Днем, в буфете, он рассказал между прочим о привидившемся злому и веселому Саше, а утром тот разбудил его в неурочный час, вбежал со словами:
— Алексей Николаевич! Знаете, отчего к вам приходили Романовы? Этой ночью скончался Владимир Кириллович…
Фотография великого князя, за стеклом книжной полки, в тесной комнатке, была как раз напротив его постели…
Через несколько дней произошло нечто странное уже наяву.
Алексей Николаевич стоял у кассы за зарплатой в институте, когда пробегавший однокашник по университету бросил ему:
— Поздравь, моему сыну месяц…
Он приостановил его:
— Во-первых, ты очень храбрый человек. А во-вторых дай Бог тебе здоровья!
Тот полуобернулся и, по обыкновению, в своей резкой, памятной со студенческих лет, манере отрезал:-
— Ну, уж нет! Я — атеист и этого мне не надо!
А неделю спустя Алексей Николаевич встретил — снова в институте — другого однокурсника, который с наигранной веселостью выпалил:
— А мы вчера Димку хоронили!
— Как?
— Представь, спустился из квартиры с ведром. Выбросить мусор в бак. Поднялся к себе. Сел за стол и умер.
И стало так страшно оттого, что сам того не желая, Алексей Николаевич неожиданно коснулся, тронул что-то, чего людям нельзя касаться, таким символическим показалось ему это последнее путешествие сперва с полным ведром, а затем с пустым, исчерпанным — опростал жизнь, — что он даже не мог рассказать о своей последней встрече с этим Димкой…
Впрочем, его собственная жизнь, накатывавшая волнами ревности, злобы, отчаяния, надежды, забирала все силы, сплющивая и уродуя время, то растягивая часы в недели, то превращая недели в часы.
В Хельсинки, неотступно и уже маниакально думая о Таше, он как-то вечером, один в своем номере, перед телевизором, где прокручивали целый день матчи на первенство мира по футболу, кощунственно решился загадать на ее судьбу по маленькому Евангелию, подаренному чуть не столетней старушкой, хранительницей русской Купеческой библиотеки, и в изумлении, едва веря своим глазам, прочел:
«Сколько славилась она и роскошествовала, столько воздайте ей мучений и горестей; ибо она говорит в сердце своем: сижу царицею, я не вдова и не увижу горести».
Алексей Николаевич, морщась от соблазна порадоваться возмездию, принялся молиться, чтобы Ташу миновало это прорицание. А она? В урочный час, в понедельник, встречала его на Николаевском вокзале, беспечная, на своей девяносто девятке, у которой было изрядно помято крыло. Помято, потрепанно выглядела и она.
— Ты опять вчера крепко выпила, — тихо сказал Алексей Николаевич.
— Ах, я устраивала пивной вечер,— небрежно бросила она.
Тем же днем, передавая ему канистру с бензином из своего багажника, Таша даже не заметила, что ручка канистры густо опутана бумажным серпантином. То был счет в долларах из какого-то нового супермакета на сумму, которой вполне хватило бы, в пересчете на рубли, ранее их семье, чтобы прожить сносно месяц.
Теперь Таша, перепробовав все, что можно было купить, обрела и свой любимый напиток, который продавался за валюту, и то в двух или трех магазинах. Это был ликер «Айришкрим», напомнивший ему по вкусу слабое сгущенное молоко, разбавленное водкой. Случалось, в своих наездах в маленькую квартирку у «Аэропорта» он находил темные пластмассовые бутылочки из-под этого ликера: в скучные одинокие вечера она понемножку попивала, уже одна.
И вот, снова в Домодедово, она привиделась Алексею Николаевичу худой морщинистой старухой, совершенно неузнаваемой (хотя он твердо знал, что это она), просившей каких-то мальчишек принести ей еще бутылочку...
«Сколько славилась она и роскошествовала, столько воздайте ей мучений и горестей…»
8
То была пора, когда Таша еще приезжала в Домодедово, оставаясь на ночь, и однажды, когда к ним в гости наведался Наварин, понавезла закусок и напитков, не забыв, конечно, большую бутылку и своего ликера. Сам Алексей Николаевич, сдерживая себя, выпил чуть-чуть, потом отвез Наварина на станцию, а когда вернулся, увидел, что Таша нагрузилась сверх меры. Мешала свой ликер с шампанским и говорила:
— Ты прости, но я уже без этого не могу… Не могу без Сережи… Конечно, большой любви у нас нет…
Алексей Николаевич, понимая бессмысленность возражений, все-таки сказал:
— Да разве бывает маленькая любовь? Любовь, она или есть, или ее нет!
— Ну и пусть! — замотала она растрепанной головой. — Не могу без этой физиологии… В конце концов, что тебе нужно? Будем вместе — вечером смотреть телевизор, гулять перед сном, заведем собаку… Я буду с тобой, как прежде, ленива… Только уезжай на два дня в неделю на дачу… Ах! Не надо ни о чем говорить… Давай потанцуем!
И Таша заставила его танцевать — по-своему, молодежному, когда партнеры, подпрыгивая и приседая, чокаются бедрами, потянулась к нему ртом и вдруг остановилась.
— Как? Ты не умеешь целоваться по-французски?! — в величайшем гневе воскликнула она. — Дожил до старости и так и не понял, какое это счастье! Давай же, я научу тебя. Раскрой рот и впусти поглубже мой язык!
И Таша с пылкой страстью принялась за обучение. Алексею Николаевичу было неприятно, почти противно, но он покорно подчинился ей, и они целовались, пока она тяжело не задышала и не потащила его в постель. Как теперь ловка и открыта была она вся (он нашел в московской квартирке несколько книжек по технике секса)! С каким желанием дала поцеловать шею с родинкой и сосочки на плоской груди, которой прежде так стыдилась! Поставила ноги ему на бедра, откинулась, закрыла глаза.
— Приподнимись, — шепнул он, словно их могли услышать. — Я подложу подушку…
И говорил, непрерывно говорил, какая она прекрасная, красивая, страстная — принцесса Греза, Шехерезада. А она? Открыла глаза и долгим, гордым и — ему казалось — даже счастливым взглядом отвечала на эти слова.
Когда она заснула, отключилась в одно мгновение, Алексей Николаевич ушел к себе на диванчик и думал, думал.
Он вспомнил, как она почасту твердила в последние перестроечные годы — относительно спокойные, при всех его загулах: «Давай уедем…» — «Куда?» — «За границу конечно!» — «Но как? Что мы будем там делать? Кому мы нужны?» — «Да что угодно! Только не жить здесь, в этой мерзкой стране…»
И только теперь, после ее пьяных исповедей, ему сделалось ясно, какова же ставка в этой игре. Помимо ее возвращения в молодость, словно в сладкий сон, Ташу связывает с Сергеем главная цель: сообща вывезти Танюшу, словно драгоценный предмет антиквариата для продажи, за рубеж, куда-нибудь в Штаты, скрыться там втроем. О, какие волшебные видения связывала, верно, она с этим планом! Как-то даже неосторожно проговорилась Алексею Николаевичу:
— Сережа сказал, что через два года Таня будет нас кормить…
Только слово «нас» имело скрытое от него ограничительное значение.
Алексей Николаевич наивно переоценивал роль этого мальчика в Ташиной жизни. Да и сама она не знала тогда, что он на пути в космос свободы служит ей лишь ускорителем, который в положенный срок будет отброшен. Так освобождается ракета от выработавшей себя первой ступени носителя. Так поступает старшая крыса с младшей, не способной прогрызть ход в новый, богатый амбар.
9
Алексей Николаевич ехал с тенниса в погожий сентябрьский вечер по прекрасному шоссе к своему домодедовскому переезду.
Жидким золотом блестели под уже низким солнцем перелески, не подступавшие к шоссе луга были еще по-летнему свежи и зелены. На душе было на редкость легко и покойно, как бывает после хорошей игры, когда сладко ноют мышцы, тело расслаблено и внимание притуплено мелькающими в глазах мячиками.
Как молодо чувствовал он себя в тот день! Как ловко передвигался по корту! Конечно, «чайник» — так уж научилась называть Танюша таких, как он, любителей. Подумать только, это прозвище явилось издалека, уж не из литературного ли мира, где «чайниками» с незапамятных времен именовали графоманов, таскающихся по редакциям с пухлыми рукописями или бездарными стихами. Но, верно, и в литературе, и в теннисе «чайник» переживает почти то же самое, что и мастер. Мгновения счастья, удачи, радость победы, прилив вдохновения — и раздражение, сержение на себя при ошибке, словно бы этим решалась твоя участь…
Думал Алексей Николаевич и о предстоящей в октябре командировке в Париж — на месяц, с хорошими деньгами. О встречах с последними литераторами старой эмиграции, которых знал лишь по переписке. О русской библиотеке Тургенева на улице Паскаля и ее редких книгах и журналах. О прекрасных апартаментах в пригороде Мэзон Лаффит, которые ждут его…
И предложил Таше:
— Давай поедем вместе…
Она радостно согласилась. А на его вопрос, как быть с Танюшей, успокоила:
— Сережина мама с удовольствием возьмет ее к себе. Она ведь относится к Тане как к дочке. Называет ласково — мое солнышко…
Поднимало настроение и то, что роман с самим Сергеем, кажется, пошел на убыль.
Приехав из Владивостока, с очередного детского турнира, Танюша рассказывала Алексею Николаевичу и Таше, как скучно было по вечерам в гостинице им с Катей, когда они даже не могли посмотреть детскую передачу — перед телевизором в холле вечерами сидели взрослые.
— И Сережа тоже скучал, — простодушно делилась она. — И выпивал. А потом стучался в номер к Катиной маме…
Алексей Николаевич искоса наблюдал за Ташей. Она хладнокровно внимала дочери, и тогда он сказал:
— Ничего, Танечка! Сережа найдет себе еще не одну такую добрую маму…
Через несколько дней Таша предложила:
— Давай продадим твоего «Ижа». А тебе купим, когда получим от японцев деньги, что-нибудь пристойное.
— Да, но как же я буду передвигаться все это время,— спросил он.
— Я решила отобрать у Сергея «Жигули». Они ему не нужны. Он все равно не умеет ездить. А машина в порядке. Мотор только что перебрали. Бегает, как новенькая…
И он согласился.
Правда, директор их поселка, давно положивший свой черный глаз на «Ижа», зная, что он достанется за полцены, узнав о продаже, в сердцах пнул ногой по колесу «Жигулей»:
— Ты на ней долго не проездишь!..
Но это была уже мелкая неприятность, и о ней Алексей Николаевич тотчас позабыл.
На перекрестке, за выключенной мигалкой, торговал зельем хорошо знакомый Алексею Николаевичу бойкий Слава. Прямо на столике стояли бутылки шампанского, водки, пепси-колы, фанты, пива. Он заколебался: может, остановиться и пополнить запасы. Нет, неудобно! Алексей Николаевич в который раз не привез ему свою книжку о генерале Скобелеве, которую обещал два месяца назад.
Он не мог знать, что уже, уже заработал некий высший хронометр, отсчитывающий секунды, доли секунд до решающего мгновения. Ничто теперь не могло отвести беду…
Его пятерка, их пятерка, почти ровесница еще не рассыпавшегося семейного союза и символ его, домашней лошадкой бежала, минуя деревню, за которой справа на проселке стоял металлический зеленый «Уазик» с крупными буквами «ГАИ». Алексей Николаевич механически поглядел на сломанный спидометр и прикинул: нет, скорость не больше шестидесяти. Все в порядке.
Когда до милиционеров оставалось каких-нибудь пятьдесят метров, Алексей Николаевич с удивлением, которое тут же обернулось тревогой, а там и ужасом, увидел, что «Уазик» резво выходит на шоссе, перерезая ему путь. «Что они делают? Сумасшедшие!» — только и сказал он себе и резко повернул вправо, обходя машину. И тут, прямо перед собой, метрах в десяти увидел вторую, желтую машину «ГАИ», которая уступом двинулась за первой.
Мозг не успел сработать, руки не повиновались вывернуть руль, правая нога не ударила на тормоз: все было слишком поздно. Огромное желтое пятно заслонило небо. Словно солнце ослепительно брызнуло в глаза вместе с осколками стекол.
Алексей Николаевич выскочил из «Жигулей», видя, как мгновенно сплющился мотор и капот превратился в гармошку.
Боли не было. По груди, по купленному только что Ташей спортивному костюму горячо и плотно бежала кровь. Рот был чем-то набит. Неужели осколками зубов? Алексей Николаевич стал торопливо и неловко выплевывать — это были куски стекла.
Три бравых милиционера, под хорошим газом, стояли вокруг него, ожидая, когда он наконец упадет.
— Я суворовец и ничего не боюсь… — скоровоговоркой проговорил Алексей Николаевич, макая руки в густеющую на груди кровь. Он взялся за очки, мажа щеки, и с удивлением обнаружил пустую оправу.
— Сейчас мы вас отправим в травмопункт, — сказал один, а второй простодушно добавил:
— Я, когда первая поехала, пошел за ней…
Оказывается, он даже не поглядел влево, на шоссе!
— Нет, мне надо в Домодедово… Я там живу… —бормотал Алексей Николаевич, вытаскивая из того, что еще пять минут назад было пятеркой «Жигулей», свою красивую спортивную сумку с ракеткой. Он был уверен, что все обойдется.
Как бы в подтверждение этого на сиденье, на побуревшей от его крови козьей шкуре, он увидел два целехоньких стекла от очков, которые послушно вернулись в оправу.
С обеих сторон притормаживали спешившие по шоссе машины, как раньше делал это и Алексей Николаевич, завидя автокатастрофу, чужую беду. Однако такой он не видел. Наблюдал лишь последствия, но не живую гибель машины и, может быть, человека.
Конечно, со стороны все казалось куда страшнее, чем изнутри: раздавленная пятерка и окровавленный человек перед ней. У желтого «Уазика» была лишь помята клепаная дверца, в которую воткнулся Алексей Николаевич. Он вошел, влип, врезался в нее под прямым углом. Это, видно, и спасло его от гибели: мотор принял удар. Проезжавшие, гася скорость, смотрели на него с ужасом, а сам Алексей Николаевич был спокоен. «Как во время прогулки с доктором Люэсом…» — успел подумать он.
Гаишники, видимо, были довольны таким оборотом: отвязаться поскорее от Алексея Николаевича, и дело с концом. Они остановили белые «Жигули». Молодой парень с готовностью согласился отвезти Алексея Николаевича.