Чтобы проехать в Пермь по воде, надо было предпринимать сложное путешествие по реке Унже, впадающей в Волгу около города Юрьевца. Вверх по Волге отходили пароходы весьма небольшого размера, но и те, дойдя до слияния с Унжой, в нее уже не заходили. Приходилось здесь делать новую перегрузку на еще меньший плоскодонный «паузок», который весьма медленно тащил до маленького городка Макарьева, где снова, то есть уже в третий раз, пришлось пересесть на малюсенький, грязненький буксиришку, который тащил за собой на длинной бечеве что-то вроде парома.
На пароме, заставленном всякой всячиной и рухлядью, располагаться было совершенно невозможно, почему автор настоящих воспоминаний со своей семьей, будучи единственным в своем роде «редким» пассажиром на подобного образа «пароходе», поместился в трюме буксира, напоминающем собою простой погреб, куда можно разве складывать только бочки с селедками. Это путешествие было «первой данью», которую надо было платить Октябрьской революции, тому, кто не видел в ней никакой для себя «прелести»… И эту «дань» мы, русские, заплатили, да и до сих пор платим еще весьма исправно…
Около суток времени было потрачено на блуждание по этому первобытному речному сообщению, по которому едва ли когда-либо ездил хоть один пассажир «дальнего речного плавания»… На этих «калошах» и «полукалошах», очевидно, разъезжали только местное именитое купечество да власть имущие становые и исправники.
На рассвете тащивший в своем грязном и тесном трюме семью «артиста» Юрия Федоровича Светланова{94} буксиришка с грехом пополам добрался до маленькой и совершенно невзрачной пристанишки у деревни Мантурово. Отсюда, очевидно, регулярного сообщения вверх по Унже не существовало. Дальнейшее путешествие до Перми надо было совершить по железной дороге, ближайшая станция которой Мантурово находилась в трех верстах от только что достигнутой пристани того же наименования. Нагрузив вещи на простую крестьянскую телегу и следуя за ней пешим порядком по узенькой проселочной дороге, побрели усталые и измученные горе-путешественники на глухой полустанок Мантурово.
От сонного сторожа, несказанно удивленного появлением столь необычных пассажиров в этом районе, узнали, что в скором времени на Вятку из Петрограда пройдет «курьерский» поезд… Останавливается он здесь на несколько минут, и попасть на него довольно трудно, так как «завсегда местов нет»… Это малоутешительное сообщение было не особенно приятно. После бессонной ночи плавания на «паузках» и буксирах совершенно не улыбалась перспектива длительного ожидания на грязном и безжизненном полустанке поезда, где можно было бы «найтить местов». Поэтому пришлось напрячь все силы для того, чтобы во что бы то ни стало попасть в «курьерский» поезд, наполненный, как заявил сторож, «одними комиссарами да большим начальством».
Скромному «артисту сцены и арены» Светланову трудно было при этих условиях рассчитывать на то, что в короткий срок остановки с большим багажом и несколькими членами семьи удастся проникнуть в вагоны привилегированного «комиссарского» поезда. Пущены были в ход всесильные русские «чаевые».
– А ну-ка, любезный «товарищ», не откажетесь ли вы посодействовать так, чтобы в этот поезд попасть обязательно и чтобы поезд не ушел, пока не будут погружены все вещи и пассажиры. Вот вам за хлопоты, и еще прибавим, только хорошенько постарайтесь.
Новенькие хрустящие «романовские», хотя и были уже тогда «проклятым наследием прогнившего царского режима», произвели на представителя «мирового пролетариата» ожидаемое впечатление. Сонное настроение сторожа захудалого железнодорожного полустанка улетучилось в одно мгновение, и он ушел весь в заботу подготовки для предстоящей посадки и ежеминутно справлялся по телефону у соседней станции о времени прибытия шедшего не по расписанию курьерско-комиссарского поезда… С шумом и грохотом подлетел «курьерский»… На умоляющие взоры артиста Светланова и робкую просьбу о местах проводник вагона первого класса ответил решительным и грубым отказом: «Нет местов»…
Положение создалось критическое. Поезд мог сорваться с места и уйти. Пущен был в ход только что проделанный опыт с хрустящими «романовскими», и… двери двухместного купе, «заказанного для какого-то важного комиссара», мгновенно открылись, и в них разместилась усталая и обрадованная этой «находкой» светлановская семья. Впопыхах и боясь отстать от поезда, спешно набрали как попало вещи в купе, которое оказалось, как и некоторые другие купе того же вагона, свободным от самого Петрограда.
До ближайшей станции Вятка, где предстояла пересадка, так как там уже начинался «театр военных действий», оставалось ходу еще несколько часов. Надо было отдохнуть, и все немедленно заснули. Несколько часов кряду никто не просыпался и в купе из посторонних никто не входил. Однако, как только поезд подошел к станции Котельнич, у которой дорога проходит по большому железнодорожному мосту через реку Вятку, произошел первый довольно серьезный досмотр документов пассажиров.
Профессиональное удостоверение «союза работников сцены и арены» не особенно удовлетворило контролеров железнодорожной Чрезвычайки, и для вящего убеждения в соответствии документов с действительностью они произвели подробное обследование всего наличного в купе багажа. Предусмотрительно взятые с собою ноты и оперные партитуры, видимо, усыпили подозрительность чинов контроля, и они прошли в следующее отделение вагона.
К вечеру того же дня поезд подошел к Вятке, и здесь надо было выгружаться. Дальше на Пермь регулярного пассажирского движения поездов совершенно не существовало. Туда ходили только воинские эшелоны да служебные поезда. На вокзале Вятки царило неописуемое столпотворение. Весь район, прилегающий к вокзалу, был оцеплен вооруженными людьми, одетыми в различные формы частей войск бывшей Русской армии и флота, конечно, все без погон. Обращало на себя внимание большое количество латышей, которые грузились тут же в вагоны для отправки в восточном направлении.
По возбужденному настроению всей этой разношерстной массы бывших солдат и матросов, перемешанных с отрядами железнодорожных рабочих, видно было, что по дороге на Пермь не все обстоит благополучно. По перрону бегали взад-вперед увешанные ручными гранатами и револьверами военные комиссары и отдавали какие-то спешные и грозные приказы. В небольшой толпе случайно очутившихся здесь пассажиров, в которой замешалась и семья Светланова, потихоньку от одного к другому передавали, что со стороны Перми на Вятку против накопившихся здесь латышей наступают «товарищи матросы»…
Последние требовали беспрепятственного пропуска их эшелона через Вятку на запад, а местное начальство распорядилось матросов с «белогвардейского» фронта не выпускать и даже принудить их снова возвратиться обратно для защиты «завоеваний пролетарской революции». Против непокорных дезертирующих с фронта матросов выставлены были повсюду пулеметы и орудия, а по боковым путям железнодорожного узла курсировали бронепоезда. Это новое обстоятельство грозило полным срывом дальнейшего путешествия Светланова в сторону Урала, где, по-видимому, уже определился антибольшевистский фронт, против которого посылались из Петрограда и Москвы наскоро набранные части будущей Красной армии.
Суматоха на Вятском вокзале продолжалась довольно долгое время, и только когда уже совсем стемнело и люди, видимо от дневного напряжения, изрядно утомились, наступило некоторое успокоение. Слух прошел о том, что столкновения не произошло и обе стороны договорились о совместной обороне Вятского железнодорожного узла на случай, если «гидра контрреволюции осмелится поднять здесь свои головы»… В Пермь можно было проникнуть лишь на одном из отправлявшихся туда латышских эшелонов, получить пропуск для проезда с которым представляло большие трудности.
Сначала на всякую попытку получить легальное разрешение на этот проезд получался решительный отказ. Желание ехать в сторону явной опасности вызывало даже сугубое подозрение в политической неблагонадежности просителей. Долго бы продолжалось это мытарствование по различным комиссарам, открывшим тут же на вокзале свои канцелярии, если бы одна из сестер милосердия не научила, к «кому обратиться»… В третий раз за короткий промежуток времени в руках Светланова зашелестели «хрустящие романовки», и за 25 рублей один из комиссаров-еврейчиков выдал бумажку, по которой открывалось право ехать с латышским поездом в одном из полупустых товарных вагонов.
Среди набравшихся, очевидно, так же «протекционным» порядком, в этот вагон людей не видно было ни одного лица, которому можно было довериться ни на слове, ни на деле. Приходилось зорко смотреть за своим багажом. Чтобы сохранить от пропажи вещи, пришлось положить их все в одну общую груду и разместиться на них, как на сиденьях. В противном случае при ночной езде в неосвещенном вагоне можно было бы недосчитаться многих отдельных пакетов и даже чемоданов.
Путешествие это было чрезвычайно неприятно и тягостно. Помимо удрученного общего настроения, вызванного крайними неудобствами томительной поездки в грязном, вероятно, только что перевозившем лошадей или интендантский скот вагоне, пришлось немало наслушаться также циничной «словесности» и ругани в самой неприкрытой форме по адресу все тех же злосчастных «буржуев» и других «врагов народа»… Семья Светланова, несмотря на крайнюю усталость, почти не сомкнула глаз до самого рассвета. Все мерещилось, что вот-вот произойдет какое-то несчастье, встретить которое в сонном виде было бы как-то особенно жутко. Собственно говоря, в этой обстановке все находились во власти слепого случая и дикого произвола. Можно было ожидать самых крайних насилий в любой момент, тем более что «белогвардейский фронт» был где-то совсем недалеко и со стороны его могли быть всякие для «товарищей» неожиданности, включительно до крушения поезда. В последнем случае могли пострадать и все невольные пассажиры латышского эшелона.
В этой нервной и напряженной обстановке перед самым почти рассветом, среди полной темноты совершенно ничем не освещенного вагона, вдруг раздался душу раздирающий крик одного из пассажиров. Этот крик подхватили еще несколько голосов, и в первую минуту нельзя было ничего понять – что и с кем в этот момент приключилось… Среди темноты в вагоне началась какая-то сильная возня. По отдельным возгласам боровшихся нескольких людей можно было уловить весьма злобную ругань по адресу какого-то вора, забравшегося в чей-то карман и вытащившего кошелек с деньгами и документами. Всеобщее возбуждение в вагоне возросло, так как обокраденными оказались многие лица. Наскоро зажженные свечи осветили трагикомическую картину внезапного ночного происшествия. Несколько человек вцепились руками за шиворот какого-то субъекта и нещадно били его по чем попало. Избиваемый издавал дикий гнусавый вой. Из зубов и носа у него сочилась кровь. Он молил о пощаде, обещая вернуть все, что он успел вытащить за эту ночь из карманов своих не только близко расположившихся от него соседей, но и тех, которые находились в совершенно другом конце вагона… Какова дерзость и ловкость «оперирования» среди глубокой ночной темноты!
Мольбы и обещания вора не удовлетворили тузивших его людей, и они сами начали обшаривать все карманы и складки незатейливого костюма опытного рецидивиста. Лишившихся своих кошельков оказалось не больше не меньше как девять человек. К счастью, судьба к Светланову и членам его семьи в этот трагический момент была милостива… Все эти девять лиц с ожесточением рвали на пойманном воре всю его одежду и искали свои пропавшие кошельки. Отчаяние их возросло, когда они не нашли последних в его куртке и в карманах штанов. Минутное остервенение сменилось внезапным отчаянием, так как надежда вернуть пропавшее как будто исчезла. Как вдруг кому-то из пострадавших пришла внезапная мысль обыскать обмотки на ногах вора. Новый взрыв негодования и радости от обнаружения всех девяти кошельков в этом потаенном месте снова огласил стены полутемного вагона. Мигом все начали пересчитывать свои деньги и, к глубокому их удовлетворению, нашли их нетронутыми… Это обстоятельство «приободрило» и самого «виновника происшествия», который вследствие «благополучных результатов» обыска и сохранности всех сумм просил себе снисхождения. Он больше всего боялся, чтобы возбужденные пассажиры не передали его в руки агентов железнодорожной станционной Чрезвычайки. Вора продолжали крепко держать за шиворот и в то же время обсуждали вопрос, как с ним следует поступить. Как всегда в подобных случаях бывает, проектов посыпалось немало. Кто предлагал «набить морду и выкинуть из вагона на ходу поезда», кто требовал «убить на месте, как собаку», кто находил, что его можно «простить»… И только немногие неуверенные голоса советовали передать вора станционному начальству для привлечения его «к законной ответственности»… Судьбу свою решил сам виновник импровизированного вагонного «суда». Он не нашел ничего для себя более лучшего, как выпрыгнуть из вагона на полном ходу поезда… Все ахнули, но вора в вагоне уже не оказалось.
Вытягивая сколько позволяла возможность свои шеи из вагонной задвижной двери, при едва брезжащем свете начинающегося раннего утра видели эти растерянные лица, как опытный вагонный воришка, перекувырнувшись два-три раза, свалился под пологий откос полотна, встал быстро на ноги и «спокойно» пошел в обратную от направления движения поезда сторону. На этом все происшествие и закончилось. Некоторые повеселели и по адресу ловкого акробата и его «талантов» даже отпускали лестные эпитеты.
– Ну и парень, ну и молодец!!!
«Молодец» пошел себе домой в Вятку, а остальные путешественники продолжали свой путь до Перми. Примерно через неделю после того, как Светланов выехал из Петрограда, достигнут был конечный пункт назначения, то есть город Пермь.
В этом городе находилась в данный момент постоянно проживавшая там та группа русских платинопромышленников, с которой были у Светланова коммерческие договорные, по заключенному в Москве с французами договору, отношения. Промышленники имели свою обширную коммерческую агентуру по всему Уралу, через которую весь ценный материал накапливался или в Перми, или в Екатеринбурге. По намеченному раньше плану, если бы обстоятельства позволили, предполагалось поработать первоначально в Перми и потом передвинуться в Екатеринбург. Имена участников этой группы, которые, может быть, в настоящее время находятся где-либо в советской России, называть сейчас не представляется возможным… Несмотря на повальные повсюду в Перми обыски, они умудрялись так надежно припрятывать ценные металлы (платина и золото) и минералы, что они, вероятно, и по сей день во многих местах хранятся в полной безопасности, выжидая изменения в России обстановки.
Как уже знает читатель, вся операция по заключенному договору на поставку большой партии платины не была выполнена из-за политических обстоятельств. Непосредственное распространение военных действий между белыми и красными в приуральском и в приволжском районах сковало всю нормальную и деловую жизнь в этом крае, не говоря уже о том, что той же операции едва ли позволили бы осуществиться и заведенные к тому времени на Урале местные большевистские власти. Ввиду того же, что в Сибири были также повсюду беспорядки и восстания, нечего было и думать о том, чтобы вообще могла удаться операция и по вывозу купленной французами платины в том или ином направлении.
Попав с таким трудом и риском в незнакомый для него город Пермь, Светланов совершенно определенно в этом сам убедился и потому решил в отношении принятых на себя перед французами обязательств стремиться только к тому, чтобы соответственным образом информировать своих покупателей. Для этой цели приходилось поддерживать всякими путями и способами связь с Москвой и Петроградом. В последнем пункте французы имели негласно сохранившуюся к тому времени торговую палату, которой руководил очень симпатичный инженер Гро… Через него же при завязке платинового дела были начаты первоначальные переговоры в Петрограде, которые потом перекинуты были в Москву.
В течение августа и сентября месяца 1918 года сравнительно нетрудно было проникать в эти пункты посылаемым из Перми светлановским курьерам, но в последующие месяцы это делать было уже совершенно невозможно, да и надобности не было, так как обстановка весьма серьезно осложнилась и французы сами покинули и Москву, и Петроград. Все участвовавшие в этом деле лица выехали во Францию, и только один капитан Парис прорвался в Сибирь и временно находился на Восточном белом фронте. За все последующее время Светланову так и не удалось видеться с этим весьма энергичным капитаном, который отлично изъяснялся на русском языке. Таким образом, вынужденное сидение Светланова в Перми сводилось уже к выжиданию изменения военно-политической ситуации в районе Перми до того момента, когда можно было бы перейти по ту сторону линии фронта, которая разделяла в это время «красных» от «белых».
Жизнь в большевистской Перми в течение последних двух месяцев перед занятием ее сибирскими войсками была полна тревоги и ужаса. В городе и на Мотовилихе, так называемом районе военных заводов, царил кровавый террор. Всюду шли аресты и расстрелы. Кто из жителей Перми попадал в Мотовилиху или в местную семинарию, где располагалась Чрезвычайка, тот оттуда живым уже не возвращался. Про Мотовилиху народная молва говорила, что там «живьем» сжигают в заводских печах, семинарский сад был весь завален трупами расстрелянных там «буржуев», священников и офицеров…
После занятия Перми белыми автор настоящих воспоминаний сам лично убедился в полной справедливости последнего сведения. Действительно, в саду, довольно обширных размеров, всюду валялись трупы, видимо, давно расстрелянных жителей Перми, имевших несчастье попасть в это место смерти и пыток. В ужасных позах, изуродованные, полураздетые, там и сям валялись полузасыпанные снегом фигуры несчастных. Толпами народ валил в этот страшный сад, разыскивая среди погибших своих родных и близких людей. Все это знал в Перми каждый житель и больше всего боялся попасть на особый учет и внимание агентов Чрезвычайной комиссии.
Каково же было настроение тех, кто невольно находился в эти страдные дни в Перми и вынужден был, как, например, Светланов, скрывать свое настоящее лицо и положение… Никаких «артистических» выступлений публичных, конечно, Светланов для оправдания своего профессионального положения производить не мог уже потому, что не был профессионалом, да и, кроме того, появись он на «сцене» вообще, он был бы кем-нибудь обязательно опознан и с «концерта» мог бы прямо угодить или в Мотовилиху, или в семинарский сад…
В штабе Красной армии, кажется по номеру 5-й, располагавшемся в то время тоже в Перми, служило несколько бывших офицеров кадрового Генерального штаба, среди которых были такие, которые отлично знали «Светланова» в лицо. Был однажды один случай, когда «Светланов» с глазу на глаз столкнулся с полковником В.Я. Жуковым, с которым он в течение полутора последних месяцев совместно, бок о бок, сотрудничал в Петрограде в Главном управлении Генерального штаба. Жуков был немного близорук, а «Светланов» сильно видоизменил свою внешность, и потому только обошлось без «приятного» восклицания: «Ба, какими судьбами! Что поделываете, Георгий Иосифович, где служите?»
Трудно было бы в это время доказывать, что ты уже не Георгий Иосифович, а Юрий Федорович. Каких настроений преисполнен был в это время «дорогой друг Владимир Яковлевич», Светланову совершенно было неизвестно. Люди ведь так быстро меняются… После этой неожиданной встречи различными агентурными и кружными путями было выяснено, что этот самый полковник старого Генерального штаба был ревностным работником (таким же ревностным служакой он был и в Гугше в свое время) в штабе Реввоенсовета 5-й советской армии по оперативной части. Возглавлялся Реввоенсовет тогда Смилгой, Лашевичем и Уборевичем. Последний из них был в последние годы ликвидации белых армий на Дальнем Востоке командующим краснознаменной армией. Лашевич, как известно, играл печальную роль потом на К. В. Ж. Д., будучи на ней в качестве ответственнейшего руководителя ее с советской стороны.
Может быть, Жуков и не выдал бы своего бывшего сослуживца и приятеля, но этим самым он ставил бы и себя под удар со стороны тех же агентов Чрезвычайки, которые всегда могли бы арестовать и его за сокрытие опаснейшего «врага народа»… Этот случай и некоторые другие определенно говорили о том, что шутить с такими вещами в обстановке непосредственной близости от фронта жесточайшей Гражданской войны было весьма неразумно. Приходилось очень мало показываться днем на улице и на каждом шагу проявлять максимум осторожности. И в то же время надо было, как говорится, не терять лицо «профессионального артиста без специального ангажемента», то есть безработного, однако живущего в условиях некоторого комфорта, недоступного для средств рядового артиста.
На Оханской улице, в доме номер 29, найдена была с первых дней приезда в Пермь Светлановым сравнительно приличная комната с обстановкой. Домохозяева, типичные местные «буржуи», были на особом учете у Чрезвычайки и посему скрывались где-то по разным местам в городе, в его окрестностях и по заимкам. Некоторое время хозяйка дома пыталась еще нелегально жить в своем собственном доме, но частые визиты агентов Чека ее все время пугали, и она в конце концов должна была вовсе покинуть свой дом и поселиться где-то в окрестностях города, за рекой Камой. Несмотря, однако, на явную опасность и колоссальный риск, оба они временами снова возвращались в свой дом, чтобы провести в нем полную тревоги и смертельного страха ночь. Как затравленные звери, кругом озираясь и вскакивая с постелей при малейшем за окнами шорохе, они ежесекундно должны были быть готовыми обратиться в дикое и безоглядное бегство… Нервность и сторожкость домохозяев передавалась и на всех членов семьи Светланова, которая, находясь в положении невольных укрывателей разыскиваемых Чрезвычайкой лиц, сама рисковала попасть вместо разыскиваемых в места смерти и пыток…
Случился однажды такой казус, что ночью из агентов никто не являлся, но вдруг утром, когда домохозяева считали себя в относительной безопасности, в дверь с черного хода кто-то сильно постучался. Обомлевшая от ужаса хозяйка дома через окно увидела трех чекистов. Потеряв всякую способность ориентироваться и не понимая, что делает, она опрометью бросилась через «парадную» дверь на улицу, забыв даже предупредить своего мужа, который в этот момент находился в… уборной и не подозревал о том несчастье, которое на него надвинулось… Надо было во что бы то ни стало спасти домохозяина, так как слишком долго уже за ним охотились агенты Чека. В несколько прыжков Светланов подскочил к двери уборной, рванул дверь с крючков, крикнул о грозящей опасности, бросил ему в руки шубу и шапку и показал выход на подъезд, где только что скрылась его жена. К величайшему счастью, чекисты были не так предусмотрительны и, входя с черного хода, со двора, не позаботились поставить караул со стороны «парадного» подъезда. Пока жена Светланова возилась у дверей, чтобы открыть двери непрошеным гостям из Чрезвычайки, время было выиграно и домохозяева, которые в этот раз попались бы несомненно, были спасены.
Долго потом ходили все бледные и расстроенные после этого трагического момента, в случае неблагоприятного исхода которого всем членам семьи Светланова грозила бы весьма печальная участь. Если бы только злющие-презлющие агенты Чека разобрались в том, «кто» укрывал преследуемых ими лиц, то мало от этого бы не было. Когда чекистам недоело подлавливать неуловимых беглецов (очевидно, кто-нибудь из соседей осведомлял о временных возвращениях домохозяев), они решили вселить в дом ответственных партийных советских работников… С этого времени посещения беглецов действительно прекратились, зато для Светланова и членов его семьи началась новая ужасная пытка.
В квартире было всего пять небольших комнат, половину из которых отвели под г. г. комиссаров транспортного отдела штаба той же 5-й советской армии… День и ночь, в каждую данную секунду, вся жизнь «артиста» Светланова была у этих комиссаров на глазах, как на ладони. Тут уж действительно пришлось во время самой жизни проявлять величайшие артистические способности. Игра была жуткая и длительная, ибо совместное сожительство продолжалось около полутора-двух месяцев.
– Где, товарищ Светланов, вы раньше пели, почему теперь нигде не выступаете, да покажите нам свой голос, – с ответами на такие вопросы комиссаров и их приятелей приходилось «маневрировать» почти каждый день и час.
Так как без конца сидеть без дела было нельзя, то пришлось вывесить на дверях квартиры объявление о том, что группой артистов и музыкантов даются уроки пения и музыки. Это объявление избавляло от лишних толков и разговоров, а также создавало впечатление, что люди «чем-то в сущности заняты». «Назвался груздем – полезай в кузов» – говорит русская народная поговорка. В результате такого «поворота» вопроса в числе первых учеников пения оказался живущий в той же квартире комиссар транспорта по фамилии Бирон, а в числе учениц по музыке его гражданская жена.
Молоденькая наивная девица из богатой семьи екатеринбургского купца и монархиста по странному стечению обстоятельств сделалась женой заядлого коммуниста и комиссара. Сама она в этом сознавалась, когда оставалась наедине с женою Светланова, но ничуть от этого не страдала и угрызения совести перед своими родителями, от которых она почти сбежала, не чувствовала. Дорожил, видимо, своей монархисткой-женой и комиссар Бирон. Лестно ведь пролетарию похвалиться было перед своими товарищами «белой дворянской костью да голубой кровью» избранницы своего сердца… Жили они между собою весьма недурно. Комиссар Бирон задаривал молодую жену всеми благами коммунистического и комиссарского привилегированного продовольственного и мануфактурного пайка. Всего у них вдвоем было всегда вдоволь, в то время как семья Светланова жила полуголодной жизнью. В городе достать ничего без продовольственных карточек было невозможно. За черным кусочком хлеба приходилось выстаивать в очередях многие часы. Остальные продукты кое-как удавалось доставать из-под полы у приезжих из ближайших деревень крестьян или с помощью посылаемых туда ходоков.
За последнее время и этот спасительный способ питания прекратился, так как по всем проселкам и главным путям, идущим в город, большевики расставили заградительные посты и караулы, которые отбирали положительно все, что только попадало им на глаза, а везущих жалкие крохи продовольствия для личного пользования арестовывали. Среди предметов дамского туалета молодой комиссарши встречались самые разнообразные и диковинные вещи, отобранные во время многочисленных обысков у «буржуев», не исключая носовых платков с метками… Императрицы. Этими диковинными вещами и комиссар Бирон, и его «любезная супруга» любили очень часто похвалиться перед членами семьи и другими спутниками Светланова. Когда во время одного из таких «сеансов» похвальбы всеобщее внимание привлекли на себя предметы личного белья, принадлежащего Всероссийской Императрице, на каждом из отдельных экземпляров которых красовались Императорские гербы, вышитые дивной гладью, то об истории их «приобретения» Бирон с особенным удовольствием рассказывал самые большие подробности, носившие временами самый скабрезный характер.
Говорил ли Бирон правду или только бахвалился для рисовки перед забитыми страхом обывателями, утверждать трудно, только от него приходилось не один раз слышать историю о том, как он, Бирон, участвовал в избиении русского Императора и Его мученической семьи в подвалах Ипатьевского дома, в городе Екатеринбурге, в июле 1918 года. Жутью веяло от того, чем хвалился большевистский комиссар по этому поводу, который явно стремился изобразить себя в этом акте не иначе как «народным героем и мстителем» или «выразителем народного гнева» против «кровожадного русского царя». Среди многих подробностей этого страшного мирового злодеяния Бирон с особенным удовольствием смаковал финальную картину расстрела царской семьи, когда изображал позы сраженных пулями членов Императорской русской фамилии, останавливаясь с садическим интересом над несчастными Великими Княжнами и матерью-Императрицей.
– Какие телеса, какие телеса!!! – восклицал в этой части своего безгранично циничного повествования комиссар транспорта 5-й советской армии…
Между прочим, Бирон тогда утверждал, что убийство всей царской семьи и Государя Императора произошло по приказу из Москвы и совершено было в ночь на 21 июля 1918 года. Когда впоследствии автор настоящих воспоминаний делился впечатлениями об этом самом материале, слышанном им лично из уст названного комиссара, с генералом М.К. Дитерихсом, на которого Верховным Правителем адмиралом А.В. Колчаком была возложена задача официального расследования убийства царской семьи, то дата, названная Бироном, признана была совершенно не отвечающей действительному сроку убийства, которое, по мнению генерала Дитерихса, произошло в ночь на 18 июля, то есть на три дня раньше, чем указывал Бирон. Кроме того, всю версию рассказа Бирона генерал Дитерихс признал «вымышленною» самим Бироном из простого хвастовства. Генерал Дитерихс подчеркнул при этом, что «подобной манией хвастовства, как показали материалы подробного его расследования, страдали многие из советских деятелей», которых в той или иной форме приходилось допрашивать самому Дитерихсу и членам его расследовательной комиссии в качестве привлеченных по делу екатеринбургского кровавого злодеяния.
Светланову очень хотелось каким-нибудь способом уговорить комиссара Бирона или его «супругу» или отдать на память, или продать хоть один из носовых платков, принадлежавших Ее Величеству. Помнится, как сейчас, перед глазами автора сих строк жена Бирона вертела в руках один из таких тонких платков, на котором красовалась монограмма «А» с короной и с маленьким вышитым внизу под монограммой номерком «95». Но комиссарша была неумолима. Ей было лестно сморкаться в этот дорогой платок, быть может не один раз орошенный священными и горькими слезами несчастнейшей из русских женщин, матерей – Всероссийской Императрицы Александры Феодоровны – супруги последнего русского венценосца Государя Императора Николая II Александровича.
Тягостно было находиться в положении немого свидетеля в районе, где совершалась невероятная драма в жизни Российского Государства и помочь которой не было никакой фактической возможности. Автор настоящих воспоминаний попал в Пермь при совершенно случайных обстоятельствах и, естественно, никого из местных жителей здесь не знал вообще. Это обстоятельство затрудняло общую ориентировку, получить сведения для которой можно было только из советских газет да из случайно оброненных комиссарами фраз и разговоров.
Очевидно, в городе были какие-то тайные и национальные русские группировки, но связаться с ними было трудно и рискованно. На каждом шагу могла быть провокация со стороны зорко следивших за всем агентов Чрезвычайки. Если белые организации и существовали в то время в Перми и в других пунктах Приуралья, то о работе их нельзя сказать ничего положительного. Возможно, что они были слабы как в количественном, так и в качественном отношениях. В противном случае трудно было бы объяснить то обстоятельство, что эти организации были столь пассивны в моменты расправы с членами царской фамилии как в Екатеринбурге, так и в Перми и Алапаевске.
Между этими крупнейшими пунктами северной части Урала, надо полагать, ведь существовала в мирной обстановке самая тесная деловая и житейская связь. Почему при привозе во все эти города высоких пленников революции из царствующего дома Романовых во главе с отрекшимся от престола Императором в этих организациях могла невольно возникнуть вполне рациональная мысль о спасении их от неминуемой в той обстановке гибели.
Из рассказов, которые дошли до слуха Светланова после того, как он попал в Пермь, видно было, что картина обстановки вокруг проживавшего летом 1918 года в Перми брата Государя Великого Князя Михаила Александровича представлялась далеко не такою безотрадною. Оказывается, живя в так называемых Королевских номерах, Великий Князь пользовался сравнительно большой свободой режима и передвижений. Он общался в городе со многими лицами, бывая в домах на положении простого обывателя. С ним всегда могли установить связь руководители местных антибольшевистских организаций. Если бы они правильно при этом учитывали быстро меняющуюся обстановку, то они должны были бы и найти то или иное решение вопроса в отношении общей и частичной судьбы как Великого Князя Михаила Александровича, так и узников Екатеринбурга и Алапаевска.
Когда Пермь пала и перешла в руки белых, то, помнится, в городе моментально, чуть ли не в несколько часов, была налажена самая серьезная военно-комендантская служба и внутренняя городская самоохрана, которой руководили старые кадровые офицеры из числа местных старожилов, всех в городе хорошо знавших и всех легко раскассировавших на «надежных» и «ненадежных» в политическом отношении. Стало быть, в их же руках были немалые возможности для предупреждения или по крайней мере облегчения участи несчастных членов царской фамилии.
В течение всего летнего периода времени, до появления в Перми штаба советской армии, местная совдепская власть тут была не более сильна, чем в самом Екатеринбурге. От того же Бирона и его сотоварищей иногда приходилось слышать иронические насмешки над пассивностью белых, которые, мол, дескать, не сумели использовать момента полной слабости здесь советской власти для того, чтобы «выкрасть Царя»… Будучи потом в Омске и интересуясь этим вопросом уже с чисто исторической точки зрения, автор настоящих воспоминаний пришел к убеждению, что в последних словах хвастливого комиссара Бирона, к сожалению, была большая доля горькой для всех русских националистов правды. Государя и Его мученическую семью можно было бы спасти, если бы в момент нахождения их в Екатеринбурге, незадолго до появления в этом пункте белых войск, были бы приняты в этом направлении более радикальные и осторожные меры. Этими тягостными мыслями и кошмарами минувшего была полна голова Светланова в течение всей осени 1918 года.
Наиболее крупные военные действия между красными и белыми в районе Перми начали разыгрываться только с начала декабря месяца. Стараясь не навлечь на себя внимания и подозрения жительствовавших под одной кровлей комиссаров, упорно следил Светланов по местным советским газетам за каждым военным сообщением штаба 5-й армии или за сводками, которые публиковались от имени Реввоенсовета РСФСР, и на тайно хранившейся у него карте отмечал все фазисы различных положений передвигавшихся боевых фронтов. Эти фронты то приближались, то удалялись, то замирали на долгие промежутки времени в неопределенном положении. В зависимости от этого то поднималось, то падало, то мучительно томилось неизвестностью настроение самого Светланова и его семьи. Все с нетерпением и горячо ждали случая и момента, чтобы белые взяли бы Пермь или чтобы открылась хоть какая-либо возможность прорваться по ту сторону линии в наименее опасном направлении. Конечно, если бы не семья, состоящая из двух женщин, то вопрос с прорывом через линию фронта разрешился бы самым простым и, пожалуй, скорым способом. Но так как бросить семью в этой смертельно опасной обстановке было бы равносильно преданию ее на поругание и насилия обозленных большевиков, пришлось терпеть и только ждать, ждать.