В классе у Серёжи были два товарища: Валентин Борисов и Гоша Захарьян. С Борисовым Серёжа сидел рядом, а Захарьян был сзади них, но всё равно рядом.

На последнем уроке Серёжа написал стихотворение. Он сначала сочинил его в уме, а потом написал на обложке тетради, потому что тетрадь кончилась:

Вот что он написал, прикрывая тетрадь ладонью.

Борисов всё-таки подсмотрел. Он спросил:

— Это ты про закалку написал?

И хотя Серёжа думал, когда сочинял, совсем о другом, он сказал:

— Каждый вечер.

В это время к ним сзади подошёл учитель.

Он молча взял Серёжину тетрадь, приблизил её к глазам, потому что очки у него лежали на столе, и внимательно прочитал все четыре строчки.

Одни ученики в классе смотрели на учителя, другие — на Серёжу, а многие смотрели, куда хотели. Серёжа смотрел на учителя. Он думал, что придётся сейчас положить на стол дневник — и появится в дневнике замечание: «Занимался на уроке русского языка посторонними делами».

Но учитель вдруг спросил:

— Сам написал?

Тут Серёжа мог соврать, что не сам, не он написал, а ему кто-то всё это подстроил, а кто и когда — неизвестно. Но учитель смотрел очень серьёзно, и Серёжа сказал, что сам.

— После уроков зайди в седьмой «а». У тебя пять уроков?

— Пять, — растерянно сказал Серёжа.

А сам подумал: «Неужели родителей вызовет?»

Серёжа ужасно боялся замечаний в дневнике. Хотя замечаний ему почти не писали, а родителей так и вообще не вызывали никогда.

Однажды, когда он учился в третьем классе, он шёл по коридору, и вдруг рядом с ним свалилось со стены расписание уроков. Расписание было в большой деревянной раме за стеклом, стекло с грохотом разбилось, осколки валялись по всему полу, а Серёжа стоял около этого расписания и не знал, что делать.

Тут с лестницы выбежала учительница, схватила Серёжу за руку и повела в кабинет к директору.

Директора в кабинете не было. А учительница, она только недавно преподавала в школе и не знала, что Серёжа Костров отличник и расписание ему бить ни к чему, эта учительница стала вести допрос.

— Ты разбил? — говорила она.

— Не я, я мимо шёл, — отвечал Серёжа и плакал.

— Не реви. Я вижу твои лживые слёзы. Ну сознайся. Сознайся, и я тебя прощу, — уговаривала учительница. — Самому легче же станет.

Но Серёжа не сознавался.

Серёжа долго плакал. Учительница то пугала, что из школы его исключат и из пионеров тоже могут, если он не сознается, то, наоборот, упрашивала его и чуть сама даже не заплакала.

Наконец пришёл директор.

Директор ходил в старой военной шинели со снятыми погонами и опирался на палку. Он медленно, будто не видя учительницы и заплаканного Серёжи, повесил шинель, потом сел на стул, прислонил к углу палку и сказал:

— Плакать не обязательно. Спокойно расскажи, как всё случилось. Только спокойно.

Серёжа рассказал.

Директор поверил и отпустил.

С тех пор Серёжа не бегал по школе, а ходил медленно, особенно обходя расписание, стенгазету и всё другое, что висит на стенах. Ещё он боялся ту учительницу. Если он видел её в конце коридора, то старался спрятаться подальше, в туалет, на лестницу или ещё куда-нибудь. А при встрече с ней отворачивался, делая вид, что не замечает.