный приказ о новом назначении подсудимого на новую должность, – задает вопрос старавшийся изо всех сил член суда генерал А.А. Агарков.
– Не был, – отвечает генерал П.Г. Бурлин.
– Как нет этого приказа и по сие время, – делает в этот момент свое заявление сам подсудимый.
– А какой же приказ был отдан? – настаивает тот же член суда.
– Словесный, – отвечает помощник военного министра и начальника штаба Верховного главнокомандующего.
– Не будете ли добры объяснить суду, – снова и снова вопрошает генерал. Агарков, – равносилен ли приказ словесный письменному и не должен ли был бы таковой, если он действительно от имени Верховного Правителя состоялся, быть подтвержденным обязательно письменно?..
Тут, видимо, высокий свидетель был пойман на хитрую удочку старательного члена суда, и, вместо того чтобы твердо заявить, что было бы вполне правильно и законно, что всякий приказ Верховного Правителя имеет одинаковую и законную силу и в письменном подтверждении не всегда нуждается, он начал, как говорится в просторечии, «плавать».
– Приказ-то равносилен, но он должен был бы быть, пожалуй, подтвержден письменно, – замямлил неожиданно для всех шляпо-ватый П.Г. Бурлин.
– Я предлагаю суду обратить внимание на это важное заявление свидетеля, – с особенным удовольствием подчеркнул перед всем составом суда тот же «старательный» генерал А.А. Агарков.
– Я прошу суд, – заявляет при этом снова подсудимый, – тогда потрудиться определить: кто перед Вами в настоящий момент сидит на скамье подсудимых – помощник ли начальника главного штаба или 3-й генерал-квартирмейстер штаба Верховного главнокомандующего. Кстати, вот со мной тут же на столе находится и служебный портфель с делами последнего, так как я сюда пришел прямо с занятий в управлении этого квартирмейстерства, а не из главного штаба, которого фактически уже полтора месяца как не существует вовсе.
Срывался несколько раз с места и защитник подсудимого, знаменитый присяжный поверенный и крупный общественный омский деятель Жардецкий. Настроение публики, присутствовавшей на слушании процесса, было явно на стороне подсудимого, который во время перерывов в заседаниях получал приветствия и заявления, что судят, собственно говоря, не полковника Клерже, а «безграмотную Ставку». Последнему заключению публики, среди которой присутствовали почти все военные и гражданские юристы того времени, способствовало действительно безграмотное заявление П.Г. Бурлина. Помимо того что своим «показанием» он несправедливо ухудшил позицию подсудимого, в то же время он подставил под удар и авторитет Верховного Правителя.
В результате, однако, судебное решение было полно комизма и компромиссных «оговорок». Суд не мог, по совести, признать, что подсудимый виновен в такой мере, чтобы понести полное наказание по статье 105 Воинского устава о наказаниях, которая грозила лишением всех прав и присуждением в дисциплинарный батальон от 4 до 8 лет. Но также суд «не мог» и оправдать подсудимого, потому что в нем сидели г. г. Агарковы. Так вот, в своем окончательном приговоре, который постановлено было самим же судом повергнуть на «бла-говоззрение» Верховного Правителя, вместо указанной высшей меры наказания, назначено было подсудимому, виновному в том-то и том-то, один месяц ареста на дому и, кажется (в настоящее время память изменяет), чуть ли не с исполнением служебных обязанностей. И эта комедия нужна была только для того, чтобы «ударить по носу зарвавшуюся молодую Ставку».
Да, надо сознаться, «ретроградная» партия Марковского ликовала. Ставке действительно «утерли нос», но не в том, что она своею властью сделала, а в том, что она этой высокой властью пользоваться не умела. Как только кончился процесс, о нем скоро все позабыли, и раньше всех сам «подсудимый». О том, что через месяц после приговора последний был представлен Верховному Правителю (в это время генерал М.К. Дитерихс был главковостоком) и им ликвидирован без остатка, под видом полного помилования, автор настоящих воспоминаний узнал почти случайно, когда, после ссылки в Кокчетавские степи, по вызову генерала К.В. Сахарова снова возвратился в эвакуирующийся Омск.
Как-никак, после омского процесса обе враждовавшие до сего времени военные группировки, и старая (главный штаб), и молодая (Ставка), нанесли взаимное друг другу поражение. Их поражением воспользовалась, если так можно выразиться в этом случае, третья группа, и эта группа шла под флагом генерала М.К. Дитерихса. Но лучше ли от этого стало? Не объединив, а разрознив молодую и старую группы еще в большей степени и бросив, как указано было выше, весь центральный аппарат военного управления на произвол судьбы, генерал М.К. Дитерихс стал носиться по фронту и почти непосредственно управлять операциями весьма ослабевших и обтрепанных армейских группировок.
Он, как и генерал Д.А. Лебедев, не смог поддержать быстротечно таявший состав рядов Белой Сибирской армии и не смог организовать достаточно сильных маневренных войсковых групп в ближайшем тылу Восточного фронта, для того чтобы откатывающиеся в безудержном порядке, растянутые на широком протяжении части могли на них опереться и перейти снова в контрнаступление.
Генералы Лебедев с Бурлиным и Степанов с Марковским не сумели вовремя сформировать предназначавшихся для поддержки фронта сначала трех, а потом еще двух пехотных дивизий. Вследствие бездарной волокиты главного штаба и борьбы со Ставкой по всякому пустому случаю эти части, которые должны были составить по крайней мере две довольно сильные армейские группы, совершенно не поспели со своими формированиями и, вместо одновременного и заблаговременного прибытия их в соответствующие стратегические районы, они вливались в общую линию поколебленного фронта по частям и моментально в них растворялись, таяли и даже переходили на сторону противника.
Еще в марте месяце 1919 года, когда Сибирские армии полным и победоносным маршем двигались к берегам Волги, автор настоящих воспоминаний настойчиво докладывал в письменной форме начальнику главного штаба и военному министру, когда последний вызывал его для личных к себе докладов, о том, что, несмотря на кажущийся успех наступающих армий, надо немедленно же приготовить в тылу новые войсковые группировки, чтобы в случае неустойки (которая могла быть в любой момент, ибо войска сильно растянулись, легко могут быть прорваны большевиками и тогда неминуемо и неудержимо покатятся назад) принять их на себя. С этой целью надо было ускорить формирование намеченных еще в феврале месяце новых трех дивизий.
Ни Степанова, ни Марковского этот важнейший вопрос нисколько не волновал, ибо они увлечены были в это время разработкой штатов всех центральных учреждений военного ведомства, в том числе, на первом месте, главного штаба, с тем чтобы придать этим учреждениям боле «импозантный», по сравнению со Ставкой, вид. Сам военный министр по десять раз возвращал обратно на переработку, как сейчас ясно помнится, штат какого-то несчастного строевого отделения главного штаба, в котором должны были переиздаваться воинские уставы на новый лад. В составе этого маленького отделения должно было состоять не больше двух или трех офицеров. Так вот, решению вопроса о том, два или три офицера должны быть в этом отделении, которому судьба так и не дала возможности развернуть своей деятельности, военный министр жестокой эпохи Гражданской войны придавал более важное значение, чем подаче на изнывающий в неравной борьбе фронт сильных войсковых подкреплений!!!
Если со штатом одного маленького штабного отделения военный министр сам лично прокопался около двух недель, то легко себе представить, что творилось в этом же вопросе, когда составляли штаты для намеченных к сформированию трех новых дивизий. Тут мудрствованиям генералов Степанова и Марковского не было ни границ, ни края. Да если к этому прибавить постоянное еще переругивание со штабом Верховного главнокомандующего и волокитную переписку со штабами округов и воинскими начальниками, собиравшими комплектования и кадровый состав для этих частей, то станет вполне понятным, почему с подачей резервов на фронт вообще опоздали.
Чувствуя и на своих плечах серьезную ответственность за несвоевременную подачу на фронт солидных подкреплений и не видя иного исхода для продвижения дела с формированиями трех новых дивизий, автор настоящих воспоминаний в частном порядке апеллировал к высшим чинам Ставки с целью воздействовать через них на военного министра и начальника главного штаба. В Ставке возмущались порядками военного ведомства, но не особенно тоже, видимо, болели душой за этот острый вопрос.
Однако фронтовые начальники все время подавали свои голоса о необходимости заблаговременных мероприятий в тылу армий, ибо они тоже понимали, что успехи эти могут оказаться только временными и в случае серьезной неудачи или прорыва большевиками где-либо растянутого фронта может получиться жесточайшая катастрофа. Некоторые из них, как, например, генералы В.О. Каппель и К.П. Нечаев{112}, приезжали лично в Омск для того, чтобы подогнать вопросы формирований, пополнений и общего снабжения частей на фронте, находящихся под их командой. Имея более напористый характер, К.П. Нечаев умудрился (в Омске, к превеликому удивлению, надо было уметь «умудряться»), странствуя по всем военным учреждениям, ведающим различными видами снабжения армии, вытягивать для своей кавалерии седла, сапоги и проч.
Во время наездов в Омск генерал К.В. Сахаров нередко заходил в главный штаб, где и познакомился более близко с полковником Обе-рюхтиным, заведовавшим организационным отделением в штабе. В начале ноября месяца 1919 года, когда генерал Сахаров перед падением Омска был назначен главнокомандующим Восточным фронтом, он взял к себе этого еще совсем юного офицера в начальники штаба.
Выдающаяся энергия самого молодого и крайне инициативного генерала К.В. Сахарова, к сожалению, не была Омском использована в более раннем периоде его деятельности. Можно смело утверждать, что если бы этот прекрасный и строгий к самому себе, к другим лицам, а также к порученному ему делу солдат и генерал своевременно был выдвинут на верхние ступени омской военной иерархии, то он не допустил бы такого ужасающего провала всего Белого, преимущественно военного движения в Сибири, Забайкалье и Приморье, которое приходилось наблюдать сряду на протяжении трех-четырех лет. Почему-то в Омске побаивались весьма определенной монархической политической позиции генерала К.В. Сахарова. В то время, когда весь центр тяжести борьбы с большевиками висел на вооруженной силе, настроения широких общественных кругов, которые в Сибири страдали излишней «народовольностью», могли бы на некоторый срок быть попридержанными под спудом. В результате такой политики, которой довольно слепо придерживался погибший адмирал А.В. Колчак и которого эта самая «народная вольница» (Политический Центр) в Иркутске приговорила к смерти, твердый и честный генерал был оставлен в стороне, и когда привлекли его к высокой ответственности, то было уже абсолютно поздно.
Неудачный выбор им начальника штаба в лице полковника Обе-рюхтина нельзя серьезно ставить в вину этому генералу. По этому выбору, который был, несомненно, сделан под горячую руку, когда рассуждать уже не было времени, можно только сделать заключение, что генерал К.В. Сахаров, сам будучи огненно живым человеком, в этот момент думал, что в Оберюхтине, хотя и слишком молодом, он нашел достаточную для своих тогдашних настроений гармонию. Со временем он в этом скоро разобрался бы и смог бы снова взять себе помощника более опытного и достойного.
На общем фоне неустроений и неурядиц омского центрального военного аппарата много оживления и надежд вызвал приезд в конце лета 1919 года из Парижа известного профессора военной академии Генерального штаба, генерал-лейтенанта Н.Н. Головина. В сопровождении группы из пяти офицеров Генерального штаба, бывших на службе в частях русских войск, сражавшихся на Французском фронте (генерал-лейтенанта М.И. Занкевича и полковников Котовича, Ракитина, Базаревского и Григорьева), профессор Головин должен был, по мнению большинства, внести значительные улучшения в общую систему управления военными делами Верховного Правителя и создать прочный фундамент для последующей обороны Сибири в самом широком смысле слова.
Имя генерала Н.Н. Головина было достаточной гарантией того, что если бы он взялся за это дело с надлежащей энергией и соответствующими от адмирала А. В. Колчака полномочиями, то он мог бы в короткий срок восстановить общее поколебленное военно-политическое положение. Один из талантливейших офицеров и профессоров русского Генерального штаба и военной академии, он приковывал к себе внимание еще задолго до начала Великой войны. Вскоре после проигрыша Россией войны с Японией, когда признано было необходимым серьезным образом реформировать систему и программу обучения в военной академии того времени, на Н.Н. Головина была возложена ответственная командировка во Францию для изучения постановки этого дела во Французской военной академии. Пробыв там несколько лет, генерал Н.Н. Головин вернулся в Петроград и представил исчерпывающий доклад о своих весьма ценных наблюдениях, в результате которых в Русской военной академии был немедленно введен в жизнь метод прикладного обучения будущих офицеров Генерального штаба. Автору настоящих воспоминаний посчастливилось начать прохождение курса военной академии как раз в тот самый год, когда новая программа занятий в академии была реформирована по французской системе. Эта система, как весьма живая и практичная, встретила всеобщее одобрение, и проводнику ее в русской академии профессору Н.Н. Головину она создала ореол широкой и ценной популярности. С тех пор имя генерала Головина не сходит со сцены лучших авторитетов военной доктрины вообще и в русском Генеральном штабе особенно. Если бы Великая война не затянулась слишком долго, то по окончании ее генерал Н.Н. Головин, вероятно, был бы во главе той же академии или даже, может быть, и всего Генерального штаба.
Когда в период «президентствования» А.Ф. Керенского был поднят вопрос об избрании кандидата на должность начальника военной академии, который должен был пройти путем всеобщей подачи голосов от всех без исключения офицеров Генерального штаба, то генерал Н.Н. Головин собрал бесспорное большинство записок. Другими кандидатами, но с меньшим числом голосов оказались генералы А.М. Драгомиров{113}, И.И. Гурко и А.И. Андогский. Только соображения невозможности отрыва первых трех генералов от фронта привели к тому, что на выборную должность начальника военной академии получил утверждение Керенского генерал А.И. Андогский.
Все изложенное относительно генерал-лейтенанта Н.Н. Головина определенно говорило о том, что появлению его в тяжелый период омской обстановки придано было самое серьезное значение. Почти никто не сомневался в том, что он немедленно вступит в должность военного министра и начальника штаба Верховного главнокомандующего. И это было бы самым естественным фактом того времени. Но, ко всеобщему недоумению, это назначение не состоялось. Генерал Н.Н. Головин пробыл в Омске очень короткое время, после чего уехал, сначала в Японию, а потом и вовсе обратно, во Францию.
Многие тогда приняли этот отъезд как сигнал всеобщего провала Белого движения в Сибири, ответственности за окончательный исход которого генерал Н.Н. Головин, как авторитетный исследователь, на себя принять не пожелал. Покидая Омск, он оставил в распоряжении адмирала А.В. Колчака всех привезенных им офицеров Генерального штаба, которые и получили немедленно назначения во вновь созданное генерал-квартирмейстерское управление при самом Верховном Правителе. Во главе этого управления стал генерал М.И. Занкевич, а ближайшим его помощником полковник В.В. Ракитин. Эти два лица были почти до последних трагических моментов жизни адмирала А. В. Колчака при нем. Причем полковник В. В. Ракитин был расстрелян большевиками в тот же момент, когда казнен был ими и Верховный Правитель.
Генерал М.И. Занкевич, оказавшийся последним ближайшим военным сотрудником трагически погибшего Верховного Правителя адмирала А. В. Колчака, сопровождал его в поезде почти до самого Иркутска. Когда чехи, вошедшие в переговоры с Политическим Центром, решили выдать адмирала, его свиту, охрану и золотой запас последнему, генерал М.И. Занкевич какими-то путями успел уклониться от грозившей ему лично смертельной опасности. Не избег, однако, этой печальной участи полковник Ракитин, который, наравне с другими, был арестован, водворен в тюрьму, просидел в ней непродолжительное время и был казнен.
С автором настоящих воспоминаний В.В. Ракитин был знаком еще с малых детских лет, по скамье во 2-м Московском Императора Николая I кадетском корпусе. В течение семи учебных лет они оба сильно дружили между собою и на протяжении всей последующей юнкерской и академической жизни и службы в Генеральном штабе всегда поддерживали друг с другом тесную связь. Во время Великой войны В.В. Ракитин попал на Французский фронт и так остался после заключения Версальского перемирия. Первые периоды русской революции для него прошли вне непосредственного соприкосновения его с последней. Поэтому он смотрел на нее полунаивными глазами с точки зрения постороннего наблюдателя. Появившись же в Сибири в разгар отчаянной и уже надломленной вооруженной борьбы с большевиками, он склонен был еще «философствовать» на темы о тех или иных принципах и преимуществах социальных и политических идей. Дух избалованного «русского Парижанина» слишком глубоко пустил в сибаритской натуре В.В. Ракитина свои корни, несмотря на очевидность надвигавшейся военной катастрофы, он продолжал оставаться в состоянии полной «нирваны» и требовал, чтобы его служебная обстановка была окружена условиями максимального комфорта и удобств. Блестящие вагоны литерного поезда Верховного Правителя, в которых он совершал эвакуацию из Омска совместно с адмиралом А.В. Колчаком, были для него ближе и понятнее, чем весь ужас, творившийся вне этих вагонов. Понятнее эти вагоны были потому, что они напоминали ему культурную Францию. Ясное сознание крайней опасности и безнадежного положения обстановки у В.В. Ракитина отсутствовало, и в глубине своей души он, очевидно, верил, что все «как-то образуется и утрясется».
Пребывая в таком душевном состоянии до момента фактического его пленения большевиками в Иркутске, В. В. Ракитин явился одним, в своем роде, из офицеров Генерального штаба, который остался с адмиралом А.В. Колчаком до последнего своего издыхания и воспринял одинаковую с ним смерть. Удивительное философское равновесие души не покидало его и во время самого нахождения в большевистской тюрьме. Как потом дошли сведения, В.В. Ракитин среди арестованных вместе с ним офицеров, сидевших в общей арестантской камере, организовал «кратковременные» курсы изучения английского языка, в знании которого, как и французского, он был весьма силен. Его общительный и живой характер помогал другим, которые поддавались крайнему отчаянию, легче переносить нравственные пытки ожидания неизбежной казни.
Генерал М.И. Занкевич потом уехал снова в Европу, а остальные из тех, которые прибыли в Сибирь совместно с генералом Н.Н. Головиным, остались по ту сторону белого фронта.
С главным военным командованием, в общем, не повезло белому Волжско-Сибирскому фронту. Те, кто фактически им командовали, успеха ему не принесли, а которые могли бы если не сотворить чудеса побед, то хотя бы стабилизировать его положение, не были к делу привлечены ни в соответствующий срок, ни в надлежащей форме. Последующее же кратковременное появление в ролях главнокомандующих Восточным фронтом генералов В.О. Каппеля и Войцеховского дела также не могло поправить уже потому, что фронт неудержимо стал откатываться на восток.
Претендовавший же на революционное возглавление военного командования генерал Пепеляев своим безумным выступлением против власти Верховного Правителя и против главнокомандующего Восточным фронтом генерала К.В. Сахарова еще больше разрушил всякую мысль о возможности сохранения в районе к западу от Байкальского озера линии антибольшевистского фронта.