Он давно знал о себе кое-что. Например, понимал, что его так называемая доброта и отзывчивость — лишь оборотная сторона душевной трусости и всепоглощающего эгоизма: так проще, удобнее, хотя бы и во внешний убыток себе.
— Иди к своей Ольге Константиновне и скажи, чтобы она больше у Георгия ничего не брала! — требовала Зойка.
Но старуха через дверь гулко пробасила:
— Я его боюсь…
С уходом Зойки Георгий мало-помалу сделался истинным хозяином квартиры: приезжал из Загорска, поселялся на двое-трое суток в гостиной, а там и врезал свой замок в темную комнату, в которой валялось ненужное барахло, вместе с четой деревянных польских крестьян, подаренных ПАКСом.
— Уж не Синяя ли он Борода? — рассуждала мама, изредка навещавшая Алексея Николаевича.— Может, он прячет в клавдовке убитых жен?..
О женах исповедальный разговор с Георгием случился, когда, еще не ведая о том, Алексей Николаевич уже был закатан в картотеку кожного диспансера.
Как трудно было бы объяснить их отношения! Он испытывал благодарность к Георгию на какую ни на есть, но заботу о своей бестолковой жизни, хотя тот своей хитростью вызывал совсем иные чувства. Конечно, кто не желал бы быть мудрецом! Но Георгий принимал за мудрость хитрость, а хитрость всего лишь ум по отношению к глупым. Алексею Николаевичу хотелось бы закрыть глаза на его уловки, на его мелкие проделки, на уверенность в безнаказанности, которая еще более укреплялась из-за его жалкой неспособности сказать в лицо правду. Однако все это и воспринималось как торжество над лопоухим, рассеянным и беззащитным чудаком. А чудак ночами подсчитывал обманы, чертыхался, исходил потом и знал, что все равно не решится уличить Георгия в обмане.
— Старичок! Учти. Я никогда не лгу, — в тысячный раз объяснял он Алексею Николаевичу и тут же, сверкая золотом коронок, кричал в трубку: — Где же вы гуляете? Я вам полдня звоню из автомата! Все монеты истратил! Вы меня подводите!..
Хотя только что, на глазах Алексея Николаевича, в гостиной, набрал номер.
Эта неосторожность происходила, очевидно, не от небрежности, а скорее от стойкого презрения к другим как к второсортным существам. Как-то Георгий пригласил Алексея Николаевича на торжества в ЦДРИ — день рождения танцора-аварца. В разгар веселья юбиляр, никогда не снимавший высокой папахи, бросил Георгию:
— А ну-ка покажи, как пьют по-аварски!
И Георгий вскочил, опрокинул залпом стопку, а остатком окропил свою начинающую лысеть со лба голову
— Как он может так унижаться? Ведь ему уже под пятьдесят, — говорил Алексей Николаевич Наварину, на что тот спокойно возразил:
— Чепуха! Как он должен презирать этих глупых людей и их дикие обычаи…
Думая о Георгии, Алексей Николаевич порой признавался себе, что ему даже нравится, что у него завелась своя пиявка и что она его сосала.
Впрочем, обманывая и обсчитывая его, Георгий уже относился к собственности своего подопечного, как к своей, ревниво ее оберегал, не разрешал девицам трогать японскую аппаратуру, запретил самому Алексею Николаевичу брать в командировку бритву «Браун» (украдут) и незаметно сделался необходимым.
Устроить матушку Алексея Николаевича для удаления полипов в прямой кишке к светилу — Кериму Бабаевичу в институт Вишневского? Пожалуйста! Обеспечить самому Алексею Николаевичу банкет после защиты кандидатской диссертации в кафе зала Чайковского? Нет ничего легче. Вырвать его брату шесть больных зубов под общим наркозом (что делается в редких случаях, например душевнобольным)? Два пальца обмочить! А вот чернокожий ансамбль Бони Эм в Москву прикатил. Так не желает ли Алексей Николаевич пару билетов в пятый ряд партера зала «Россия»?..
Да и надо сказать, что вместе с корыстью и наживой и вообще неодолимой тягой к махинациям (хотя бы и бессмысленным, в ущерб себе) жила в нем тоска по теплу и уюту.
Вот и сейчас, войдя с московской весенней улицы и разматывая дешевый шарф, он еще в коридоре таинственно сказал:
— Старичок! Сейчас погреемся. Я принес бутылку джина…
«Не Джинн из бутылки, а бутылка из Джинна», — усмехнулся Алексей Николаевич.
Минут через пять, в течение которых Георгий успел повозиться в кладовке (не там ли он держал склад спиртного?), помыться до пояса, вылив на себя, по обыкновению, едва ли не треть флакона шипра, приготовить яичницу с салом, нарезать хлеб и сервировать столик на кухне, они уже выпили по первой. Слегка захмелев, Георгий принялся рассказывать о том, что Алексей Николаевич слышал много раз:
— Старичок! Я не еврей. Я — караим. А это, как говорят у нас в Одессе, две большие разницы…
Дальше шла история о деде-кантонисте, ударом кулака убившем оскорбившего его офицера и за это пожизненно сосланном в Сибирь.
— Я в него пошел, старичок,— говорил Георгий, давясь желтком. — Посмтри, какие у меня бицепсы…
Он закатал рукав несвежей рубахи, открывая, поросшую черным, в колечках, мехом бугристую от мышц руку.
После третьей рюмки Георгий сказал:
— Знаешь, как я разошелся с женой? Возвращаюсь из командировки, а навстречу мне троица. Она, какой-то мужик и овчарка на поводке. Мне все стало ясно, старичок. Я залепил ей по роже, а мужик отпустил поводок и приказал: «Фас!» Но меня, старичок, специально обучали, что надо делать. Смотри! Левую руку просовываешь собаке в пасть, между челюстями. А правой, старичок, начинаешь душить. Минуты через три я бросил ее, полудохлую, хозяину. А сам пошел в квартиру. Куда убежала жена.
Георгий разгорячился и уже не говорил, а вещал. От него крепко пахло ногами.
— Я кулаком вогнал ее в платяной шкаф, старичок. А потом ушел и больше никогда не видел. Пойми! Бабы все одинаковы. Ты думаешь, им нужна литература, музыка, умные разговоры? Только траханье. Кто ее лучше трахнет, тому она и служит. Все эти ваши Ромео и Джульетты — сказки для импотентов. Но я тебе выберу невесту.
Он разливал джин, приговаривая:
— Быть добру! Быть добру!..
У него хихикало и улыбалось все: рот с полной нижней губой, складки мясистого лица, темные густые брови, морщины вокруг глаз; не улыбались только глаза. С напущенными веками и мешочками они были непроницаемы, как кофейные зерна.
— А жена,— внезапно сказал Георгий,— забрала, сучка, моего Яшеньку… Единственного сыночку… И увезла в Ленинград… И остался со мной только Мартын…
— Какой Мартын? — не понял Алексей.
— Дворняга… Живет у меня в Загорске… Ты смотри, косточки не выбрасывай. Я их собираю и складываю в кладовке. Для Мартына…
«Вот тебе и разгадка Синей Бороды, — подумалось Алексею.— Мама, верно, будет разочарована…»
Допивали бутылку, уже не закусывая. Потом на столе появилась вторая.
— Я ведь тридцать лет в органах...— бормотал Георгий.— Мне было девятнадцать… Я прыгал с парашютом… И упал на горящий мост… Хочешь, покажу шрам?..
— Нет-нет! Я верю, — испугался Алексей Николаевич, видя, что Георгий стягивает рубаху.
Спина его, бугрящаяся от мышц, напоминала всего более новый помазок: черная прямая шерсть обшила ее, принимая на мощных покатых плечах вид дымных крыльев. Но наискось, открывая обе лопатки, шла просека, с плетеным узором из толстой, словно бы воловьей кожи, натуральной кожи владельца.
— Я работал в особой школе — ты об этом, смотри, никому не рассказывай, — Георгий уже давился джином, да и Алексей Николаевич чувствовал, что его подташнивает от можжевелового привкуса. — Мы забрасывали румынских евреев с радиопередатчиками…
Он отставил рюмку и снова беззвучно захихикал.
— И знаешь, старичок, из двадцати наших радистов в лучшем случае потом оживал один. Остальные, думаю, тут же выбрасывали свои станции и шли к родным. Зачем погибать? Но вот был случай — обхохочешься. Я сопровождал очередную партию. Над целью выталкивал из люка. Так один вдруг как обхватит мои ноги, как завизжит! И окаменел! Что только я ни делал! Бил его, — Георгий поднял короткопалый волосатый кулак,— а он только визжал, потом мычал, весь обгадился и меня обдристал. Так мы с ним вместе и вернулись на базу, отрывали его от меня три мужика…
Алексей Николаевич помог Георгию дойти до дивана в гостиной.
— А потом служил в Москве, — укладываясь, сам с собой рассуждал тот. — Как-то выдали ватники, старые ушанки, валеные сапоги. И мы пошли кого-то хоронить. На случай беспорядков. Наткнулись на подозрительных. Началась драка. А потом дошло… Это же наши, только из другого управления. В общем — дослужился до майора и ушел на пенсию…
С того вечера Алексей Николаевич именовал Георгия, конечно, за глаза, — Хауз-майор.
2
Нарезая за завтраком резиновый батон, Георгий пытливо глядел на Алексея Николаевича: не наболтал ли чересчур много накануне. Но хозяин был беспечен, думал о своем и охотно принял предложение дернуть по рюмке. Собственно, никакого открытия не произошло: КГБ так КГБ, это даже удобнее. Его гораздо больше беспокоило, что Зойка стала пропадать, забывать о нем. Сама не подозревая, этим она едва не вытолкнула Алексея Николаевича на обочину жизни.
Прождав ее напрасно в очередной раз и кляня свой татарский, от прабабушки, темперамент, он не выдержал и позвонил Чудакову.
— Есть одна особа и берет недорого, — с профессиональной готовностью откликнулся Дер. — Фамилия Хайдарова. Искаженное немецкое Хеддер. Кличка — Седуксен. Мечта — отдаться президенту Никсону. Если, конечно, Никсон еще раз захочет посетить Москву. Общий план. Она лежит в одном халатике. Входит помощник Никсона с подносом, на котором стодолларовая банкнота. Далее ее фантазия иссякает. Но предупреждаю. Седуксен исповедует только любовь по-французски…
Инструкции были усвоены. При появлении Седуксен воспрещалось тотчас же приниматься за дело, уважая сработанный ритуал. Полагалось сперва выслушать пространную исповедь — о двукратной неудаче поступить в медицинский институт, о нечуткости жениха, важной шишки в каком-то издательстве, и вообще о грубости и примитивности мужчин. Затем надо было ответить откровенностью на откровенность и поделиться нежными подробностями последнего романа. Только после этого переходили к процедуре.
Седуксен, маленькая, худая, но с заметными бедрами и бюстом, быстро раздевалась до трусиков и сама раздевала хозяина, словно медсестра, готовящая пациента к операции. На столик рядом с тахтой ставился стакан воды (вино исключалось). Первый сеанс длился недолго и завершался глубоким глотком воды, которой она запивала густое мужское семя. Зато во втором Седуксен демонстрировала высшее искусство секса.
Она медленно доводила партнера до последней черты, до содроганий и конвульсий, действуя губами, зубками, языком, а потом не давала возможности ее преодолеть. Наслаждение становилось мучительным, тихие стоны переходили в бессвязное бормотанье, в крики и всхлипы. Обессиленный и не способный сопротивляться, вырваться от нее, Алексей Николаевич, как под глубоким наркозом, услышал голос мелкого беса — Чудакова.
То, что ты меня берешь
розовым, дрожащим ртом,
не закроет эту брешь,
ждущую меня потом…
Седуксен, с долгими перерывами, навещала его трижды. Позднее, уже вооруженный открывшейся ему правдой, Алексей Николаевич вспоминал, что и зрачки у нее были необычайно тусклыми, и кожа нездорово маслянистой и неприятно пахла, и, трусики она не снимала, возможно, не случайно. Но все это было позднее…
А пока что Алексей Николаевич готовился смыть вместе с Навариным вон из Москвы — на юг, в благословенный Крым, и давал последние инструкции Хауз-майору. Помимо собственной работы он вез гигантскую рупись — роман новой знакомой, генеральши Зеленко, о необыкновенной любви металлургов. В издательстве, где этот роман шел по так называемому «социальному заказу», задание Алексея Николаевича деликатно именовалось внешним редактированием.
В коридоре уже были наготове два чемодана и чехол с теннисными ракетками, а они с Георгием на кухне выпивали за отъезд.
— Быть добру! Быть добру!.. — повторял Хауз-майор,
И добро не заставило себя ждать.
3
В Крыму первую половину дня Алексей Николаевич боролся с текстом генеральши; вторую оставлял для себя — писал роман о великом поэте и гениальном авантюристе Державине.
Из лоджии открывался вид на тихую бухту, красоту которой было бессильно передать слово. Это подтверждала рукопись.
«Бывает так, — скользил глазами по странице Алексей Николаевич. — Бежит человек за трамваем или троллейбусом, а ему кричат: «Куда ты бежишь? Невесту, что ли, потерял?» Не так было с Павлом. Павел бежал и думал о своем дипломном проекте. Так он попал на территорию родного металлургического завода. Незаметно для себя Павел оказался на самом верху колошника…»
Генеральша Елена Марковна, крошечная, худая, рыжая, читала Алексею Николаевичу роман на своей даче в Архангельском. Он сидел на диване, откинувшись к спинке, и после прекрасного обеда с горячительными напитками его неодолимо клонило в сон. Однако брат генеральши, аппаратчик из Госплана, вышедший в коридор покурить, пытливо глядел на него оттуда сквозь дымовую завесу, а генерал Семен Иванович, укрывшись за стаканом крепкого чая, пронзительно следил с другой стороны. Отдаться вожделенной дремоте под этим перекрестным прицелом не было никакой возможности, и Алексей Николаевич, истязая себя, спросил:
— А что такое «колошник»?
— Это, знаете, такая башня. Метров тридцати. С площадкой наверху, — своим резким голосом с еврейско-украинской интонацией отвечала она.
Алексей Николаевич не смолчал:
— Елена Марковна! Да что вы! Даже олимпийский чемпион Абебе Бикила не смог бы взбежать на такую высоту незаметно для себя!..
Но тут вмешался брат, быстро погасивший папиросу:
— Да при чем тут мелочи? Видеть нужно крупно, в целом. Я вот недавно Солженицына читал. Конечно, в специздании и под номером. И что в нем находят? По-моему, наша Коша пишет лучше…
В сущности, они, все трое, были прекрасными людьми, лишь попавшими в громадную революционную бетономешалку, где большинство стало заниматься не своим делом. Только Семен Иванович был настоящим бравым молодцом. В сорок первом сражался под Москвой, на Подольском шоссе: