ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
«Вся жизнь есть сон, и жизнь на сон похожа,
И наша жизнь вся сном окружена...»
В. Шекспир. «Буря»
Глава первая
Я — ОБЕЗЬЯНА
1
В чужой квартире, среди чужих вещей, в доме, выходящем на площадь, где страшно торчала черная металлическая голова, сразу понуждавшая вспомнить иллюстрации к детским изданиям «Руслана и Людмилы», медленно умирал одинокий старик пьяница.
Прижавшись правым боком к подушке, чтобы не выскочила циррозно ноющая печень, унимая неровную колотьбу сердца, его мерцательную аритмию, он думал о том, что винный магазинчик — вот он, за углом, в переулке. Но не в силах одолеть муку — встать, обуться, одеться, спуститься с пятого этажа, пройти дворик и обрести вожделенный пузырь, старик, нашарив под подушкой маленькое Евангелие, молил Господа продлить ему сон, не выползать из него в этот ставший ненужным мир.
Случалось, мольба бывала услышана, и тогда он переживал подлинное счастье: проваливался в глубокий обморок сна, долгого и красочного, длившегося в том измерении целую вечность, а, пробуждаясь и хватаясь за часики, в потрясении постигал, что прошло только десять, пятнадцать, двадцать минут. И, тяжко потея, снова молил о возможности заснуть, забыться, вернуться туда. Но нет, ноги коченели, подушка, которую он клал на голову, уже не приносила тепла и уюта, простынка сбивалась в жестяной комок, и веки сами собой расцеплялись. Гнусные сплетения на кирпичного колера чужих обоях тотчас принимали вид зверей, чудовищ, уродов, кривлялись, скалились и неслышно вступали в монотонно безумный танец. Он понимал, что конец совсем близко, рядом и, плывя в коллоидном растворе, меж сгустков уже этой, бессмысленной реальности, чувствуя, что в груди, как в испорченной фисгармонии, пищат альвеолы, сипло шептал:
— Таша, Таша… Ты обошлась со мной, как тургеневская барыня с Муму…
В чужой кухне, за очередной рюмкой, слушая ангельские голоса детей во дворе, больно режущие его, обманутого, осиротевшего отца, он снова, сквозь пьяные слезы на лице, вспоминал себя вчерашнего, всего-то двухлетней давности. И это тоже казалось вожделенным сном..
2
Алексей Николаевич легко сходился с людьми, владел даром общения, умел нравиться, обаять и оттого был преувеличенно жизнерадостен, чересчур охотно откликался на каждую шутку — особенным, утробным хохотом и так темпераментно предавался бытовым утехам, словно желал в чем-то обмануть себя. В частых застольях, уже в полупьяном кураже, глядя на молодую жену и поднимая рюмку с коньяком, пел: «Кто может сравниться с Матильдой моей…» Да, сидевшие за его столом, преимущественно сверстники или подстарки, приходили с женами-однолетками, уже увядшими, имевшими дочерей — ровесниц его жены.
А он? Был совершенно уверен в своей Наташе, или сокращенно — Таше, матери его единственной дочки Танечки, которой он тоже гордился даже не по-отцовски или уже по-дедовски, а по-матерински нежно любил. Воспринимал как собственность все: жену, дочку, огромную квартиру в сталинской «высотке», с гостиной в сорок метров, выходящей окнами на Кремль, роскошное пианино «Фёрстер», на котором дилетантски наигрывал несколько классических пиесок, кабинет с необъятным, отгороженным решеточкой, с фигурной башенкой столом девятнадцатого века — копией того самого, за которым художник Ге запечатлел Льва Толстого, богатую библиотеку и даже Ташину бабушку, которая, продав свой дом, приехала к ним из-под Полтавы.
Он не ощущал своего возраста и всякий раз поражался, когда в прогулках с Танюшей кто-то принимал ее за внучку. Играл круглый год в теннис (к которому приохотил и Ташу) — часами, не чувствуя усталости, а после поглощал в изобилии пиво и не знал болезней. Только шумы в голове, знаки начинающегося склероза, да бессонницы напоминали, что молодость давно прошла.
Была у него еше одна черта, доставшаяся в наследство от обезьяны, в родстве с которой он состоял согласно восточному гороскопу. У Алексея Николаевича существовало второе, внутреннее лило, которое охотно застывало, принимая вид любой встречной хари. Так что возвращаясь после фильма или спектакля, он долго еше не мог выскочить из героя — негодяя или херувима. Не этим ли и питалась его страсть к игре, притворству, лукавству, в сочетании с полной беззаботностью и непрактичностью? Очевидно, его бесхарактерность или слабоволие нуждались в защитной обезьяньей каске.
В быту, в сердечных делах, в семье — всюду он шел на поводу, отдаваясь стечению обстоятельств. Когда же приятели упрекали его в слабости, он отвечал:
— Мне за нее хорошо платят.
Для него, по крайней мере, было очевидно, что эти его столь уязвимые свойства играли какую-то таинственную и благотворную роль в способности писать, выдумывать притворяться кем-то другим — уже на листе бумаги. Он часто не знал, что скажет в ответ на серьезную фразу и говорил часто первое пришедшее на ум, и вдруг получалось само собой нечто, удивившее других, но более всего его самого; легко и бысгро сочинял спои кижки, легко добывал деньги и так же легко с ними расставался. К своей писанине относился тоже легко («дело коммерческое»), но даже когда что-то подучалось, выпевалось из души, стеснялся показывать, читать, не надеясь на взаимность и даже видя в этом нечто постыдное, точно в детском грехе, и чувствовал в такой момент себя человеком, который никогда не был любим.
Он жил только дарами рынка: коровье масло, свежий творог, морковный сок по утрам, молодая парная свинина, зеленая среднеазиатская редька зимой; сладкого не ел, предпочитая соленья кавказцев — маринованный чеснок, черемшу, перченые огурчики — под хорошую выпивку.
И был убежден в прочности этой жизни, полагая, что она устоялась — раз и навсегда.
Второго января 1992 года, как и десятки миллионов жителей России, Алексей Николаевич проснулся нищим.
3
«СПЕШИТЕ!!!
НЕ УПУСТИТЕ СВОЙ ШАНС!
ПОСРЕДНИЧЕСКАЯ ФИРМА «МАРИАННА» ГОТОВА НАЙТИ ДЛЯ ВАС СОСТОЯТЕЛЬНОГО ИНОСТРАНЦА, КОТОРЫЙ СНИМЕТ ВАШУ КВАРТИРУ ЗА КРУПНУЮ СУММУ В СВОБОДНОКОНВЕРТИРУЕМОЙ ВАЛЮТЕ НА ЛЮБОЙ УДОБНЫЙ ДЛЯ ВАС СРОК! ПОЛНАЯ ГАРАНТИЯ СОХРАННОСТИ ВАШЕГО ИМУЩЕСТВА! ОСОБЫЕ ПРЕИМУЩЕСТВА В УСЛОВИЯХ ДОГОВОРА!
НАШИ ТЕЛЕФОНЫ…»
Подобные «прелестные письма» они стали получать еженедельно. Алексей Николаевич воспринимал их насмешливо и тут же переадресовывал в мусопровод. Но Таша все чаще задумывалась и напоминала, что у них в Домодедово есть маленькая казенная дачка, точнее, кукольных размеров квартирка в общем коттедже.
— Да как же мы там уместимся? Вчетвером? На долгий срок! — уже сердился он, и разговор затухал.
Тем временем были проедены все сбережения с его и Ташиной книжек и даже срочный вклад, заведенный на Танечку. Гонорары оставались прежними, меж тем как цены росли шизоидно, с бешеной скоростью. Все, что он заработал раньше и на что они купили две машины, румынскую мебель и финскую кухню, дубленки, книги, в один день обратилось в пыль, туфту, фикцию.
Добро бы только нужно было кормиться: десятилетняя дочь стала уже маленькой звездой большого тенниса. Полагалось приплачивать тренеру, а главное, экипировать Танечку, которая росла не по дням, а по часам. Кроссовки горели на ней, шорты и маечки становились тесны. Пришлось продавать книги и вещи. Таша ходила к Детскому миру на площади Дзержинского, где образовалась одна из первых в Москве толкучек.
Мартовским промозглым днем она понесла на продажу дешевый радиоприемник от «Москвича», появившегося в дополнение к стареньким «Жигулям», и вернулась ни с чем, озябшая, продрогшая, с покрасневшим носиком. В роскошном холле, где красовалось купленное им в стародавние времена венецианское зеркало с мраморной подставкой, она прижалась, не выпуская приемника, к Алексею Николаевичу и, в паузах между учащавшимися, переходящими в рыдания всхлипами, только повторяла:
— Я не могу, слышишь, не могу так больше жить!..
И, не выдержав ее слез, той милой покорности, с какой она прижалась к нему — как к защитнику и спасителю, — он тихо ответил:
— Давай сдадим квартиру… Я согласен…
Алексей Николаевич не знал, не в силах был даже представить при всей своей натренированной фантазии, что с потерей дома он потеряет все: семью, жену, дочь, быт и уют и даже самую способность работать.
Теперь, перебирая ночами подробности своего крахо, он уходил дальше, за четырнадцать лет назад, вспоминал и мелкого беса Чудакова, который, неотступно стоя за левым плечом, преследовал его всю жизнь. Еще в благополучной высотке Танечка, по детской наивности, в отсутствие Таши, впустила однажды Чудакова.
Он ворвался — как всегда, пьяный и полубезумный — потребовал папку своих стихов, хранившихся у Алексея Николаевича много лет, денег, книг с дарственной надписью и при этом непрерывно гримасничал и верещал. А Танечка с громким плачем повторяла:
— Дядя! Уйди!~
Но дядя не собирался уходить и кричал:
— Ты как эсесовец! Выставляешь впереди себя детей!
Он бушевал, пока Ташина бабушка не догадалась вызвать милицейский наряд. Больше всего было жаль стихов, которые Чудаков, понятно, тут же потерял и только часть которых застряла у Алексея Николаевича в его профессиональной памяти:
Этот бред, именуемый миром,
рукотворный делирий и сон,
энтомологом Вилли Шекспиром
на аршин от земли вознесен.
Я люблю театральную складку
ваших масок, хитиновых лиц,
потирание лапки о лапку,
суету перед кладкой яиц.
Шелестящим, неслышимым хором
в мраке ночи средь белого дня
лабиринтом своих коридоров
волоки, муравейник, меня.
Сложим атомы и микрокристаллы,
передвинем комочки земли.
Ты в меня посылаешь сигналы
на усах Сальвадора Дали.
Браконьер и бродяга, не мешкай,
сделай праздник для пленной души —
раскаленной лесной головешкой
сумасшедшую кучу вспаши.
…Когда Таша оставили его, а Танечка навещала лишь по воскресеньям, Алексей Николаевич, в легком кружении головы от бутылки «мукузани» сказал ей:
— Доченька! Тут один дядя — Чудаков — все хочет привести мне невесту…
— Как, папа? ~ испугались она.— Тот саммЙ дядя, который приходил к нам? Он очень плохой. Ты не соглашайся.
— Я и не соглашаюсь, доченька. Я ему ответил: хватит мне уже одной твоей невесты...
— А кто она, папа?
— Твоя мама, доченька.
4
Сквозь электрошумы пишущей машинки прорвался звонок во входную дверь. Алексей продолжал печатать, но звонок, повторяясь, шел по коду: три коротких — один длинный.
Алексей на ходу, тренированным движением сбросил тапки и дернул по коридору босиком. Увидев, что глазок снаружи прикрыт ладонью и уже понимая, кто пришел, он отворил дверь, пропуская веселого сорокалетнего малого — пузатого, с подбитым глазом, в женской шерстяной зеленой кофте.
— Один! Не вооружен! — хрипловато произнес гость и поднял руки.
Алексей громко втянул воздух:
— Опять!.. И, конечно, портвейн…
Гость скосоротил мальчишеское морщинистое лицо:
— Представь себе, милочка, нет. Утром я, как обычно, в буфете Киевского вокзала. Подходит моя очередь. Заказываю двести портвейна. А в чайнике только сто. Буфетчица оглядела мое осветительное устройство по глазом и говорит: «Я тебе коньяком добавлю». И ничего сверх не взяла!
— Благородство! — проходя в гостиную, отозвался Алексей. — От портвейна у тебя печень торчит, как второй нос.
— Ах, милочка! — сказал гость, положив на курчавый малиновый диван кучу грязных книг и брошюр, исписанных телефонами девушек и украденных из Ленинской и прочих столичных библиотек. — Будешь благодарить меня после моей кончины. Я наконец нашел!
— Ты о чем, Дер? — притворно удивился Алексей.
Но гость уже переместился в кухню, громыхнул дверкой холодильника и с набитым ртом (руками, конечно, хватал, мерзавец) кричал:
— Попадание в десятку! Фантастический вариант!
Опять о том же.
— Ты все время забываешь, что наши вкусы фатально не сходятся, — войдя в кухню, проговорил Алексей, содрогаясь от учиненного там разгрома.
Вареная говядина объедена — и с того бока, где была припудрена перцем, в банке с солеными грибами плавает творожная масса, на полу просыпан цейлонский чай, полпачки которого гость ухнул в заварной чайничек. Сам же Дер, дорвавшись до дефицитной кеты семужного посола — а ведь была засунута в дальний угол холодильника, — с урчанием грызет ее, исходя янтарным, текущим по кофте жиром.
— Не стыдно так варварски вести себя? — простонал Алексей.
Дер налил прямо в сахарницу дымящуюся дегтеподобную заварку.
— Шатенка…— медленно растягивая слова, начал перечислять он.— Юная… Умеренно курносая… Глазки скорее всего зеленые… Фигурка спортивная… Занималась в школе волейболом… — Тут он промычал. — И в то же время скромна, честна, романтична…
— Благородство! Существо без недостатков. Мой идеал, — усмехнулся Алексей.
— Нет, почему же, — возразил Дер, в длинном кадансе переходя от фальцета к басу. — У нее есть ноги. А ты этого не любишь.
— Ага! Значит, толстые и короткие!
— Погляди, милочка. За погляд денег не платят. Приехала завоевывать Москву из какой-то хохляцкой дыры. Числится в ПТУ по малярному делу. В общем, прелестная спрынцовка, брошенная каким-то афганским прынцем. Студентом из Лумумбы. Которого Тараки отозвал в Кабул. Конечно, чтобы расстрелять. Сейчас бездомна и несчастна.
— Хороша же она, если поедет к незнакомому мужику, который годится ей в отцы, — еще сопротивлялся Алексей.
— Я могу сочинить такую легенду, что выжму согласие из тургеневской барышни, — мгновенно парировал Дер. — У тебя выпить есть?
— Только сухое, — так же быстро солгал Алексей, утаивая прекрасный коньяк.— Зато марочное. «Берд», ереванского завода шампанских вин…