— Вызвали прямо с лекции. Я в академии Фрунзе учился. Дали артиллерийский полк — и вперед! Так. Но пушки не пробивали их танки. Мы пехоту отсекли, а танки прошли через нас. Так! Тогда я свернул оставшиеся орудия и направился в Москву. За немецкими танками…
Алексей Николаевич медленно перечеркнул страницу, собрал рукопись в папку и, глядя на море, сказал себе:
— Еще успеется. Впереди месяц, а генералы в Москве…
И тут же услышал знакомый, резкий, с акцентом голос Елены Марковны:
— Алексей Николаевич! Ви здесь? Ми вас ищем!..
Он подскочил и высунулся из лоджии: внизу стояли его генералы. С чемоданами.
Когда прямо в лоджии был накрыт по-южному богатый стол, в дверь постучали. Алексей Николаевич, чертыхаясь про себя, извинился и вышел на площадку. Серенькая женщина передала ему квадратик бумаги и попросила расписаться в клеенчатой тетрадке. Алексей Николаевич прочитал прыгающие в глазах строчки: «Гр-ну… надлежит явиться… мая… в 10 часов… кожный диспансер в Феодосии… Явка обязательна…»
После ужина, когда генералы были уже устроены в соседнем пансионате, Наварин, подержав бумагу, сказал:
— Нет, братец, это не мандавошки… Это что-то посерьезнее…
4
Диспансер находился в порту, что было понятно: он обслуживал главным образом матросов, возвращавшихся из загранплавания. Врач, в возрасте, еще крепкий, с бритой головой, пригласил, его сесть и молча подал листок: «Найдите в доме отдыха литератора… и в деликатной форме сообщите ему, что гр-ка Хайдарова А. Ф. помещена на принудительное лечение с диагнозом: открытая форма сифилиса…»
— Но вы знаете… — пролепетал Алексей Николаевич.— У нас с ней это происходило не совсем обычно…
— Не имеет значения. Коитус через рот при открытой форме так же опасен, как и через гениталии, — размеренно ответил врач и, помолчав, добавил: — Да, верно, напрасно я в сорок первом Москву защищал…
— Почему?
— Да вся грязь из нее идет… Ну-с, рассказывайте, с кем у вас были контакты.
Первая мысль: «Боже! Что станет с Зойкой!»
Алексей Николаевич назвал фамилии двух девиц — внучки маршала и Тотоши — но о Зойке умолчал: только если найдут, тогда…
Врач ощупал лимфатические узлы.
— Тут, кажется, в порядке. Раздевайтесь. Лицом ко мне Теперь повернитесь. Нагнитесь. Наружных признаков пока нет. Сейчас возьмем кровь из вены. Результат завтра после обеда. Извольте приехать…
Наутро, ожидая решения своей участи, Алексей Николаевич трудился над романом о любви металлургов.
«Федору вспомнилась дорогая его сердцу кобыла, — читал он, — которую тот встретил под землей, когда работал шахтером. Хотя Сильва, как звали кобылу, и ослепла, она тотчас узнала его…» А в голове вертелось: «Да или нет, да или нет! О, доктор Люэс и эта бледная спирохета! Только вас еще недоставало! Но ведь возмездие законно, справедливо. Сколько можно безнаказанно кувыркаться в помойной яме!»
Несколько раз его навещал генерал, спрашивая, не нужно ли чего, например, чернил или карандашей? А может, бумага кончается? И старался заглянуть в рукопись — как идет работа.
— Все прекрасно! Спасибо! — отвечал Алексей Николаевич, соображая: «Возьму до Феодосии такси. Оставлю у диспансера. Если анализ отрицательный — назад, в дом отдыха. Если положительный — напьюсь в ближайшем ресторане». И перечеркивал, переписывал, выравнивал фразы, склеивал диалоги о любви металлургов.
Он чувствовал, что бессилен понять, что произошло, что может произойти с ним. Ночь провел, конечно, без сна, время от времени трогая под одеялом свой остов, холодный, как тушка битой птицы. Не страдал, не мучился, а именно не понимал. Под утро, в бессонье, ему стало казаться, что какое-то новое существо поселилось в нем. Вошло и с ледяным интересом осматривает это оставленное кем-то помещение, видя все его печальное состояние и последствия бездумного и нерадивого обращения с ним прежнего хозяина.
И сердясь на свое равнодушие к себе и к другим, на отстраненность, которая не покидала его никогда, Алексей Николаевич повторял:
— Меня нет! Меня нет!
У автобусной станции, где можно было найти машину, кружил по каким-то своим делам все тот же хлопотун-генерал. И Алексей Николаевич частыми перебежками четверть часа уходил от него, маскируясь кустами, пока Семен Иванович не удалился с двумя авоськами, полными снеди и выпивки. «Для меня»,— догадался он и схватил-таки такси.
Медсестра с сонными глазами промычала:
— Кажется, отрицательный, — и, лениво перебирая карточки,— жэ, зэ, и, ко, лэ…— нашла наконец диагноз:— Да, отрицательный. Можете идти…
Алексей Николаевич вымахнул, даже не поблагодарив ее.
Он не ведал, что прогулки с доктором Люэсом только начались.
5
Вечерами Алексей Николаевич играл с генералами в дурачка или, за рюмкой, отчитывался о сделанном за день. Иногда забегал Наварин, который, однако, не очень баловал их вниманием. Почти все свое время он, как обычно, уделял прекрасному полу.
Теперь, когда Алексей Николаевич полагал, что опасность миновала, работа пошла резво: до обеда он успевал перемарать два печатных листа о любви металлургов, а перед ужином, после тенниса, выкраивал часок-другой для собственного скромного сочинения.
Он находился в очередном плену, на сей раз литературном, у пожилой дамы, жизнь которой сложилась загадочно и необычно, впрочем, как и любая другая, если присмотреться внимательно. Только надо было увидеть ее без защитных покровов.
Первое впечатление — штамп: знаменитый до войны (в двадцать четыре года) директор металлургического завода, кавалер ордена Ленина, первая в стране женщина — депутат Верховного Совета СССР, героиня войны, открытая и широкая натура. Сила ее воли, в самом деле поражала. Хрупкая, рыжевато-седая, Елена Марковна сильно хромала (последствия тяжелого ранения, повредившего кости таза). Но каждый день спозаранку совершала длинные пробежки вдоль моря под наблюдением боготворившего ее мужа. Много повидала и знала людям цену. При всем том была до крайности романтична и экзальтированна. После чтения дурного романа или просмотра халтурного телефильма восклицала:
— Я никогда так не переживала! Я думала, что не виживу после этого!
О каждом своем знакомом Елена Марковна пылко говорила;
— Это наш самий любимий человек! И ми для него — все!
И вместе с искренностью, даже простодушием, таились в ней игра, расчет и еще что-то, тянущееся из запретного местечкового мира и сиротского, нищего детства.
В начале знакомства, уступая ее настояниям, Алексей Николаевич, уже хорошо подогретый, обещал заняться романом о любви металлургов. Но нужно было согласие главного редактора.
— Позвоните, Елена Мароковна, это же простая формальность…
— Ах, это невозможно! Я так стесняюсь! — И она быстро закрыла лицо, чтобы зорко поглядеть на Алексея Николаевича между пальцев рыжими паучьими глазами в светлых ресницах.
Он случайно узнал позже, что Елена Марковна уже обо всем договорилась.
Широта сочеталась у нее с крайней экономностью — по отношению к домашним, мужу и брату. Здесь она была любимым, но тираном, деспотом, диктатором.
Вот, за столом она жадно схватила бутерброд с черной икрой и ящеричьим движением языка попыталась сдвинуть икру на ближнюю половинку, но это ей не удалось. Тогда она пальцем подгребла икру к краю бутерброда, съела ее, а хлеб быстро передала Семену Ивановичу, который положил на него шпротину и заглотал. Пока она ела, икра тропотали тыле ее морщинистого рта.
Маленькие семейные хитрости!
Подали горячее — молодую свинину. Генерал только нацелился вилкой на жирный кусок, как Елена Марковна вскрикнула:
— Сеня! Ти, что, забил? У нас же есть прекрасная курица с гречневой кашей! Ми же ели ее позавчера!
И генерал покорно стал раскапывать кашу в отдельной тарелке, ища там курицу.
То же самое с братом.
Когда Елена Марковна заметила, что салат (свекла, морковка, чернослив) остался нетронутым, хотя она положила каждому из гостей по ложке, он тотчас был унесен в кухню. Алексей Николаевич вошел туда в тот момент, когда брат Елены Марковны, держа в левой руке папиросу, скорым движением правой отправлял салат, ложка за ложкой, в рот. Заслышав шаги и боясь, что это Елена Марковна, он поспешно заровнял салат и страшно затянулся папиросой.
Но эти семейные картинки не для литературного салона.
Нагрянув в Крым, Елена Марковна жаждала писательских встреч, общения с мастерами слова. И Алексей Николаевич познакомил ее с провинциальным классиком Петровым, которого некогда прославил в очередной реляции. Трогательный верой в собственное величие, Петров стал четвертым в их карточных баталиях.
— Надо постоянно помнить о вечности, — думал вслух он, держа близоруко к глазам карты. — Вот я два десятилетия жил в мазанке на окраине Ростова. Написал там свои главные книги. А когда получил наконец квартиру в центре, окончательно решил — нельзя жить только для себя. Мы служим народу, его исторической памяти. А облисполком дает указание — снести мою мазанку. Темные люди! Ничего святого! Но подъезжает бульдозер. А на мазанке бронзовая доска: «Дом-музей писателя Ф. Ф. Петрова. Охраняется государством». Бульдозер, конечно, ходу назад. А мне это обошлось всего-навсего в две пол-литры.
— Как интересно! — отзывалась Елена Марковна.— Я ничего подобного не знала!..
Играя в дурачка, в паре с Алексеем Николаевичем, она безбожно жульничала, быстро и воровато переворачивала неправильно побитые карты и, едва Семен Иванович пытался ее уличить, принимала крайне обиженный вид и набрасывалась на него:
— Сеня! Как тебе не совестно! Это ти не так побил!
Генерал от желания выиграть скрипел зубами и страшно двигал нижней челюстью, сердясь на рассеянного и близорукого провинциального классика. Если же делал неправильный ход, то громко командовал себе:
— Отставить!
За редким исключением Елена Марковна с Алексеем Николаевичем выходили победителями, и затем все шли к столу.
Петров, как всегда, садился с присказкой:
— Закуска ваша, однако пью только свое!..
Он вынимал из внутреннего кармана пиджака плоскую бутылочку коньяка, наливал себе рюмку и прятал бутылочку обратно.
Разговоры шли о литературе.
— Я, конечно, еще не член Союза писателей, — рассуждала Елена Марковна, чокаясь минеральной водой. — Но мне так мечталось побивать на последнем съезде. И Сеня достал нам гостевые билеты. Приходим в Кремль на час раньше. Садимся в зале заседаний. И вдруг объявляется: «Сейчас начнется собрание партийной группи. Просим посторонних вийти». Я хотела покинуть зал. А потом подумала: «Ах, била не била! Я же сорок лет в партии!» И оказалась вознаграждена! Я прослушала необикновенно интересный отчетний доклад председателя ревизионной комиссии Сартакова. Я никогда еще так внутренне ни переживала! Меня это ужасно взволновало! Не могу нам передать, как это било ужасно!..
В сущности, все они, включая живого классика, даже о самом сокровенном говорили цитатами из одного затянувшегося партийного собрания. Только в языке генерала, словно трава на броне, пробивались живые ростки.
— Как показывает исторический опыт, — размышлял Петров, близоруко поднося к лицу вилку с закуской,— красивая жизнь попадает во внесоциальные формы общежития…
— А мне, — перебивал его Семен Иванович, — Коша, еще селедочки…
— Вы ее солите? — изумлялся писатель. — Соление по-соленому?
На что генерал, обильно посыпавший селедку солью, своим добродушным и мощным командирским голосом отвечал:
— Попробуйте, Федор Федорович! Очень хорошо!
— Да ведь это же белая смерть… Как минимум отложение солей…
Семен Иванович необидно смеялся:
— Эту белую смерть евреи выдумали. Вот седьмой десяток разменял и все солю. И селедку солю. И никаких отложений. Отложения — от безделья и лишнего думанья…
Елена Марковна возвращала разговор к литературе.
— Федор Федорович! — просила она. — Ви нам что-нибудь почитаете? Виступите! Почитайте!..
— Признаться, я не собирался, — отнекивался писатель, тотчас доставая кипу листов. — Да и не люблю, честно говоря, этого окаянного занятия. Но будучи учеником Федора Гладкова…
— Просим! Просим! — вступали дружным дуэтом генерал с Алексеем Николаевичем.
Петров раскладывал на столе листки и густо откашливался.
— Да я как-то не готов. Не в голосе сегодня. Утром проснулся поздно и вьшил холодного кефира… Хм-хрр!-
— Ми ждем! Виступайте! — требовала Елена Марковна.
— Ну, хорошо,— наконец соглашался Федор Федорович.— Отрывок. Закончил только что. Ранним утром…— И начинал натренированным актерским баритоном: — «Была глубокая ночь. Хоть глаз выколи. Дождь лил, как из ведра. Иннокентий возвращался из творческой командировки и размышлял…»
Незаметно для себя Петров отрывался от текста и начинал декламировать наизусть. Голос его креп: «Иннокентий напряженно думал о мимолетности жизни, потому что с младых ногтей был философом…»
— Необикновенно интересно! Дух захвативает! — откликалась Елена Марковна.
Генерал переживал услышанное по-своему:
— Коша! Помнишь Гришу-философа?
— Он бил философ, — соглашалась Елена Марковна. — Но почему-то бистро умер.
— Он пил, — напоминал Семен Иванович.
Елена Марковна радостно подхватывала:
— Да, он пил! Очень пил! И вообще вся семья била необикновенно интересная!
— Надо хорошо закусывать, — делился опытом генерал. — Вот и весь секрет. Закусил, и на здоровье! Девяносто процентов болезней происходит от недопития. И только десять— от перепития…
А Алексей Николаевич, слегка захмелев, подначивал классика.
— В вас есть нечто бунинское, — говорил он. — И, кажется, этой весной вы пережили подлинную Болдинскую осень.
Федор Федорович впал в глубокую задумчивость.
— Вы правы, — наконец ответил он. — Я пережил в этом году не одну, а целых три Болдинских осени. Но… — Тут голос его дрогнул, гдаза повлажнели. — Но если бы у меня, как у Бунина, была своя Галина Кузнецова! Я бы написал тогда массу «Грамматик любви»!..