Глава ПЕРВАЯ СОЛНЦЕ ПОЛЕСЬЯ

Весной 1941 года мама заболела воспалением легких. Поправлялась она медленно; в комнатах у нас днем и ночью пахло лекарствами, и папа сбился с ног в заботах о ней. Я помогал ему, как мог, и мне несколько раз пришлось пропустить занятия в школе, когда маме было особенно плохо.

Только в июне ей стало лучше. Папа уже выхлопотал было для нее путевку в крымский санаторий, как вдруг пришло письмо из Борисова от маминой сестры — тети Нюши. Она писала, что маме нужно ехать не в Крым, а в Борисов на парное молоко и что там за лето мама сможет как следует окрепнуть.

Папа запротестовал, но мама, побледневшая и осунувшаяся за дни болезни, слабо улыбнулась и тихонько сказала, поглаживая папину руку:

— Ты только не волнуйся… Это будет замечательно, если я поеду в Борисов. Живет там Нюша с мужем хорошо, домик у них такой аккуратненький, беленький, весь в яблонях… А солнышко в Борисове теплое, наше — белорусское! А Витюша меня проводит, он уже мальчик большой, самостоятельный.

— Солнышко в Крыму теплее, — возражал папа, — а там что? Известно, Полесье! Сырость, болота… Уж лучше в Москве оставаться. Ты, Таня, сама посуди.

— Но ведь там же мои родные места! Как ты не понимаешь? Я же выросла в Белоруссии! Я там от одного воздуха поправлюсь.

И мы поехали в Борисов.

Домик, в котором мы поселились, и на самом деле оказался беленьким и веселым, со скворечней на черепичной крыше. Он стоял посреди небольшого яблоневого сада, на окраине города, неподалеку от элеватора, которым заведовал дядя Леня — муж тети Нюши.

Рядом белели другие веселые домики, и повсюду, куда ни посмотришь, зеленели молодые яблони и над розовыми черепичными крышами торчали шесты со скворечнями. С утра до вечера в воздухе стоял гомон и посвист скворцов.

В первый же день приезда я надел свой новый костюм и отправился погулять по улицам Борисова.

Шел я важно, неторопливым шагом, сознавая свое превосходство над ребятишками, игравшими на улице. Однако почти никто из них не обратил внимания на мои тщательно выутюженные брюки, и только один малыш лет десяти визгливо крикнул мне вслед:

— Гляньте, ребята, во задается! Подумаешь, какой! Вот подожди, тебя Сашка поколотит.

Такой прием огорчил меня. Впрочем, ненадолго. В тот же день случай свел меня с Сашей, ставшим скоро самым большим моим другом.

Это произошло после заката солнца, когда одиночество начало уже основательно меня томить. Я сидел на скамеечке подле ворот и рассеянно прислушивался, как за забором тетя Нюша звенит посудой, накрывая под яблонями стол к ужину.

От скуки я разглядывал раннюю вечернюю звезду, сложив пальцы трубочкой и приложив руку к глазу. Яркая, чуть голубоватая, с острыми дрожащими гранями, она казалась живым светлячком, неподвижно парящим в бледно-сиреневом небе.

— Телескоп-то не шибко сильный, — услышал я вдруг чей-то веселый, слегка сипловатый голос. — Далеко, брат, до Венеры.

Я отвел руку и с интересом взглянул на подошедшего паренька. Ему было лет четырнадцать. Невысокий, коренастый, с большим лбом, со сросшимися на переносице широкими черными бровями, он стоял передо мной, заложив в карманы руки, улыбаясь и щуря глаза.

По форме я сразу и безошибочно определил, что он учится в ремесленном училище, и тут же отметил, что он редко употребляет утюг и щетку. Давно не глаженные брюки пузырились на его коленях, а серые пятна на рукавах гимнастерки свидетельствовали, что он не задумывается, куда можно, а куда нельзя ставить локти.

— Далеко до Венеры, — повторил, он, — сорок два миллиона километров!

— А откуда ты знаешь? — спросил я недоверчиво.

— Как откуда? — повел он широкими плечами. — Кто ж не знает, что до Венеры сорок два миллиона километров?

— Вот и соврал! — раздался тонкий голосок с другой стороны улицы. — Бывает сорок два, а бывает и двести пятьдесят восемь.

Из-за зеленого забора показалась русоголовая девочка. Две светлые косы с бантиками свесились на забор.

— Сорок два — это когда Венера к Земле приближается, — поучительно продолжала девочка.

По-видимому, ее поправка задела самолюбие моего нового знакомого, и он, поморщившись, проговорил:

— Много ты понимаешь!

— Побольше твоего!

— Ну ладно! Тебя не спрашивают, так ты и не суйся не в свое дело! Тоже мне астрономша! — Он повернулся к ней спиной и спросил меня: — Покурить есть?

— Вот подожди, Сашка, я скажу твоему мастеру, что ты куришь! Он тебе пропишет! — заносчиво крикнула девочка.

— Больно я тебя боюсь!

— Какой храбрец нашелся! Забоишься!

Он не нашел что ответить, и снова обратился ко мне:

— Так что ж, покурим?

— Папиросы кончились, — я солидно кашлянул, боясь, как бы он не подумал, что меня стесняет присутствие девочки. На самом деле я не курил.

— Пойдем до нас, — сказал Саша, — тут недалеко, за углом. У меня там залежался табачишко.

— Ай-я-яй! — Девочка зацокала языком. — Несчастные курилки! Вот заболеете туберкулезом!

— Не твоя забота! — прорычал Саша.

— Тетя Нюша! — громко крикнула девочка. — Ваш племянник идет с Сашкой курить!

Саша стремительно наклонился, подхватил камень и метнул его в зеленый забор. Светлые косы подскочили и скрылись.

— Такая эта Валька противная девчонка, — говорил он мне по дороге. — Мать у нее учительница, так она тоже всех учит. Я с ней раньше в одной школе учился. Ты из Москвы?

— Из Москвы.

— А у нас сейчас горячка в ремесленном. Конец года, вздохнуть некогда. Я на слесаря учусь. А ты?

— Семилетку кончил.

— Как с отметками?

— Да ничего, — сказал я и, стараясь придать голосу равнодушный тон, прибавил: — Считаюсь отличником…

— Это хорошо, — вздохнул Саша, — а вот как у меня будет — еще неизвестно. С русским у меня, понимаешь, не идет дело.

Он сбегал домой и вынес на улицу коробку с табаком.

— Закуривай. Тебя как зовут?

— Виктор.

— А меня Сашка. Постой, ты что же табак рассыпаешь? Крутить не умеешь. Эх ты, парень! Привык московские курить. Давай-ка я тебе сделаю.

Он ловко скрутил мне папиросу и дал прикурить. Я втянул горький дым, задохнулся и закашлялся.

— Ядовитый табачишко? — спросил Саша сочувственно. — Оно, конечно, с непривычки трудно: крепкий — вырви глаз! А ты, если не привык, не мучайся, брось!

Я немедленно последовал его совету и затоптал папиросу. Потом мы посидели немного на скамейке, беседуя о всякой всячине. От табачного дыма меня подташнивало, и я то и дело сплевывал на дорогу.

— Ты рыбу ловить любишь? — спросил Саша.

— Люблю…

— Хочешь, в выходной на Березину пойдем? Вот такие окуни ловятся!

— Пойдем, — согласился я и сплюнул.

— Удочки у меня есть. Да ты что все плюешься?

— Так просто, — сказал я и снова сплюнул.

— Только встать до зорьки надо. На зорьке здорово клюет!

— Ладно, — сказал я и опять сплюнул.

Наконец я услышал, что тетя Нюша зовет меня пить чай, попрощался с Сашей и побежал полоскать рот.

…Стол стоял под яблоней у открытого окна, из которого в сад потоком лился электрический свет. Он широким квадратом ложился на землю, отсекая у сумрака часть грядки с нежно-розовыми цветами, блестел в начищенном самоваре и терялся наверху, в темной зелени ветвей, усыпанных завязью яблок. Мошки и бабочки кружились в полосе света.

Мама сидела перед столом в кресле, бледная, но счастливая, с улыбкой на лице, и говорила тете Нюше, которая обкладывала ее со всех сторон подушками:

— Ну, что ты, Нюшенька, в самом деле… я уже совсем хорошо себя чувствую.

— А ты слушайся и не бунтуй! — ласково ворчала тетя Нюша, низенькая, круглая, с такими быстрыми движениями, что за ними трудно было уследить. — Леня, Принеси-ка еще из спальни мою шаль.

Дядя Леня послушно ушел за шалью. Был он до такой степени не похож на свою жену — очень высокий, сутуловатый и медлительный, — что когда они стояли рядом, невольно делалось весело.

— Садись, Витюша, — сказала тетя Нюша, указывая мне место и стремительно подставляя тарелку с вареными яйцами, вазочку с маслом и дымящуюся кулебяку.

— Тетя Нюша, — взмолился я, — какой же это чай? Это. целый ужин! А мы уже ужинали!

— Это еще что такое! — рассердилась тетя Нюша. — Вы что, сговорились бунтовать? Ешь и не рассуждай!

— Ты, братец, со своим уставом в чужой монастырь не суйся, — сказал дядя Леня, набрасывая шаль на маму. Он добродушно рассмеялся: большой острый кадык задвигался на его длинной шее.

Я вздохнул и принялся за еду. И не пожалел: кулебяка просто таяла во рту.

Вокруг было удивительно тихо, тоненько пел на столе самовар, ароматный дымок от него сливался с запахом цветов и едва уловимым запахом хвои, приносимым ветерком от недалекого леса. Черный жук прогудел в воздухе и шлепнулся на белую скатерть.

— Как хорошо! — прошептала мама, и глаза ее заблестели. — Правда, Витюша?

— Угу, — промычал я, прожевывая кулебяку. — Тетя Нюша, смотри, жук в варенье лезет!

— Экий нахал! — сказала тетя Нюша, сбрасывая жука на стол. — На чужой каравай рот не разевай. Тебя еще здесь не хватало! Прямо как Гитлер!

Я рассмеялся. Дядя Леня качнул головой:

— Не нравится мне, что Гитлер, свои войска к нашей границе стягивает.

— Как? — слабо ахнула мама. — Неужели стягивает? Я пока болела, совсем газет не читала… Да что ж ему у нас надо? Ведь сколько стран уже ограбил!

— А иной собаке бывает все мало, — сказал дядя Леня.

— Да ну тебя, Леня! — махнула на него полной рукой тетя Нюша. — У нас же с Германией договор есть.

— А если сунется — дадим по зубам! — стукнул я кулаком по столу.

Дядя Леня басисто рассмеялся:

— Правильно, Витюша! По зубам дадим, если сунется! Это ему не Франция!

…Утром я проснулся от оглушительного скворцового гвалта. В открытое окно вливался прохладный, резко пахнущий левкоями воздух. Веселое солнце просачивалось сквозь листья, и на подоконнике покачивались розовые зайчики. За домом мычала корова, и было слышно, как тетя Нюша стучит подойником.

Чтобы не разбудить маму, я, не одеваясь, в трусиках, вылез через окно в сад. Утренний холодок словно водой окатил меня с головы до ног, и я запрыгал возле грядки, размахивая мохнатым полотенцем. Потом, собравшись с духом, плеснул на себя из кадки несколько пригоршней дождевой воды и негромко взвыл:

— Бррр… у-ух…

Но тут я услышал, как на улице кто-то заливчато хохочет. Сквозь решетку забора я увидел белую кофточку, на которой ярко пылал шелковый пионерский галстук.

Валя стояла подле своих ворот и держала в одной руке зеленоватый походный мешок, собираясь, по-видимому, забросить его за плечи. Другой рукой она прикрывала смеющиеся глаза от солнца, глядя в мою сторону.

— Не вижу ничего смешного! — сердито крикнул я, спрятавшись за куст и растирая спину полотенцем.

Валя расхохоталась еще громче:

— Спортсмен-курилка!

— А я вовсе и не курю, — сказал я, краснея.

— Бессовестный обманщик! Я сама вчера видела. Ничего ты не видела…

— Нет, видела! Нет, видела, горе-спортсмен! Вот заболеешь туберкулезом!

Я погрозил ей кулаком.

Это было глупо, и я сейчас же пожалел об этом. Но было уже поздно. Валя презрительно пожала плечами и больше не смотрела в мою сторону.

— Мама! — звонко крикнула она, надевая походный мешок. — Я пошла!

Из ворот вышла высокая красивая женщина, такая же русоволосая и светлолицая, как Валя. Они обнялись и о чем-то заговорили вполголоса. Затем Валя легко и быстро зашагала по улице; косы бились о ее походный мешок. На углу она оглянулась, помахала матери рукой и скрылась за поворотом.

В узенькую калиточку я прошел из сада во двор. Тетя Нюша в сарафане доила в сарайчике корову, тугие струйки молока звенели в подойнике. Корова жевала губами и время от времени шумно вздыхала.

Тетя Нюша кончила доить, поднялась раскрасневшаяся, с капельками пота на лице и улыбнулась.

— Ты уже встал, Витюша? Выпей-ка молочка парного.

Я тут же во дворе выпил кружку теплого пахучего молока. Тетя Нюша внимательно, наблюдала за мной и предложила вторую кружку. Я молча замотал головой и вытер ладонью губы.

Из двери высунулся дядя Леня в белой майке без рукавов, с бритвой в руке. Мыльная пена пышно покрывала его худощавое лицо и длинную шею.

— Нюша, а пускай-ка он в кино на дневной сеанс сходит. Чего ему скучать-то? Как ты думаешь, Витюша? Сегодня «Таинственный остров» идет. Хо-орошая картина!

После завтрака я отправился в город. День был спокойный и жаркий. Дворники поливали улицы из шлангов, вода трещала и шипела на булыжниках, тихо шелестела на листьях берез, когда струи воды взлетали кверху. Ребятишки прыгали по лужам, счастливо визжали и просили:

— Дяденька, обкати разочек!..

Солнце сверкало в распахнутых створках окон, под ветерком чуть-чуть шевелились занавески, и откуда-то доносились мерные и торжественные звуки рояля.

Тихий, славный город! Я, наверное, всегда буду помнить его таким солнечным, с белыми занавесками на окнах и мягкими, приглушенными расстоянием звуками рояля.

Выйдя из кино, я увидел на площади целое море белых рубашек и красных галстуков. И я сразу заметил Валю. Как только смолкла музыка, Валя вышла на тротуар и певучегромко скомандовала:

— Сми-ирно! Ша-агом марш!

Необыкновенные приключения островитян, которые я только что смотрел в кино, сразу улетучились из моей головы. Я понял, что Валя председатель совета туристского лагеря, что она уезжает из города, и мне почему-то сделалось грустно.

Я стоял, прислонившись к дереву, и смотрел, как уходят на вокзал туристы. В последнюю минуту Валя внезапно повернула голову и узнала меня. Сначала она нахмурилась, но вдруг улыбнулась и помахала рукой. Через несколько секунд она исчезла, а я еще долго смотрел вел ребятам.

Глава ВТОРАЯ Сын телеграфиста

— Вечер добрый! — сказал Саша. Ты что, рисуешь?

— Да нет, это я просто так, — смутился я и прикрыл бумагу рукой.

— Нет, ты брось прятать, — дернул он подбородком, — нехорошо талант скрывать. Дай-ка посмотреть, что у тебя там. Да ты не стесняйся… Ух, ты! Да это же у тебя пионерка нарисована! Смотри, и галстук и мешок походный… Так ты же просто художник, Витя!

Он поднял на меня свои черные восхищенные глаза.

— Что ты, Саша? Ну какой я художник?…

— Да еще какой! — Он положил на мое колено руку и заглянул мне в глаза. — Скажи, ты рисовал в стенгазете?

— Ну, рисовал…

— Так я и знал! — Саша довольно хлопнул ладонью по моему колену. — А у меня как раз на художников дефицит. Я, понимаешь, редактор стенгазеты… Ты завтра вечером что делаешь?

— Ничего. А что?

— Пойдем к нам в училище? Поможешь мне стенгазету выпускать.

— Неудобно, Саша…

— И такое скажет — неудобно! Вот я директору расскажу про тебя, так мы тебя с оркестром встретим! Ладно?

— Ладно, — улыбнулся я.

…Мне понравилось училище Саши.

В светлом двухэтажном здании, окруженном молодыми липами и цветочными клумбами, нас встретила пожилая уборщица.

— Эй, ноги! Но-оги, ребята!

— Есть, тетя Дуся! — взял под козырек Саша.

Мы тщательно вытерли ноги и на цыпочках пошли по длинному коридору. Только что вымытый, он еще не высох и матово отсвечивал,

— Ты не смотри, что тетя Дуся кричит, — шептал мне Саша, — вообще-то она душевная.

В клубной комнате на двух составленных столах лежала длинная стенгазета. Она была почти готова. Не хватало некоторых заголовков и рисунков, да в самом центре еще не была наклеена одна заметка.

У стенгазеты шумно толпились ребята, двое из них, неуклюже обнявшись, вальсировали вокруг стола. Кто-то подпевал им и ладонями выбивал такт по сиденью стула.

— Знакомьтесь, — сказал Саша, — это тот самый художник из Москвы, что я говорил… Да что вы вертитесь, как в детском саду! Дайте человеку к газете подойти.

Мне стало неловко от всеобщего внимания и, как мне показалось, насмешливых взглядов, устремленных на безукоризненную складку моих брюк. Я поспешил занять место у стенгазеты и спрятал ноги под стол.

— Понимаешь, Витя, — говорил мне Саша, — мы объявили конкурс, кто лучше заметку напишет о том, как изменился Борисов в годы советской власти. Вот смотри, что получилось. А снимков сколько, видишь? Это он все наснимал, Гриша Науменко. У него фотоаппарат — первый класс! Он и тебя снимет, если хочешь. Гриша, снимешь?

— С полным удовольствием, — весело пискнул низкорослый, вертлявый Гриша, с целым роем веснушек на носу и щеках.

Я с любопытством пробежал заметки. Они рассказывали о новых заводах и фабриках, о красивых жилых домах и асфальтированных улицах, о большом зеленом парке, о новых клубах и кинотеатрах. Сейчас я уже не помню всего этого. Помню только, что мне газета очень понравилась и я с удовольствием принялся рисовать и писать заголовки.

За окнами сгущался вечер, стекла сделались темно-фиолетовыми, а я, склонясь над газетой и высунув от старания кончик языка — есть у меня и по сей день эта дурная привычка, — рисовал и рисовал.

— Здорово у тебя, Витька, получается! — сказал Саша и, усмехнувшись, прибавил: — Спрячь язык! Потеряешь…

Скрипнула дверь. В комнату заглянул круглолицый, чисто выбритый мужчина, щуря в доброй улыбке глаза.

— Ай-яй! Что же это делается? Это же невиданное нарушение режима! — сказал он мягко.

Саша шепнул мне на ухо:

— Директор! — и сказал: — Мы уже кончаем, Георгий Савельевич… Честное слово. Сейчас ребята пойдут в общежитие, а мы с Витей домой. Только у нас еще не хватает кое-чего…

Директор быстро взглянул на меня.

— А, ты и есть москвич? Я уж про тебя наслышался от нашего Саши. Значит, племянник Леонида Федоровича?

Георгий Савельевич внимательно осмотрел газету и, судя по всему, остался доволен.

— А что у вас здесь будет, ребята?

— Вот здесь как раз у нас и не хватает заметки, Георгий Савельевич, — вздохнул Саша. — Мы хотели здесь написать про комсомольцев — участников гражданской войны. Только, понимаете, не знаем, где нам найти таких в Борисове.

Георгий Савельевич задумался и вдруг посмотрел на меня.

— А знаете что? Напишите-ка о его дяде… О Леониде Федоровиче. Ведь он комсомолец с девятнадцатого года. А ты, Витя, передай ему привет от меня и скажи, что я на него в обиде: давно не заходил.

— Вот замечательно! — вскрикнул Саша, прищелкнув пальцами. — А мы-то и не знали! Сегодня же зайду к Леониду Федоровичу…

Директор кивнул и вышел.

— Хороший он человек, — почему-то вздохнул Саша. — Любят его у нас.

Я подумал, что Саша прав: в улыбке, в голосе, в движениях и даже в походке этого человека было так много простоты и задушевности, что он как-то сразу располагал к себе.

Ребята свернули газету и начали прощаться. Но в эту минуту дверь распахнулась и на пороге неожиданно показалась длинная фигура дяди Лени.

— Очень хорошо! — сказал он, скрестив на груди руки и с усмешкой поглядывая на меня. — А мы, Витюша, решили уже, что ты или в Березине утонул, или под машину попал!

— Да ведь я совсем немножко задержался, дядя Леня…

— Ну еще бы, с товарищами время незаметно идет. А дома-то ужин совсем остыл.

— Леонид Федорович! — торжественно сказал Саша. — Расскажите нам, пожалуйста, каким вы были комсомольцем?

Ребята снова развернули стенгазету и наперебой стали объяснять дяде Лене, какой заметки у них не хватает. Поняв, в чем дело, дядя Леня стал серьезным. Он опустился рядом с нами на диван и, помедлив, сказал:

— Хорошо, я расскажу… только не о себе. Я расскажу вам об одном парнишке, которого звали Жоркой.

— Это что еще за Жорка? — недовольно прошептал Саша.

— А ты слушай… Жил он на железнодорожной станции, затерянной в северных лесах. Далековато отсюда. Зимой эту станцию заметало снегом, и стояла она по пояс в сугробах. Медный колокол одиноко мерз на пустом перроне. В это время где-то далеко шли бои, рабочие и крестьяне сражались за советскую власть. Было на станции известно, что в Архангельске высадились английские и американские интервенты и что вместе с русскими белогвардейцами они хотят пробраться к Москве и задушить молодую Советскую республику. Но на той станции было спокойно и тихо. Напыженные воробьи скучали на рельсах…

И вот однажды собралась на станции группа мальчиков и девочек. Было их человек десять. Самому старшему из них минуло шестнадцать лет. Расселись они в маленьком зала на холодных скамьях и, дуя на руки и постукивая ногами, выжидательно смотрели на Жорку. А Жорка, яростно потирая замерзший нос ладонью, с волнением говорил о том, что в ближайшие» дни их комсомольской ячейке предстоит боевое дело и Жорка, как комсомольский секретарь, предупреждает всех об этом. Короче говоря, через станцию на север должно было проследовать несколько эшелонов с бойцами Красной Армии. Сам Жорка — он был сыном телеграфиста — заявил, что будет дежурить у телеграфного аппарата, чтобы помогать отцу поддерживать бесперебойную связь с красными частями. Другие комсомольцы — дети стрелочников, путевых обходчиков и сцепщиков, — выслушав своего секретаря, тоже обещали помогать своим родителям.

На другой день, ребята, случилось неожиданное и страшное леса на станцию налетела белогвардейская банда… Захлопали выстрелы, зазвенели и посыпались стекла станционных окон…

Скоро все стихло. Группу станционных рабочих и служащих бандиты вывели в лес и расстреляли. Среди них был телеграфист — отец Жорки…

Темной ночью Жорка пробрался к месту расстрела. Отец лежал на снегу, раскинув руки. Припал парнишка к его холодному лицу и долго беззвучно плакал. А потом поднял голову и, посмотрев на станцию, прошептал что-то. Может быть, он давал самому себе какую-то клятву.

Комсомольскому секретарю был ясен замысел белогвардейцев, занявших станцию: они собирались перехватывать здесь эшелоны с советскими бойцами.

И вот Жорка пополз к станции. Долго ему пришлось лежать в сугробе, прежде чем часовой ушел в сторону. Подбежал мальчик к окну, забрался на подоконник и юркнул в станционный зал. Мимо окна, похрустывая снегом, прошагал часовой. Выждал Жорка, пока часовой скрылся, и осторожно двинулся к телеграфной комнате. Но тут под ногами захрустело стекло.

«Кто здесь?» — раздался в тишине чей-то голос.

Щелкнул затвор винтовки, где-то неподалеку блеснул огонь и грянул выстрел — такой оглушительный в пустом зале, что прошло несколько минут, прежде чем Жорка начал снова различать звуки. Он лежал на полу, настороженно прислушиваясь.

«Ты чего стреляешь?» — спросил кто-то, приоткрыв дверь.

«Вроде ходит кто-то», — ответил голос.

«Крыса, должно быть…»

Все стихло. И через некоторое время Жорка опять пополз. Потом, когда его расспрашивали об этой ночи, он никак не мог вспомнить, как долго он полз через зал; может, час, а может, больше…

Наконец просунул он голову в дверь телеграфной комнаты. На столе у аппарата колебался бледный огонек керосиновой лампы. Рядом лежала опрокинутая бутылка. У стола на ворохе соломы спал белогвардейский телеграфист. В комнате пахло спиртом и махоркой.

На цыпочках подобрался Жорка к аппарату и нажал ключ. И полетели по проводам точки да тире, сообщая о засаде, о том, какая страшная опасность подстерегает советских бойцов на лесной станции.

И вдруг за спиной Жорки раздался грозный окрик:

«Ты что это?»

И темная фигура белогвардейского телеграфиста, блеснув погонами, выросла рядом.

Не знаю, каким чудом удалось Жорке выскользнуть из его рук. Бросился он к двери.

«Стой!» — закричал бандит.

Свистнула сабля, и Жорка почувствовал ожог на голове и руке. Больше он ничего не помнил… Вот и все, ребята. На этом я и закончу рассказ про подвиг сына телеграфиста, комсомольца Жорки.

Дядя Леня умолк. Молчали и мы, захваченные рассказом.

— Он остался жив? — тихо спросил Гриша Науменко.

— Да, ребята, он остался жив, — кивнул дядя Леня. — В суматохе белогвардейцы забыли о нем. Пришел вскорости красный бронепоезд, обстрелял станцию, ну и банда, конечно, бежала. А Жорка жив и здоров до сих пор. Памяткой о прошлом остался у него только шрам на голове да на левой руке не хватает двух пальцев. Да, ребята, это было боевое время! Один за другим через станцию шли эшелоны с красными воинами громить американцев и англичан. И принимали эти эшелоны и отправляли их дети стрелочников, путевых обходчиков и сцепщиков, расстрелянных бандитами.

— А Жорка? — настойчиво спрашивал Гриша Науменко. — Кто он? Как его фамилия?

Дядя Леня не успел ответить. В комнату снова вошел Георгий Савельевич.

— Вы еще не ушли? Это никуда не годится, ребята! — Но, увидев дядю Леню, он широко улыбнулся. — Ах, вот кто их здесь задерживает! Ну, здравствуй, Леонид. Как тебе наша стенная газета? Нравится?

Директор широким жестом указал на газету, и ребята вдруг увидели, что на его левой руке недостает двух пальцев.

— Георгий Савельевич! — завопил Саша. — Так это вы? Так это вы Жорка? Ох, ребята, какая у нас будет заметка!

Георгий Савельевич смущенно улыбнулся и, посмотрев на дядю Леню, укоризненно покачал головой…

…Дядя Леня задержался в тот вечер у Георгия Савельевича. Я возвращался домой вместе с Сашей по тихим улицам Борисова, и всю дорогу мы говорили об отважных комсомольцах, о маленькой северной станции.

На прощанье Саша сказал:

— Завтра выходной. Ты ложись сразу спать, а я тебя разбужу на зорьке. Пойдем рыбу ловить.

Я лег, но долго не мог заснуть. Где-то на улице звенела гитара и девичьи голоса стройно пели:

Так будьте здоровы, живите богато, А мы уезжаем до дому, до хаты…

Глава ТРЕТЬЯ ТРИДЦАТЬ ТРИ КОМАРА

На рассвете мы пошли на реку. Было прохладно, но от ходьбы я скоро разгорячился и расстегнул воротник рубашки.

Заря за дальним лесом пламенела все ярче и шире, и вода в Березине казалась совсем красной. На лугу там и тут, словно клочки белой ваты, лежал утренний туман. Так было тихо кругом, что я отчетливо слышал, как где-то далеко-далеко в степи щелкает кнут пастуха и неясно мычат коровы.

— Ты комсомолец? — спросил вдруг Саша.

— Нет еще, — сказал я, смутившись, — мне только в прошлом месяце четырнадцать исполнилось.

— И мне, — ухмыльнулся он, — значит, мы одногодки. Я все хочу заявление подать, да как-то страшно,… Какие у нас заслуги?

— Вообще страшновато, — согласился я. — Хорошо им было — Георгию Савельевичу и дяде Лене. Все-таки гражданская война, интервенты… Отличиться можно было.

— Да, подходящее время было, — вздохнул Саша и прибавил: — Ну, вот и пришли. Сейчас забросим удочки и подкрепимся малость.

Он остановился перед нешироким протоком, поставил ведро и, осторожно разложив на траве удочки, спросил меня о чем-то.

— Ага, — рассеянно ответил я, не слушая его и любуясь разгорающимся утром. — Что ты сказал?

— Я говорю: ты есть хочешь или нет? — покосился он на большой сверток, который мне сунула перед уходом тетя Нюша.

— Ах, ты вон про что, — сообразил я и положил сверток на траву, — давай закусим…

Мы забросили удочки в реку, дрожащие круги побежали от поплавков по красной воде. Потом я развернул сверток, и Саша восторженно прищелкнул языком:

— Ух ты, и снарядила ж тебя тетя на рыбалку! Прямо как Папанина на Северный полюс… Эй, эй, смотри-ка, вот уже и клюет!

Он присел на корточки и выдернул из воды серебряную рыбку. Пока мы завтракали, поплавки несколько раз ныряли в воду. А когда я завернул остатки завтрака в газету, в нашем ведре билось уже с десяток окуней.

— А теперь давай покурим, — почмокал Саша губами, и глаза его блеснули. — Я сегодня для тебя московских припас.

Он полез в карман и торжественно вынул пачку «Казбека».

— Ты знаешь, Саша, — смущенно сказал я, — ты сам кури, а я не буду… Что-то у меня горло болит…

— Чудак, ты покури, может, горло-то и пройдет.

— Что ты! Еще хуже будет… Уж я знаю…

Саша повел плечами.

— Не хочешь — дело твое. А все равно чудак: ведь «Казбек» все-таки! Для тебя же покупал…

Он обиделся и замолчал, свесив в воду ноги с закатанными до колен брюками. Время от времени он выпускал уголком губ струю дыма и иронически поглядывал в мою сторону. Вероятно, Саша думал, что, почуяв запах табачного дыма, я не вытерплю и попрошу у него папироску. Но этот запах, как мне казалось, только осквернял воздух, наполненный тонким и чистым ароматом луга и реки.

Взошло солнце, и вода в Березине сразу поголубела. Бесчисленными искрами блеснула на траве роса. Стайка птиц низко пролетела над лугом и скрылась в лесу.

На противоположном берегу протока босоногая девочка лет десяти, помахивая хворостинкой, гнала к воде стайку гусей. Свободной рукой она подтягивала подол платья, чтобы мокрая трава не касалась его, и что-то негромко напевала.

— Эй ты, курносая! — крикнул Саша. — Гони своих пернатых куда-нибудь подальше, а то ты нам всю рыбу распугаешь.

Девочка внимательно посмотрела на нас, рассмеялась и удивительно звонким и тоненьким голоском продекламировала:

Мы переглянулись и расхохотались. Она тоже заливисто засмеялась в тон нам, а гуси ее тревожно загоготали.

— Чепуха какая-то, но складно у нее получается, — сказал Саша. — А гусей ты все-таки, курносей, гони подальше.

Девочка весело ответила:

— А я их совсем и не на речку гоню, а вон в тот затончик. Там течения нету.

— Ладно, курносей, гони, гони!..

С каждой минутой солнце припекало все жарче, меня скоро разморило. Я долго крепился и, наконец, нерешительно предложил:

— Саша, давай поспим!..

— Ну что ж, давай. Клев теперь все равно хуже будет. А потом искупаемся — и домой. Рыбы-то у нас, смотри-ка, чуть не полведра.

Мы разлеглись на траве, и я почти моментально уснул под трели невидимого в небе жаворонка. Проснулся я от звучного щелканья бича и испуганно привскочил. Саша сидел, обхватив колени, и сонно улыбался. Вокруг нас, лениво помахивая хвостами, брели коровы — целое колхозное стадо. Высокий бородатый пастух, волоча по траве длинный кнут, покрикивал высоким, совсем молодым голосом:

— А штоб тебе тридцать три комара! Ку-уда?

Увидев нас, он остановился и усмехнулся.

— Здорово были, хлопцы. Рыбачите? — Когда он говорил громко, голос его звучал низко и басисто.

— Рыбачим, — сказал Саша, зевая. — Уж больно страшно, дедуся, ты своим кнутом стреляешь. Аж в ушах гудит!

— А это, брат, ловкость рук надо иметь. Ты что ж, ремесленник?

— Учащийся ремесленного училища, — с достоинством поправил Саша.

— А мне что в глаз, что в око. Главное, чтоб человек в жизни при деле был. Так, что ли?

— Так… — снова зевнул Саша.

— То-то и есть, что так, — старик задумчиво подвигал мохнатыми седыми бровями, поглядел вслед коровам, входящим в реку на водопой, и опустился рядом с нами на траву. — Это, значит, и обмундировку вам выдают?

— Выдают…

— Скажи на милость! И как же: за деньги или как?

— Или как, — улыбнулся Саша.

— Ишь ты, значит бесплатно, — качнул головой пастух. — Вот я до советской власти, при царе еще, тут у помещика работал. Так у него, значит, двое сынков были, гимназисты. Ну и тоже вроде тебя обмундировку носили. И пряжки тоже у них были такие блестящие. Озорные барчуки, штоб им тридцать три комара! Один раз приехали летом на побывку к отцу в имение, приходят до меня на скотный двор и давай пряжками телочку гонять. А заодно и меня — хрясь пряжкой по спине!

— Уж я бы им хрястнул! — нахмурился Саша и повертел перед собой кулаком.

— А им всем хрястнули в гражданскую, — сказал дед. — Так хрястнули, что штаны они уже за границей подбирали, штоб им тридцать три комара! Только мой помещик; скажу я вам, хлопцы, жох был. Прежде чем, значит, бежать, взял да и закопал в лесочке все свое богатство. Думал, что вернется скоро.

— Это в каком же лесочке? — заинтересованно спросил Саша и приподнялся.

— Вроде бы в том, — старик указал кнутовищем на гряду леса, подернутую синеватым колеблющимся маревом жаркого летнего дня.

— А что за богатство?

— Ну, известно, какое у помещика богатство — алмазы да жемчуга там разные, золото опять же. В общем, ежели на деньги перевести, так миллиона три будет. Целый клад!

Саша ударил себя по коленкам ладонями.

— Так что же ты, дедуся, молчишь столько лет! — с жаром воскликнул он. — Да ты знаешь, на этот клад целый завод построить можно!

— А кто тебе сказал, что я молчу? Я, может, уже раз сто говорил.

— Ну и что?

— Ну и то. Не верят мне. Говорят, что помещик за границу все свои ценности увез.

— А может, и вправду увез, — сказал я. — Ты, дедуся, откуда знаешь, что он клад закопал?

— Помещичья горничная сказывала.

— А где эта горничная?

— Померла от сыпняка в гражданскую.

— Эх, дедуся, дедуся, — махнул рукой Саша и досадливо почесал пальцами свою переносицу со сросшимися бровями, — рассказываешь ты нам байки, а мы и уши развесили.

— А это как знаешь: хочешь — верь, хочешь — нет.

— Да ты хоть скажи, в каком месте клад закопан. Лес-то большой.

— Ишь ты, какой прыткий! — усмехнулся дед, и в зарослях седых волос на его лице весело засверкали маленькие глаза, ясные и голубые. — Ишь ты какой, — повторил он басисто. — Кабы кто знал, в каком месте, так мы бы с тобой сейчас не обсуждали этого самого вопроса.

— Вот бы найти этот клад, — мечтательно щурясь, сказал Саша, доставая из кармана папиросы. — Правда, Витя!

— Да, здорово было бы, — согласился я.

Дед покосился на Сашины папиросы и как-то странно хмыкнул.

— Покуриваем, значит?

— Покуриваем, — Саша открыл коробку. — Пожалуйста, дед Юхим.

— А ты мне весь коробок покажи. Я что-то и не видал таких цигарок. — Он взял из рук Саши папиросы и повертел их перед глазами. — «Казбек», значит… Так, так… — Он открыл коробку, понюхал табак, затем закрыл ее и неторопливо засунул в свой карман.

— Да ты что, дед? — Саша вдруг побагровел так сильно, что даже его шея стала красной. — Ты что?…

— А я ничего, — блеснул дед Юхим своими лучистыми глазами.

— Как ничего? Отдай папиросы!

— И не подумаю.

Лицо Саши из багрового стало пепельно-серым. Подбородок его подергивался, словно он хотел заплакать.

— Отдай папиросы, дедуся…

— И не проси лучше!

— Это же грабеж среди белого дня, — жалобно сказал Саша дрожащим голосом и поднялся.

Дед Юхим постучал по земле кнутовищем.

— Вот я тебе дам грабеж! Ишь ты мне. Это есть забота о тебе. Понял? Забота о твоем здоровье, штоб тебе тридцать три комара!

— Знаю я такую заботу, сам покурить «Казбек» захотел!

Дед Юхим поднялся так быстро, что Саша опасливо отпрянул в сторону.

— Ах ты, поганец! Да я эту отраву и в рот никогда не брал! — Он вынул коробку из кармана широких шаровар, швырнул себе под ноги и затопал по ней сапогом. — Вот тебе твой «Казбек»! Вот тебе твой «Казбек»! — приговаривал он.

Потом дед Юхим мощными узловатыми пальцами старательно сгреб в горсть остатки того, что называлось папиросами, и с размаху швырнул в реку. Саша только слабо охнул.

— Государство на него тратится, кормит, поит, одевает, как мать родная, уму-разуму учит, думает, что для общей пользы он дельным да здоровым человеком растет, а парень отраву себе в глотку пускает! Кто тебе такое право дал? Кто, я спрашиваю? Раньше только буржуйским детям такой почет, как вам, был. Это ценить надо.

Дед Юхим круто повернулся и пошел к стаду, которое разбрелось далеко вдоль берега. Часть коров по грудь стояла в воде, наслаждаясь прохладными струями реки.

— А ну, милыя! — молодым голосом вдруг крикнул дед и громко стрельнул бичом.

Мы молча смотрели вслед стаду, удаляющемуся от реки в знойную степь.

— Тридцать три комара! — проворчал Саша и вздохнул. — Хоть бы одну папиросу оставил… А все-таки занятный дед.

— Хороший дед! — вырвалось у меня. — Слушай, а давай клад искать.

— А что ты думаешь, — помолчав, сказал он. — Я считаю, что, если по-настоящему за дело взяться, толк выйдет… А как думаешь, Витя, если мы клад найдем, пришлет нам правительство благодарность?

— Думаю, что пришлет. Ведь не шутка — три миллиона!

Мы искупались в Березине и отправились домой, доев предварительно с большим аппетитом все, чем снарядила нас тетя Нюша.

От солнца и воды лицо мое горело. Дышалось легко, шагалось бодро, и на сердце было весело. Рыба чуть-чуть плескалась в нашем ведре, которое мы несли на палке.

Саша скоро забыл о папиросах, увлеченный беседой о кладе. Всю дорогу мы строили планы нашего похода в лес. И когда пришли в город, то не сразу заметили необычайное возбуждение на улицах, группы о чем-то разговаривающих людей, тревогу на лицах.

У ворот нас встретили тетя Нюша и бледная испуганная мама.

— Витюша, наконец-то! Где вы бродили так долго?… Война… Гитлер напал на нас.

Мама обняла меня и заплакала.

…Вечером мы получили телеграмму. Папа сообщал, что уходит в армию, и просил маму и меня поскорее вернуться в Москву.

Глава ЧЕТВЕРТАЯ ВРАГИ

В самые первые дни войны еще можно было выехать из Борисова, и мы с мамой настаивали на этом. Однако тетя Нюша убежденно твердила, что раз папа в армии, то уезжать маме, пока она не поправится, нет никакой необходимости.

Но когда сводка Совинформбюро сообщила, что наши войска ведут бои с танковыми частями противника на минском направлении, все забеспокоились. Решено было, что в Москву с нами поедет тетя Нюша, а дядя Леня, как коммунист, задержится в Борисове до тех пор, пока райком партии не даст ему указания, как поступать.

В ту же ночь фашистские самолеты налетели на Борисов и разбомбили железнодорожную станцию. Поезда ходили без расписания, и попасть в переполненные вагоны оказалось невозможно. У меня мелькнула было мысль идти пешком, но, взглянув на еле двигающуюся маму, я даже не заикнулся об этом.

Несколько ночей мы провели в погребе на чемоданах, измученные от бессонницы и тревоги. Дяди Лени не было с нами: днем и ночью он где-то пропадал, забегал домой лишь на несколько минут, чтобы на ходу перекусить, и снова исчезал. Он похудел и осунулся, небритое лицо его выглядело постаревшим, и мне казалось, что острый кадык на его шее стал еще больше. Только серые глаза дяди Лени смотрели все так же спокойно, как и прежде, и лишь изредка вспыхивали на одну-две секунды каким-то особенным, необычным блеском.

В городе почти непрестанно стреляли зенитки. Когда усталые мама и тетя Нюша дремали в погребе, склонившись друг к другу, я потихоньку поднимался наверх.

В ночном небе висели круглые, как солнца, осветительные ракеты, слышался пронзительный визг падающих бомб, и то там, то здесь взметалось зарево оглушительных взрывов, от которых колебалась земля и болело в ушах. Казалось, что все плывет вокруг в неровном подвижном свете; гигантские косые тени, перекрещиваясь, падали на улицы и дома и словно проваливались сквозь землю. Дым пожаров стелился над городом, в горле саднило, и было трудно дышать. На Березине шли тяжелые бои за переправу. Гитлеровские войска рвались через реку к Смоленску, к Москве.

Сейчас я уже не помню, было ли мне тогда страшно. Вероятно, было. Но в те дни в сердце родилось и окрепло Другое чувство, которое уже не покидало меня всю войну. Я засыпал и просыпался с этим чувством. От него стискивались и скрипели зубы, горячо становилось в груди, сжимались кулаки. Это была ненависть.

…Однажды утром все стихло. Мы вылезли из погреба и уложили совсем обессилевшую маму в постель. Обвалившаяся штукатурка осыпала в доме все вещи и пол белой пылью. Тетя Нюша молча принялась за уборку. Я принес ей два ведра воды и обошел вокруг дома. Забор в садике повалило взрывной волной, на грядках цветов валялись разбитые оконные стекла. На противоположной стороне улицы, там, где жила Валя, дома как не бывало: на его месте зияла огромная черная воронка. С ужасом смотрел я на эту воронку, пока не услышал чьи-то быстрые шаги. По улице шел дядя Леня.

— Витюша, — проговорил он негромко, увидев меня, — пойдем в дом! Скорей!

Навстречу нам с тряпкой в руке метнулась тетя Нюша.

— Леня! Наконец-то… Ну что там делается?…

— Тише! — он поднял руки. — Наши отступили, скоро в город войдут гитлеровцы. Я ухожу из дому, Нюша… Может быть, надолго.

— Ох, господи, да что же это! — вскрикнула тетя Нюша, кривя рот, и слезы покатились по ее щекам. Она отшвырнула тряпку, схватила дядю Леню за руки, прижала голову к его груди.

— Нюша, — глухо сказал он, осторожно освобождая свои руки, — не надо, Нюша! Слышишь?

— Слышу, — шепнула она, вытирая лицо о его пиджак. Он взял ладонями ее голову и заглянул в глаза.

— Мне надо уйти, Нюша… Понимаешь? Это задание партии.

— Понимаю…

— А если что… — он помолчал, — а если что — скажете, что я мобилизован в армию.

Через десять минут дядя Леня ушел.

В тот же день в город вошли немцы. Первым нам сообщил об этом Саша. Он явился, когда уже стемнело, и тихонечко стукнул в разбитое окно.

— Не пугайтесь, это я, — шепотом сказал Саша и, ухватившись за наличник, приподнялся и просунул в темное окно голову.

— Сашенька! — быстро подошла к нему тетя Нюша. — Милый ты мой!.. Как там в городе? Пришли?

— Пришли…

Тетя Нюша и мама ахнули, хотя обе они, так же как и я, ждали этого. Наступило тягостное молчание.

Мама глухо закашляла, прижала руки к груди и заплакала. Я бросился к ней.

— Мама… мама! Не надо… мама!

Пока тетя Нюша поправляла ее подушки, мама слабо сжимала мою руку теплыми тонкими пальцами и шептала:

— Витюша, сыночек, выдержим ли мы с тобой это испытание?…

— Выдержим, мама! Обязательно выдержим…

Все надолго умолкли. Саша вздохнул в тишине:

— Витя, а ты помнишь курносея?

— Какого курносея?

— Ну, эту девочку с гусями. Мы тогда с тобой на Березину ходили.

— А, — оживился я, — помню… Жил на свете курносей, пас на речке он гусей…

— Убили ее, — тихо сказал Саша.

— Как убили? Кто?

— Фашисты.

— Зачем же ее убивать? — спросил я, чувствуя, как всего меня охватывает дрожь. — Она же совсем маленькая девочка…

— А это ты Гитлеру скажи, а не мне… — Саша поднялся на локтях и сел на подоконник. — Пошел я сегодня утром на то же место… Фронт-то прошел, ну, я, значит, и Думаю: дай окуней наловлю. Смотрю, и она гусей гонит.

Тут как раз самолет из-за леса летит… Низенько так летит, и черный крест видно. Подлетел да из пулемета как жахнет! Я как был в штанах и рубашке, так под кручу и слетел. Высунулся из воды и кричу ей: «Ложись, ложись!» А она не слышала, наверно, бежать бросилась. И гуси в разные стороны разлетелись, один только на месте крыльями бьет — подбили. А самолет развернулся да по ней из пулемета.

Вот и все…

— Как же это можно? Что же это! — приподнялась мама, опираясь руками о кровать. — Детей стреляют!

Тетя Нюша не ответила. Она молча подошла к Саше и положила руку на его плечо.

— А зачем ты сам на Березину ходил? Кто же в такое время рыбу ловит?

Саша помолчал, а потом грубовато сказал:

— Есть-то надо!

— А разве дома ничего не осталось? — допытывалась она. — Где отец-то?

Саша удивленно посмотрел на тетю Нюшу и ответил:

— Где же ему быть? Там же, где ваш дядя Леня.

— Дядя Леня? — заметно растерялась тетя Нюша. — В армии дядя Леня…

— А мой отец хуже вашего, что ли? С первого дня воюет!

— А мать? — спросил я.

Саша не ответил и только махнул рукой.

— У него мачеха, — тихо проговорила тетя Нюша. — Не мое это дело, только она недобрая женщина… А знаешь, что, Сашенька, перебирайся ты к нам. Как ты думаешь, Витюша?

Я радостно сорвался с места.

— Саша! Перебирайся, Саша!

Я втащил его через окно в комнату. Он смущенно упирался и сопел, но, видимо, был доволен.

— Очень хорошо, — сказала мама, — мне сын так много про тебя рассказывал, Сашенька.

— И нам спокойнее будет, — прибавила тетя Нюша. — Все-таки двое мужчин в доме. А за вещами, какие там у тебя есть, ты завтра с Витюшей сходишь.

В тот вечер мы легли с Сашей спать в столовой на полу, на матрацах, которые расстелила для нас тетя Нюша.

Мы шептались до тех пор, пока из соседней комнаты мама не сказала:

— Ребята, да спите же…

Мы умолкли, но через минуту я зашептал снова:

— Саша, а ты не знаешь, что случилось с той… с Валей? Ну, у которой мать учительница?

— Не знаю… У нее в городе родственники есть. Может, там она.

— Давай сходим узнаем… — я приподнялся на локте.

— А что?

— Да так, все-таки… она… неплохая девочка. Правда, Саша?

— Вообще ничего, — он длинно зевнул. — С характером только.

— Спите же, ребята, — снова сказала мама.

…Утром нас разбудил шум машин на улице. Прежде чем я понял, что происходит, на крыльце загремели шаги, кто-то ударом ноги распахнул дверь, и в комнату ввалилось несколько человек в зеленоватых мундирах. Мы с Сашей вскочили. Кутаясь в халат, из кухни прибежала бледная тетя Нюша.

Один из гитлеровцев, по-видимому офицер, молодой и высокий, с быстро бегающими из стороны в сторону прищуренными глазами, рывком приставил к моей груди пистолет и спросил тенорком:

— Рус зольдат есть? Да, нет?

Не дожидаясь ответа, он приставил пистолет к Сашиной груди и повторил:

— Рус зольдат есть? Да, нет?

Тетя Нюша бросилась к нам на помощь. Милая тетя Нюша! Я никогда не думал, что она такая бесстрашная.

— Какой там солдат! — быстро заговорила она, заслоняя нас. — Нету здесь никаких солдат! А это дети. Как там по-вашему? Кинд… Понимаешь? Кинд?!

— Кинд, кинд, — закивал офицер, подозрительно оглядывая нас с ног до головы. Затем он показал на стены и направил пистолет на тетю Нюшу. — Рус зольдат есть. Да, нет?

— Я тебе по-русски уже сказала, что нету здесь никаких солдат. Наин! Понимаешь? Найн…

Он понял и усмехнулся.

— Хозяйка?

— Да, хозяйка, чтоб тебя разразило!

— Хозяйка, — торжественно сказал офицер, — вот этот зольдат немецкой армии будут стоять тут на постой. Такой есть приказ.

Он просунул голову в соседнюю комнату и, увидев поднимающуюся с постели белую, как мел, маму, попятился.

— Больной?

— Да, больной, — торопливо поддакнула тетя Нюша. — Очень сильно больная.

Офицер повернулся к солдатам, что-то скомандовал, и они так же быстро исчезли, как и появились, оставив в доме смешанный запах кожаных ремней, пота и одеколона.

Краска медленно возвращалась на лицо тети Нюши.

— Ну, Таня, вот и мы с тобой на этих иродов посмотрели. А трусливые, видно! Вишь, как тебя испугались!

«Я видел настоящих фашистов, — подумал я, приходя в себя. — Так вот какие они!»

— Страшно? — спросил Саша.

— Нет… — соврал я и, заметив в его глазах недоверие, поспешно прибавил: — Хочешь, пойдем сейчас за твоими вещами?

— Ой, дети, уж лучше бы вы никуда не ходили сейчас, — просяще сказала мама.

— Мамочка, ты не беспокойся, все будет хорошо. Ведь мы вдвоем пойдем… Да и не боюсь я их совсем.

Теперь мне и на самом деле начало казаться, что я не боюсь фашистов. Может быть, это утро, когда я увидел направленный в мою грудь пистолет, стало для меня маленьким боевым крещением и благодаря ему я научился впоследствии спокойно смотреть в лицо опасности.

После завтрака я и Саша вышли из дому. Мама и тетя Нюша с тревогой смотрели нам вслед из окна.

Небо хмурилось, где-то далеко, за городом, лениво урчал гром. В неподвижном душном воздухе парило, откуда-то тянуло гарью. Деревья стояли, не шелохнувшись, опустив, словно крылья, усталые запыленные листья,

Мы шли по пустынной, заваленной щебнем и мусором улице, которая теперь казалась мне почти незнакомой. Где-то звучали громкие голоса. Кто-то весело кричал что-то на чужом языке. Кто-то смеялся.

— Расположились, как дома, — зло шепнул Саша.

Дом Саши не пострадал от бомбежки. С улицы были видны тюлевые занавески и целая заросль домашних цветов на подоконниках. Во дворе на крыльце дома сидел пышный сибирский кот. Увидев нас, он выгнул спину, фыркнул и прыгнул на крышу сарайчика.

— Кис, кис! Вася, Вася! — тихонько позвал его Саша, но кот уже исчез. — Совсем одичал от войны…

Перед дверью мы постояли, прислушиваясь. В комнате неясно раздавались голоса, смех. На лице Саши мелькнуло беспокойство. Он сдвинул брови, взглянул исподлобья на меня и решительно открыл дверь.

За столом посреди комнаты, лицом к двери, сидела красивая женщина лет тридцати. Она держала в руке рюмку и жеманно улыбалась. Ее окружали гитлеровцы — человек пять, все краснолицые.

Увидев нас, она перестала улыбаться и чуть недовольно прикусила губу. Все сидящие за столом немцы одновременно повернулись к нам.

— Кто это? — по-русски спросил один из них, в черном костюме, гладко причесанный. По-видимому, лежащая на комоде черная пилотка с черепом и костями принадлежала ему. Он поставил на стол рюмку и поправил на поясе кобуру пистолета. От женщины не ускользнуло это движение, и она поспешно поднялась, зашуршав оборками своего яркого шелкового платья.

— Это мой пасынок, Отто! — растерянно проговорила она, со страхом поглядывая то на нас, то на кобуру. — Я уже рассказывала… Помните, пасынок…

— Приятно познакомиться, — равнодушно сказал черный, в упор разглядывая нас мутными глазами. — А это, наверное, его товарищ? Правильно?

Мы молчали. Внезапно он остановил глаз на медной пряжке Сашиного пояса со знаком «РУ» и медленно подошел к нам.

— Как это понимать? — Он наклонился и постучал ногтем по пряжке. На меня повеяло дыханием, пропитанным винными парами.

Женщина, торопливо вышла из-за стола. Она забыла поставить рюмку и теперь стояла перед нами, покачиваясь и выплескивая на пол капли вина.

— Как это понимать? — повторил черный. — Комсомолец? Пионер? Правильно?

— Это форма ремесленного училища, Отто…

— Что значит ремесленное училище?

— Такое училище… школа. Там подростки учатся, квалификацию получают.

— Зер гут! — усмехнулся черный. — Фюреру нужны квалифицированные рабочие.

Он что-то произнес по-немецки, обернув лицо к столу, и другой пожилой немец поспешно протянул нам две плитки шоколада. Мне показалось, что все эти гитлеровцы побаиваются офицера в черном.

— Возьми шоколад! — прошептала женщина. — Живо! Саша мрачно положил плитки в карман.

— Мне нужно тебе что-то сказать, Клавдия.

— Что там еще! — поморщилась она. — Идите гуляйте.

— Нужно! — упрямо повторил Саша.

— Господа, — певуче проговорила Клавдия, — извините, я выйду на минутку.

Она сказала это слово «господа» так просто и непринужденно, как будто привыкла говорить его всю жизнь. Вероятно, я посмотрел на нее очень изумленно, потому что она вдруг шепотом окрысилась на меня:

— Чего ты глаза вытаращил?… Ну, идите же в коридор. Вот еще морока на мою голову!

Когда мы вышли в коридор, с ее лица сразу слетело напускное жеманство.

— Олух, чего ты приперся? — яростно заговорила она. Лицо ее исказилось и покрылось красными пятнами. Расплескивая вино из рюмки, которую она все еще держала в руке, Клавдия говорила: — Ты что хочешь, чтобы они мне дом спалили? Или хочешь, чтобы они тебя пристрелили? Скажи, хочешь, олух? Шлялся где-то всю ночь сегодня и шляйся!

Слова с каким-то шипящим свистом срывались с ее искривленных бешенством, густо накрашенных губ. Саша засопел — я заметил, что он всегда сопит, когда начинает злиться. Однако ответил он сдержанно:

— Я перебираюсь на другую квартиру, Клавдия.

Она сразу умолкла и, помедлив, спросила:

— Куда?

— Вот к нему, — указал он на меня.

— Куда это к нему?

— К Леониду Федоровичу.

— Ну и дурак! — сказала она уже относительно спокойно. — Леонид Федорович член партии. Ты хочешь, чтобы тебя вместе с ним на веревку вздернули?

Саша засопел еще громче. Внезапно он выпалил краснея:

— Папа не член партии, а не стал бы с фашистами вино пить! Подожди, Клавдия, он еще вернется!

Я вздрогнул и сжался: мне почему-то показалось, что она сейчас его ударит. Но у нее задергалось лицо и растерянно отвисла накрашенная губа.

— Саша… — хрипло сказала Клавдия, поеживаясь, словно ей стало холодно. — А что делать, Саша?… Ведь жить хочется…

— Не так жить надо!

— А как? Они… — Клавдия кивнула на дверь, — обещают мне помочь торговлю открыть… Говорят, теперь простор будет с этой, как ее… частной инициативой.

— Вот оно что, — криво усмехнулся Саша. — Ты всегда длинный рубль любила.

— Ну и что ж, что любила?

— А то ж… Стыдно мне за папу!

Она вдруг опять взорвалась и зашипела:

— Не твое это дело! Понял? Не твое! Убирайся, куда хочешь, а меня не учи, как жить. Как хочу, так и живу! Убирайся!

— Не гони, сам уйду.

— И уходи!

— Вот возьму, что надо, и уйду.

— Что это ты возьмешь, интересно? — приподняла она нарисованные брови.

— Много не возьму, не беспокойся. Белья смену мне надо, простыню да одеяло.

— А вот этого не хочешь? — Клавдия подняла свободную руку и показала ему кукиш. — Не для того наживалось все, чтобы из дому таскать.

— Не ты наживала! — выдохнул Саша. — Папино все это.

— Вот я сейчас офицера позову, — сказала она, протягивая руку к двери. — Хочешь, позову?

— Пойдем, Саша, — тронул я товарища за плечо, — обойдемся. У нас простыня с одеялом найдутся.

Несколько секунд Саша презрительно смотрел на мачеху, потом круто повернулся и вышел на крыльцо. Я поторопился за ним, споткнулся о порог и испуганно оглянулся на Клавдию. Она стояла, сжав губы, с рюмкой в руке и молча глядела нам вслед.

— Ну вот, Витя, был дом — нет дома… — вздохнул Саша.

— Ничего, Саша, не пропадем!

— Частная инициатива! — зло сказал он. — Ладно, леший с ней, с частной инициативой!

Он достал из кармана плитки шоколада, презрительно посмотрел на них и, широко размахнувшись, швырнул их через забор на огород.

— Пойдем, Витя, Валентину искать.

Но мы не успели дойти до ворот, как на двери щелкнула щеколда и во двор вышел тот самый пожилой немец, который дал нам шоколад. Увидев меня и Сашу, он улыбнулся и поманил пальцем. Мы подошли.

— Чего надо? — спросил Саша.

Немец похлопал его по плечу и о чем-то быстро заговорил. Он постучал пальцем в мою грудь, потом в грудь Саши и, наконец, в свою собственную и, вздохнув, показал рукой на запад.

— Это он говорит, что у него в Германии такие, как мы, дети есть, — догадался я.

— И сидел бы там со своими детьми, — сказал Саша, — мы его сюда не звали. Эй ты, фашист, уезжай домой!

— Фашист? — немец отрицательно покачал головой. — Найн, найн…

— А если не фашист, все равно проваливай! — Саша потыкал пальцем в его грудь и махнул на запад.

Немец заулыбался, закивал головой и подмигнул Саше. Как видно, ему было ясно, о чем идет речь. Но тут же он развел руками и снова вздохнул, давая понять, что это от него не зависит.

— Гитлер, — тихо сказал он и многозначительно поднял палец.

— А вы бы своего Гитлера вот так! — Саша сжал кулак и постучал им по своему затылку.

— Тсс!.. — испугался немец, оглядываясь на дверь. Он сделал вид, что рисует пальцем на своем лбу череп со скрещенными костями. — Тсс… Эс-эс!

— Эсэсовец, — понял Саша. — Это он, Витя, наверно, про того черного говорит. Ишь ты! Сам его боится.

— Эсэс… овец, — выговорил немец. — У-у, некорош… тсс…

Он вынул горсть конфет, тщательно разделил их пополам и рассовал в наши карманы.

— Ладно, так и быть… — усмехнулся Саша. — Возьмем, что ли, Витя?

Мы вышли за ворота. Я сказал:

— А они-то, немцы, тоже разные бывают.

— А мне дела нет, какие они бывают! — Саша зло поморщился. — Раз пришел с нами воевать — значит враг. Гляди-ка, что наделали, гады! — он кивнул на сожженную улицу и вздохнул. — Говорит, не от него это зависит. А от кого это зависит? Такие, как он, и наделали все это!

Мы шли молча, смотря на разрушенный город. Иногда нам встречались редкие прохожие. Все они торопились, опасливо поглядывая по сторонам.

На одном углу я остановился у вырванной с корнем березки. Ее белый истерзанный ствол лежал на развороченной дороге, запорошенный пылью. Еще совсем недавно я видел, как дворник поливал здесь улицу и по лужам скакали счастливые, повизгивающие ребятишки. До дрожи в теле я вдруг отчетливо вспомнил, как под тяжестью капель шелестели листья на березке и как откуда-то доносились густые и мерные звуки рояля.

Было ли все это? Или все это привиделось мне в светлом и радостном сне? Из какого дома летели звуки музыки сквозь трепещущие на окнах занавески? Может быть, из того самого, который смотрит сейчас на улицу пустыми мертвыми окнами, а на том месте, где была крыша этого дома, виден серый остов трубы?

Саша, конечно, не мог знать, почему я так долго стою около березки, и потянул меня за рукав.

— Идем, Витя!..

В тот день мы так и не разыскали Валю. Дом, в котором жили ее родственники, был занят гитлеровцами, и мы не рискнули войти в него.

Долго бродили мы по разбитому, обезображенному городу. На базарной площади Саша вдруг закричал странным, изменившимся голосом:

— Витя! Витя!..

Я посмотрел, куда указывал Саша, и все во мне застыло. Впрочем, это не то слово: меня охватил холод, несмотря на то, что на небе светило жаркое летнее солнце, а зубы мои начали мелко постукивать.

За низенькими зелеными ларьками мы увидели виселицу. На ней неподвижно висело несколько трупов. Смерть страшно изуродовала лица этих людей. И все-таки в одном из них я сразу узнал директора Сашиного училища, Георгия Савельевича.

Несколько секунд я смотрел на фанерную дощечку, которая висела на груди Георгия Савельевича, и никак не мог прочесть, что написано на ней: буквы скакали перед моими глазами. Наконец я разобрал слово «коммунист».

Я оглянулся на Сашу. Он стоял, побелевший до такой степени, что в первое мгновение мне даже показалось, что я вижу не его, а какого-то другого мальчика, отдаленно напоминающего Сашу.

Потом мы побежали прочь. И, только пробежав несколько кварталов и выбившись из сил, Саша сел под забором прямо на землю и заплакал. Я опустился рядом и обнял его.

— Витя, — задыхаясь, шептал он сквозь слезы, — это же такой человек был!.. Такой человек! Ну как же мы будем без Георгия Савельевича?

Я молчал, не в силах ответить. Саша неловко вытер ладонью слезы и, глядя куда-то мимо меня, жестко сказал:

— Жаль, нету у нас с тобой оружия… Бить их надо, проклятых!

Резким движением Саша вдруг вывернул карманы, высыпал конфеты на дорогу и начал топтать ногами.

— Вот!.. Вот!.. Вот!.. — говорил он, задыхаясь от ярости и слез.

Глава ПЯТАЯ ОРУЖИЕ

Жить с каждым днем становилось труднее. Купить что-либо из продуктов было невозможно.

Каким-то чудом у нас еще сохранилась корова. Именно в то время я убедился, что на свете нет ничего вкуснее парного молока с вареной картошкой.

Жили мы в постоянном страхе. Каждый день фашисты кого-нибудь расстреливали. Несколько раз тетю Нюшу вызывали в городскую комендатуру и выпытывали, где дядя Леня. Несколько раз к нам приходили с обыском.

По утрам я и Саша уводили корову пастись на выгон. Делали мы это очень осторожно, убедившись предварительно, что поблизости нет гитлеровцев: очень мы боялись, что они отберут у нас корову.

На выгоне стояли пустые складские помещения Заготзерна, под черепичными крышами которых жили ласточки и дикие голуби. Мы привязывали корову между сараями так, чтобы ее не было видно, садились в тени и вели нескончаемую беседу о том, как нам начать вредить гитлеровцам. Но сколько мы ни строили планов, выходило, что без оружия мы как без рук.

Вокруг было спокойно и тихо, в тишине где-то печально ворковала горлинка, ласточки с легким свистом чертили воздух кругом сарая, стремительно проносясь мимо нас.

— Война, — сказал как-то Саша, — а мы с тобой корову пасем.

— А что же делать, Саша?

— Я листовку нашел. Там написано: надо создавать врагу невыносимые условия!

— Да как же ты их будешь создавать? Что мы с тобой можем?

— Другие же могут! Вот хоть бы эту листовку кто-то разбросал по городу. Полицаи до сих пор рыщут по домам, да сделать ничего не могут.

— Это, наверное, подпольные коммунисты действуют, Саша.

— Вот бы, Витя, разыскать их.

— Да, держи карман шире, пришлют тебе пригласительный билет! На то и подпольщики, чтобы никто не знал, где они.

— А здорово действуют! — блеснул Саша глазами. — Говорят, немцы боятся за город даже нос высовывать. Как высунут — так партизаны и накроют! Эх, достать бы нам оружие… По одному пистолетику только бы!

Как-то рано утром Саша взволнованно растолкал меня в постели и зашептал:

— Витя, я сейчас на выгон бегал… Нельзя сегодня корову вести…

Я спустил ноги с кровати.

— Ты почему без меня на выгон бегал? Почему не разбудил?

— Попробуй разбуди тебя! Спишь, как сурок.

— Чего ты орешь?

— Я не ору, а шепотом говорю… Немцы оружие в сараи привезли, забор из колючей проволоки делают.

Я слетел с постели и быстро оделся. Мы пробежали на выгон и залегли в бурьяне. Действительно, группа немецких солдат натягивала на столбы возле складских помещений Заготзерна колючую проволоку. Другая группа разгружала грузовые машины с каким-то оружием.

Часа через два солдаты уехали, оставив под деревянным грибком часового с автоматом.

— Ну, — сказал Саша, серьезно посмотрев мне прямо в глаза, — понимаешь, что надо делать?

— Понимаю! — кивнул я, хотя на самом деле ничего не понимал.

— Вон дождевая канава. По ней можно незаметно пролезть под колючей проволокой до того сарая.

— Опасно, — качнул я головой.

Саша нахмурился:

— На войне всегда опасно… Сегодня ночью и полезем. Однако ночью гитлеровцы поставили второго часового. Из своей засады мы видели двигающиеся во мраке фигуры солдат, блеск электрических фонариков и ясно слышали незнакомую речь.

— Надо днем, Саша, — шепнул я.

— Да, надо днем, — вздохнул он. — Ты утром выгонишь корову для отвода глаз, а я полезу…

Утром небо заволокло серыми тучами. Порывами дул холодный северный ветер, накрапывал дождь. Одинокий немецкий часовой, подняв воротник шинели, сутулился под грибком.

Наша корова, не обращая внимания на погоду, начала с хрустом щипать траву. Саша огляделся по сторонам, взволнованно глотнул воздух и скрылся в лопухах. По едва уловимому движению широких листьев мне было видно, как он ползет по канаве. Вот он уже в десяти метрах от меня, вот в двадцати, вот он уже достиг колючей проволоки…

У меня вдруг зазвенело в голове: я видел, как часовой вышел из-под грибка и, постукивая ногой о ногу, неторопливо побрел в сторону канавы.

— Ну-у, дурная! — что было сил закричал я на корову, вскакивая с места. — Ну, пошла, чего стала!

Немец остановился, глядя на меня. Это был солдат лет пятидесяти, с морщинистым лицом и синеватыми мешками под глазами. Потом я заметил, что в тылу гитлеровцы почти никогда не держали молодых солдат.

Я с силой хлестнул корову веревкой, и она, выгнув хвост и вскидывая задние ноги, потащила меня прямо к грибку.

Солдат замахал рукой и раздраженно крикнул:

— Ап (пошел)! — Он быстро вернулся под грибок и повторил: — Ап!

— Господин солдат, — весело крикнул я, — тут трава хорошая. — Я сорвал горсточку травы и показал ему издалека. Он покосился на траву и промолчал.

Ветер дул все сильнее, и скоро солдат совсем съежился. Мне тоже стало холодно, и я попрыгал, чтобы согреться. Солдат подозрительно следил за моими движениями.

— Холодновато, господин солдат, — сказал я.

— Ап! — повторил он автоматически.

Сколько времени мы так наблюдали друг за другом, я не знаю. Может быть, полчаса, может быть, час. Наконец мне показалось, что вдали на огороде мелькает коренастая Сашина фигура, и я погнал корову обратно. И не ошибся: среди картофельных кустов сидел Саша. Его лицо было торжественным.

— Садись, — сказал он и, когда я опустился рядом, протянул мне небольшой черный пистолет. — Это тебе как раз по карману. У меня тоже такой.

— Вот здорово! — ликующе вскрикнул я. — А патроны?

— Сколько хочешь! — Саша повел рукой по рубашке: за пазухой у него было полно маленьких золотистых патронов, которые постукивали, словно камешки.

— Ты знаешь, что я придумал? — продолжал он. — Надо нам будет составить подпольную группу. Я думаю, можно привлечь ребят из нашего ремесленного. Например, Гришу Науменко. Я завтра к нему сбегаю. А оружия хватит! Немцы все в беспорядке сложили и, наверное, толком даже не знают, сколько там чего есть.

На другой день он ушел в город и к ночи не вернулся. Мы начали порядком волноваться, потому что гитлеровцы запрещали ходить по городу после семи часов вечера. Тетя Нюша ворчала, то и дело поглядывая в окно:

— Не понимаю, что у него там за дела такие? Сидел бы себе дома, так нет же. И до чего мальчишки народ неугомонный!

— Вернется, тетя Нюша. Такой, как Саша, не пропадет! — успокаивал я, но на душе у меня было тревожно.

Спать мы не ложились до глубокой ночи. Часов в двенадцать раздался стук в дверь.

— Наконец-то! — сказала мама., - Открой, Витюша.

Я распахнул дверь и отшатнулся. На пороге стоял высокий незнакомый человек с пышной бородой и длинными усами. Он торопливо шагнул в комнату и закрыл за собой дверь.

— Кого… вам? — спросил я, отступая и переводя дыхание. Из соседней комнаты выглянула тетя Нюша.

— Не узнаете, значит? — заговорил человек удивительно знакомым голосом.

— Леня! — ахнула тетя Нюша и бросилась к нему на грудь.

— Тише, — сказал дядя Леня, проверяя, плотно ли закрыта дверь. — Я не Леня, а Николай Петрович Сидоров. Так написано у меня и в документе и в ночном пропуске.

— Ну, хорошо, хорошо! — быстро зашептала она, не замечая, что слезы скользят по щекам. — Пусть Николай Петрович, только бы жив был, мой родной, мой любимый…

— Ну, как вы живете? Похудели, похудели малость… Ну ладно, будет время — поправимся. Окна у вас хорошо закрыты?

— Хорошо, Ленечка, сама ставни закрывала.

Долго мы сидели в ту ночь за столом вокруг маленькой лампы и слушали дядю Леню. Он рассказывал о том, как по призыву партии поднимается наш народ на борьбу с захватчиками, как советские люди, не щадя жизни, сражаются за Родину и на фронте и в тылу врага.

Дядя Леня вдруг спросил меня с усмешкой:

— Ты что на меня глядишь, Витюша, будто голодный на каравай? Или борода моя понравилась?

Я смутился и не ответил. У меня созрело решение посоветоваться с дядей Леней о наших с Сашей планах, и, улучив подходящую минуту, когда мама и тетя Нюша готовили ужин, я рассказал ему о том, что мы с Сашей хотим создать свою подпольную группу и что у нас уже есть пистолеты.

Он слушал меня очень серьезно, а когда я заговорил о пистолетах, вдруг положил ладонь на мою руку и, склонившись ко мне, быстро спросил:

— Значит, говоришь, ночью там два часовых?

— Да, дядя Леня.

— Так… А колючая проволока далеко от сарая?

— Нет, метрах в двадцати.

Он помолчал и задумчиво провел ладонью по бороде.

— Вот что, Витюша, ты, дорогой, оказал мне большую услугу. Судя по всему, немцы хранят там наше советское оружие, которое собирают в окопах и на поле боя… Так, так…

Дядя Леня встал и прошелся по комнате. Большая его тень заскользила по стенам и потолку.

— Я очень прошу тебя и Сашу больше не лазить туда, — продолжал он, подходя ко мне. — Вы можете все испортить, если немцы что заметят. Да и не нужно вам оружие, Витюша. Ты видел, какие объявления висят в городе? Немцы расстреляют вас на месте, если обнаружат пистолеты.

— На войне всегда опасно, — повторил я фразу, которую мне недавно сказал Саша.

— Так-то так, но рисковать надо разумно, чтобы риск мог дать больше пользы. — Дядя Леня задумался и как-то испытующе посмотрел на меня. — А уж если вы проявили такую храбрость, я думаю, вам можно будет дать боевое поручение.

— Дядя Леня, — вскочил я. — Я даю тебе честное слово за себя и за Сашу, что…

— Верю и понимаю, что ты хочешь сказать, — перебил он, легонько нажимая пальцами на мои плечи и усаживая меня на место. — Но ты должен знать, что борьба в тылу врага — особая борьба. Конспирация требует от каждого из нас умения соблюдать строжайшую тайну. Излишняя болтливость равносильна предательству. Поэтому и людей для подпольной работы мы выбираем особенных, железных.

— Я за Сашу ручаюсь! — Горячо сказал я.

— Да, Сашу я знаю, — подумав, кивнул дядя Леня. — Хороший парень. А вот других вы пока не привлекайте. Во всяком случае, посоветуйтесь с теми людьми, с которыми будете связаны.

— А когда, дядя Леня?

— Не знаю. Может быть, скоро. Когда понадобитесь. — Он снова задумался и вдруг наклонился и поцеловал меня, уколов усами. — Вот что запомни, Витюша: тот человек, который передаст вам привет от Василия, скажет вам, что делать.

— Какой человек, дядя Леня?

— Ну, этого я еще сам не знаю. А теперь отдай мне ваши пистолеты.

— Дядя Леня…

— Давай, давай, — настойчиво качнул он головой. Пришлось идти в сарай, где под стойлом коровы лежало наше оружие с патронами.

Утром дядя Леня ушел, а через два часа вернулся Саша.

— Пришлось у Гриши Науменко ночевать, — сказал он, — вечером немецкий патруль не пустил. Такие собаки!

Мне показалось, что Саша грустен. Мы сидели на крылечке, он молчал, глядя куда-то поверх крыши сарайчика.

— А что я тебе скажу, Саша! — начал было я, но он перебил:

— Довольно говорить, дело делать надо. В общем, Витя, Гриша Науменко целиком и полностью к нам присоединяется.

— Да ты подожди про Гришу… — и я передал Саше мой разговор с дядей Леней.

Саша смотрел на меня во все глаза.

— Вот это да! — проговорил он с восторгом. — А я-то думал, что дядя Леня в армии. А ты тоже хорош — знал, а мне не сказал!

— Больно много хочешь! Ты знаешь, что такое конспирация?

— Так я тебе друг или недруг?

— Есть, Саша, вещи поважнее дружбы. Ты не сердись…

— Ладно, ладно, я не сержусь… Будем ждать.

— Будем ждать, — кивнул я. — Эх, Саша, жалко все-таки, что у нас пистолетов нет.

— Да, пистолеты дядя Леня напрасно забрал, — наморщил он брови.

— Саша, ты что-то чудной сегодня какой-то.

Он тихо сказал:

— Знаешь, Витя, а ведь Валькина мать в гестапо работает. Переводчицей. А Валька все время с ней крутится.

— Что?! — вскрикнул я так громко, что он оглянулся и зажал мне одной рукой рот. Я оторвал его руку от лица и заговорил захлебываясь: — Ты врешь, Саша! Ты врешь, этого не может быть! — Меня начала бить лихорадка. Словно бешеный, я повторял: — Ты врешь! Ты врешь! Ты врешь…

Саша, кажется, испугался. Он обхватил меня одной рукой и прижал к себе.

— Перестань, Витя! Ты что? Перестань! Слышишь?

Я чувствовал, как моя дрожь передается ему. Довольно грубо я вырвался и сжал голову руками.

Что я тогда думал, трудно передать, потому что в моей голове была страшная сумятица. Мысленно я прощался с девочкой в красном галстуке, с русыми косами за плечами.

«Прощай, Валя, — думал я, — ты казалась мне хорошей и честной, но это был обман! На самом деле ты гадина! Нам не по дороге с тобой. Если я когда-нибудь встречу тебя, я плюну в твои змеиные глаза. Прощай, Валя! Я постараюсь больше никогда не думать о тебе…»

— Ну, ты успокоился? — услышал я голос Саши. Он достал из кармана табак и начал скручивать папиросу. — И эта гадюка мне еще курить не давала!

— Саша, — сказал я, — дай и мне закурить.

И я закурил, давясь дымом и кашлем.

Глава ШЕСТАЯ САПОГИ НА ДРАТВЕ

На третий день после прихода дяди Лени произошло совершенно удивительное событие.

Я полез на чердак, чтобы принять от Саши ворох сена, которое мы постепенно скапливали для коровы на зиму, и, высовываясь из слухового окна, случайно бросил взгляд на улицу. У разрушенного дома стояла Валя. Я окаменел.

— На, бери же! — слышал я Сашин голос, но не двигался.

Валя, прислонясь спиной к уцелевшему столбу от забора, засунув руки в карманы вязаной кофточки, смотрела на наши ворота.

— Ты что, заснул там? — сердито крикнул Саша из-под вороха сена.

— Саша… — шепотом сказал я. — Валька!

Сено упало на землю. Саша смотрел на меня, выкатив свои черные глаза. Сухие травинки торчали у него в волосах.

— Что? Где Валька? — так же шепотом спросил он и, поморщившись, выплюнул попавшую в рот травинку.

— На улице…

Саша стремительно выбежал со двора, громыхнув калиткой. Я видел, как он подбежал к Вале и замахнулся кулаком. Она отклонилась, заслонившись локтем, и что-то быстро сказала. Несколько секунд Саша стоял с поднятым кулаком, затем разжал его, оглянулся и махнул мне. Я все еще высовывался в слуховое окно, опустив на лестницу руки. Саша снова махнул.

Медленно-медленно спустился я с чердака и вышел на улицу. Только теперь увидел я, как похудела Валя. Румянец исчез с ее щек, а под глазами были лиловые круги. «Не очень-то сладко, видно, фашистам прислуживать», — с тайным злорадством подумал я, подходя к ней и стараясь выразить на лице как можно больше презрения. И тут я заметил, что большие русые косы Вали исчезли. Вместо них из-под зеленого берета торчали завитки коротко остриженных светлых волос.

Я вопросительно посмотрел на Сашу:

— Что она пришла?

Валя чуть дернула плечом, и короткая улыбка блеснула и погасла в ее синих глазах.

— Разве я не имею права прийти к своему дому? — спокойно спросила она.

— Дома-то нет! — сказал я, сдерживая бешенство. — Небось немцы скоро вам новый построят!

Она не ответила, рассеянно разглядывая кончик своей туфли, которым что-то чертила на дороге.

— Повтори, что ты мне сказала, — глухо проговорил Саша, не спуская с нее глаз.

Она посмотрела на меня:

— Я пришла передать вам привет от Василия.

Я онемел.

— Завтра в десять утра приходите на улицу Первого мая, — продолжала она вполголоса. — Там, в маленьком домике, живет один сапожник.

— Знаю, — сказал Саша. — У него над дверью зеленая вывеска…

— Да… Вы постучите и, когда вам ответят, скажите, что пришли заказать сапоги на дратве. Запомнили?

— Сапоги на дратве… — шевельнул я губами.

— Потом вас спросят, почему вы не обратились к другому сапожнику, и вы ответите, что так вам посоветовал один старый знакомый. До свидания.

— До свидания, — в один голос сказали мы.

Валя, не оборачиваясь, быстро пошла по дороге.

— Валя! — неожиданно для себя окликнул я. Она остановилась.

— Что?

— Валя… ты прости нас… пожалуйста.

Она вдруг ясно и широко улыбнулась.

— За что?

— За то, что мы… так плохо… о тебе думали…

— А крепко вам меня побить хотелось, ребята? — задорно спросила она.

Я смущенно промолчал.

Когда она скрылась за углом, Саша мрачно сказал:

— А ведь мать-то у нее все-таки в гестапо работает.

— Саша, дорогой! — хлопнул я его ладонью по спине. — Ничегошеньки ты не понимаешь! Если работает, значит, наверно, так надо. Пусть себе работает, и это совсем не наше с тобой дело!

…В десять утра мы несколько раз прошли мимо зеленой вывески, на которой были нарисованы сапог, ботинок и женская туфля. Убедившись, что за нами никто не следит, я постучал в низенькую дверь. Через минуту негромкий старческий голос спросил:

— Кто такой?

— Нам надо сапоги заказать, — поспешно сказал я, переминаясь с ноги на ногу.

За дверью помедлили.

— А кожа у вас есть?

— Нету… — и недоумевающе взглянул на Сашу.

— Так что ж вы приходите, раз нету? — раздраженно проговорил голос. — Что, я вам из своей собственной кожи буду шить? Или вы думаете, что у меня, фабрика? Тоже мне заказчики, горе одно!

За дверью все смолкло.

— Наврала Валька, — засопел Саша. — Так я и знал!

— Странно, — размышлял я вслух, медленно идя по тротуару. — Улица Первого мая, зеленая вывеска…

— Постой… — остановился Саша. — Сапоги-то на дратве! Пошли обратно, Витя.

Он решительно постучал в дверь, и мы услышали тот же голос:

— Вам я уже по-русски говорил, молодые люди, что у меня нет кожи. Или вам по-немецки говорить надо? Тогда я полицая позову. Чего вы улыбаетесь? — по-видимому, он наблюдал за нами в щелочку двери.

— Извините, гражданин, — сказал Саша, — нам надо сапоги на дратве заказать…

Наступило молчание, затем щелкнула задвижка, и мы увидели на пороге морщинистого, седого человечка в жилетке, с очками в металлической оправе на маленьком носу. Наклонив голову, он вопросительно посмотрел поверх очков сначала на Сашу, потом на меня. Глаза у него были светлые, добродушные, с хитрецой.

— На дратве? Конечно, можно подумать, — сказал он, продолжая рассматривать нас. — А скажите, молодые люди, так-таки на мне и свет клином сошелся? Так-таки один Воронков и может сапоги на дратве шить? Или больше нет сапожников в Борисове?

Я торопливо проговорил:

— Нам посоветовал один старый знакомый…

— Ну, если старый знакомый, тогда заходите.

Через крошечные сени мы прошли в низенькую квадратную комнату со светлыми зелеными стенами. Половицы тонко запели у нас под ногами. Почти половину комнаты занимала большая русская печь.

В комнате было чисто, пахло кожей. Старик сейчас же сел за столик подле окна и, поправив на носу очки, принялся за работу. Мы все еще стояли у порога с фуражками в руках.

Через несколько минут, словно вспомнив, что мы в комнате, старик разогнулся и коротко спросил:

— А сколько вам лет?

— Четырнадцать, — сказал я. — Обоим.

— Ну, обоим, положим, двадцать восемь, — почему-то вздохнул Воронков и снова углубился в работу. Но через — минуту он опять посмотрел на нас поверх очков. — Значит, по четырнадцати? — повторил он вопрос. — Это хорошо.

— Скажите, пожалуйста, что нам нужно делать? — спросил Саша.

— А я почем знаю! — довольно равнодушно проговорил старик. — Мое дело — сторона, — прибавил он, заколачивая гвоздь в подошву старого ботинка.

— Да как же так? — растерялся я.

— А так же. Я политикой не занимаюсь, я не комсомолец. Мне, молодые люди, седьмой десяток идет!

— Так что ж нам, уходить? — У Саши дрогнул голос.

— Зачем уходить, подождите. Да вы чего стоите? Ступайте-ка в ту комнату. — Воронков кивнул на двустворчатую голубую дверь. — Уж вы меня простите, угостить вас нечем. Сахара нет, да и чая нет… А ты ремесленник?

— Учащийся ремесленного училища!

— Так, так, я и смотрю — форма у тебя, как у ремесленника.

Он распахнул створки двери и пропустил нас в другую, беленькую комнату. У стен стояли две одинаковые крашеные кровати, покрытые светлыми покрывалами, множество подушек — одна меньше другой — лежало поверх них под кружевными накидками. На окнах, задернутых занавесками, розовыми огоньками цвела герань, а на стенке, над небольшим столиком, хрипло и сбивчиво стучали ходики.

Мы сели у столика на заскрипевшие стулья, и старик закрыл за нами дверь. Яркоперая птичка запрыгала в клетке над окном и склонила набок голову, словно разглядывая нас.

Ждали мы недолго. Через четверть часа Воронков впустил кого-то в дом, мы услышали тихие голоса, дверь открылась, и в комнату вошли Валя и смуглолицая девочка в клетчатом платье.

— Ну, давайте знакомиться, — смущенно сказала девочка и, протянув мне руку, представилась: — Нина Воронкова.

Потом она подошла к клетке и громко спросила:

— Батя, вы кормили чижа?

— Ну, конечно, про чижа ты вспомнила, — заворчал старик в соседней комнате. — А ты бы лучше спросила, чем сам батя кормился?

Девочка взглянула на нас и, смущенно улыбнувшись, сказала отцу:

— А в ящике нет проса, батя?

— Вот и посмотри сама.

Нина быстро вышла. В соседней комнате заскрипел выдвигаемый ящик, и она принесла в вытянутой руке горсточку зерен. Пока она кормила чижа, Валя безмолвно стояла, прислонившись к стене и заложив руки за спину.

— Мы, наверно, все ровесники, — сказала вдруг она.

— Мне скоро пятнадцать, — солидно кашлянул Саша.

— Мне-то четырнадцать, — вздохнула Нина. — А Вале уже пятнадцать.

— Какая же это разница — пять-шесть месяцев! — Саша махнул рукой. — Все равно, можно сказать, одногодки.

— Вот и не все равно! — запротестовала Нина. — Валя уже комсомолка, а у меня заявление не принимали. Так вожатая и сказала: погоди еще немножко.

— А вы комсомольцы, ребята? — спросила Валя.

— Нет, — смутился Саша, — нам война помешала.

— Война не может помешать стать комсомольцем, — быстро сказала Валя, вероятно заметив его смущение. Она помолчала. — А вы знаете, что подпольная работа очень опасна?

— Знаем, — кивнул я.

— Оружия только у нас нету, — тихонько и с надеждой в голосе сказал Саша.

— Оружия нам и не надо! — покачала головой Валя. Она обняла подошедшую подругу и задумчиво прибавила: — Есть совсем другое оружие, но тоже страшное для фашистов. Вы догадываетесь, какое?

— Нет, — искренне сознался я.

Валя подошла к столу, увлекая за собой Нину.

— Фашисты распускают слухи, что наша армия разбита и что Гитлер не сегодня-завтра будет в Москве. Только Москвы ему не видать, как своих ушей! — Валя нахмурилась. — Нужно, ребята, чтобы народ знал правду! Чтобы наши люди могли время от времени читать сводку Совинформбюро…

— Мы будем распространять листовки? — перебил ее Саша, и у него заблестели глаза.

— Но это очень опасно, — продолжала Валя, садясь рядом с нами.

— Да что ты все — опасно да опасно! — обиделся Саша. — Что мы, маленькие?

— Ты не сердись, — чуть улыбнулась она. — Дело не в том, маленькие мы или большие, а в том, что нужно быть осторожными. Двух наших товарищей фашисты уже расстреляли за распространение листовок… Но дело это очень нужное! И нам, ребята, следует помнить, что это поручение партии и комсомола!

— Мы не подведем, Валя! — сказал я, чувствуя, что меня охватывает ликование. — Можно будет сегодня приступать к делу?

— Сегодня наши не смогли напечатать листовки, а завтра, я думаю, будет работа.

— А можно нам привлечь еще одного? — спросил Саша. — Есть такой Гриша Науменко… Замечательный челе век! Мы с ним из одного ремесленного.

Валя вопросительно посмотрела на Нину.

— Я не знаю его, — чуть-чуть пожала Нина плечами.

Валя задумалась, тонкая морщинка обозначилась на ее переносице.

— Нина, а почему ты чижу воды не даешь? — спросила она и, снова помолчав, прибавила: — Понимаете, ребята, каждый новый человек, которого мы не знаем… Валя проследила, как ее подруга наливает в клетку воду.

— Ты что, не веришь мне? — спросил Саша. Ты почему молчишь?

Валя поспешно сказала:

— Ты очень быстро хочешь все решить… Ну хорошо, пусть это будет на твоей ответственности и… на моей… Пусть он приходит завтра, Саша! — И Валя приветливо улыбнулась, — Нина, ты бы угостила чем-нибудь наших гостей.

— Хочете семечек, ребята? — весело спросила Нина.

— Нина, Нина! — шутливо вскрикнула Валя. — Во-первых, не «хочете», а «хотите». А во-вторых, кто же угощает семечками?

— Хотите? — поправилась совсем смутившаяся и покрасневшая Нина. — Все я на этом слове спотыкаюсь… Вы меня поправляйте, пожалуйста, ребята, если я еще ошибусь.

Он не ответил. Наступило неловкое молчание. Яркоперая птичка пила воду, запрокидывая головку и зажмурив от наслаждения глазок. Мы начали прощаться.

— А зачем ты себе косы отрезала? — тихонько спросил я Валю на пороге.

— Некогда возиться теперь с косами, — вздохнула она и грустно улыбнулась. — До завтра, ребята.

Глава СЕДЬМАЯ КЛЯТВА

На улице Саша достал из кармана табак и высыпал его на дорогу.

— Все, Витя!

— Больше не будешь курить?

— Не буду!

— Врешь ведь!

— Посмотришь.

Я недоверчиво покрутил головой.

Дома, на лавочке возле ворот, нас ожидал Гриша Науменко. Увидев меня и Сашу, он вскочил, маленький и юркий, и возбужденно спросил своим особенным писклявым голосом:

— Что же ты, Александр? — Гриша всех товарищей называл полными именами. — Пришел, наговорил с три короба и, здрасте, как сквозь землю провалился.

— Ишь, ты какой быстрый, — улыбнулся Саша, подмигивая мне. — Может, мы тебя проверяли, какой ты есть и можешь ли тайну хранить.

Гриша не понял шутки и обиделся.

— Я не умею тайны хранить? — Глаза его забегали с Саши на меня, и он растерянно провел ладонью по веснушчатой щеке. — Это я-то не умею?!

— Кто тебя знает, может, у тебя в гестапо друзья есть.

— Дурак! — дрожащим голосом сказал Гриша.

— Да он шутит! — не выдержал я. — Ты не обращай внимания.

— За такие шутки, Александр, можно и по носу дать!

Лишь когда мы рассказали о свидании на улице Первого мая и ответили на все его вопросы, Гриша обрадовался и успокоился.

— А я, ребята, начал уже действовать.

— Как?

— Помните нашу стенгазету?

— Какую стенгазету?

— Ну, ту, что мы в ремесленном выпустили. Ты, Виктор, еще приходил картинки рисовать.

— Ну и что же?

— Ну, я ее спрятал дома, когда немцы пришли. Думаю, такая красивая она получилась, нельзя ей пропадать. А сегодня взял и повесил на базаре.

— Да зачем же?

— Уж очень там хорошо было написано, что нашему народу дала советская власть. Думаю, пускай люди читают и вспоминают, какая жизнь была до немцев!

— И тебя не заметили? — спросил я. — Как же ты умудрился повесить?

— Умудрился… Народ сразу окружил, читают и молчат. А одна женщина, смотрю, даже заплакала.

— Глупо ты сделал, — нахмурился Саша. — В заголовке написано, что это орган печати нашего ремесленного. Теперь нам хоть форму снимай. А то сразу в гестапо попадем.

— А я что, дурак, что ли? — усмехнулся Гриша. — Старый-то заголовок я вырезал, а новый приклеил.

— Какой?

— «Правила торговли на рынке».

Я прыснул, а Саша присел и от удовольствия громко захохотал.

— Ой, Гришка, ну и учудил! И что же потом?

— Потом полицай подошел, давай свистеть, кричать: «Разойдись!» Только как прочитал: «Правила торговли на рынке», успокоился и пошел дальше.

Мы долго смеялись над Гришиной затеей. Со двора меня окликнула мама. Ей стало уже лучше, и она начала даже гулять по двору. Жизнь становилась все трудней, а мама поправлялась, как она говорила, «назло фашистам».

— Витюша, — зашептала она, когда я подошел к ней, все еще продолжая смеяться, — как-то странно вы себя ведете последние дни, уходите куда-то… Такое время… А вы…

— Мамочка, не сидеть же нам по целым дням во дворе!

— Не в этом дело… — Она тревожно заглянула мне в глаза. — Что ты от меня скрываешь?

— Мама…

— Скрываешь, Витюша, я это чувствую.

— Мы ведь пасем корову…

— Вот и не пасете. Сегодня она совсем голодная.

— Сейчас поведем на выгон, мамочка, — сказал я, стараясь поскорее скрыться от ее проницательных глаз, и крикнул: — Ребята, пошли корову пасти!

По дороге на выгон Гриша сообщил нам еще одну новость: утром под дверью своего дома он нашел листовку со сводкой Советского информбюро.

— Вот те на! — Саша даже остановился от удивления. — А Валя говорила, что сегодня не смогли напечатать листовки.

— Бестолковый ты, Александр! Они не смогли, так другие смогли! Ты думаешь, только один ты такой в Борисове храбрый? Значит, еще кто-то работает. Да, я думаю, весь народ листовки клеить будет — только дай!

Гриша бережно вынул из кармана аккуратно сложенную листовку, я выхватил ее, и мы с Сашей с жадностью прочитали сводку Совинформбюро. Из сводки мы узнали о том, что на всех фронтах наши войска ведут ожесточенные бои, в ходе которых противник несет большие потери в живой силе и технике, и что фашистские самолеты напрасно рвутся к Москве: славные советские летчики не подпускают их к столице!

— Ага, достается собакам! — радостно сказал я. — Ребята, а как Гитлер-то врет! По его сводкам выходит, что от Москвы ничего уже не осталось.

На выгоне, у сараев Заготзерна, группа немцев возилась подле грузовой машины. Мы долго наблюдали за ними издалека, так и не рискнув подвести корову поближе. Гриша, наконец, понял, чем они заняты.

— Теплые вещи сгружают… Эка награбили сколько! К зиме готовятся! К нам тоже вчера приходили, даже мою ушанку забрали.

Скоро к сараю подошла вторая машина, груженная теплыми вещами.

…Утром мы рассказали об этих машинах Вале и Нине, которые ожидали нас на улице Первого мая. Валя молча слушала, задумчиво покусывая губу.

— Хорошо, ребята, я передам все нашим. А теперь… — она быстро взглянула на нас. — А теперь, ребята, вот что. Садитесь-ка за стол.

Мы уселись вокруг маленького столика. Было слышно, как в соседней комнате стучит молотком старый Воронков. Чиж неторопливо прыгал в клетке. Солнце пробивалось сквозь занавески на окне, и на полу покачивались кружевные зайчики.

— Мы советовались с Ниной, пока вас не было, и вот что придумали…

Гриша с таким напряжением смотрел на Валю, что на его лбу выступили частые и мелкие бусинки пота.

Валя тихо продолжала:

— Когда наши люди вступают в партизанский отряд, то дают клятву… И я думаю, мы тоже должны дать клятву. Согласны?

— Да, — разом выдохнули мы.

— Вот слушайте, какую клятву мы написали с Ниной,

И Валя негромко прочитала:

— «Я перед лицом своих товарищей клянусь всеми силами помогать родной Коммунистической партии, ленинскому комсомолу, нашей армии освобождать социалистическую Родину от фашистских захватчиков.

Клянусь, не щадя своей крови и, если надо, самой жизни, мстить проклятому врагу за нашу поруганную землю, за смерть и горе наших людей; клянусь хранить в строгой тайне имена своих товарищей и все, что мне будет известно о нашей работе.

К борьбе за великое и бессмертное дело Коммунистической партии всегда готов!»

Валя кончила читать и подняла на нас глаза. Мы молчали. Вероятно, по нашим лицам она поняла, что каждый из нас принимает эту клятву не только разумом, но и сердцем.

Много лет прошло с того часа, но я до сих пор слово в слово помню эту клятву, и когда в уме повторяю ее слова, то снова остро ощущаю охватившее меня тогда чувство. И радость, и гордость, и жгучее желание немедленно сделать что-нибудь хорошее и большое для Родины, выполнить самое опасное задание, не щадя своей крови и жизни, — все было в этом чувстве.

Валя встала и первая произнесла слова клятвы. Следом за ней поднялись все мы. Когда пришла моя очередь, у меня от волнения пропал голос. Я смотрел на листок из тетрадки, на котором четким круглым почерком Вали была написана клятва, и почти беззвучно шевелил губами. Листок дрожал в моей руке.

— Громче, — шепнула Нина.

— Ничего, ничего, — поспешно сказала Валя, — пусть так…

Под конец мой голос окреп, и я четко произнес:

— К борьбе за великое и бессмертное дело Коммунистической партии всегда готов!

Снова наступило торжественное молчание.

— Ну вот, — улыбнулась Валя; она тоже была взволнована и заметно побледнела, — теперь, ребята, у нас… теперь у нас одна семья!

Она сейчас же подожгла спичкой листок с клятвой и осторожно высыпала пепел в блюдечко на столе. Потом Нина по ее знаку принесла откуда-то из другой комнаты листовки, напечатанные на папиросной бумаге.

— Это на центральной улице, — сказала Валя, передавая Грише стопку листовок, — опусти в почтовые ящики или подсунь под двери.

— Есть! — ответил он по-военному и сейчас же ушел.

— А это на базаре, — она посмотрела мне в лицо и помедлила. — Только осторожней, там много глаз. Но там много приезжих колхозников, и хорошо будет, если они повезут сводки в деревни.

— Есть, — повторил я, пряча листовки на груди под гимнастеркой, и двинулся к двери. Казалось, меня несли крылья.

— Виктор! — остановила меня Валя. Я оглянулся, и мне почудилось, что в ее серых глазах мелькнула тревога. — Только осторожней, пожалуйста.

— Хорошо.

— Ну вот… желаю успеха.

— Спасибо, — сказал я и вышел из комнаты.

Старик Воронков, склонив голову, посмотрел на меня поверх очков, вздохнул и снова принялся заколачивать гвозди.

Глава ВОСЬМАЯ НАС МНОГО!

Получилось так, что первой, кого я увидел на базаре, была мачеха Саши. Она сидела за столиком с какими-то странными изделиями, такая же, как и прежде, пышная, накрашенная и улыбающаяся фальшивой, словно сводившей губы, улыбкой. Клавдия выжидательно поглядывала по сторонам и пронзительно приговаривала:

— Во-от сахарные петушки и зайчики! Во-от сахарные петушки и зайчики! Мадам, возьмите для своей девочки, не пожалеете, сладкие, как мед!

Желтые розовые и зеленоватые леденцы торчали на ее столике на длинных щепках. Это были бесформенные слитки из краски и сахара. Усталая женщина стояла у столика, держа за руку бледную маленькую девочку, и брезгливо разглядывала разноцветный товар Клавдии. Девочка завороженно смотрела на стол и тянула страдальческим голосом:!

— Мамочка, купи зайчика! Ну, купи, мамочка!

— Сколько это стоит? — спросила женщина морщась. Клавдия что-то ответила, широко улыбаясь; между накрашенных губ блеснула золотая коронка.

— Где же я наберу столько денег! — пожала покупательница плечами. — Пойдем, Таня, это какая-то гадость! — прибавила она так, что трудно было понять, к чему относится это слово «гадость» — к леденцам или к торговке.

— Мадам, вы не имеете права! — взвизгнула Клавдия приподнимаясь. — Это очень даже хороший товар! Вы не имеете права.

— Отстаньте… прошу вас, — сдержанно сказала женщина.

— Я могу уступить, мадам, — вдруг, сбавляя тон, снова улыбнулась Клавдия. — Пожалуйста, я уступлю, но зачем же такие слова говорить? — Она еще больше понизила голос. — Только, мадам, я не принимаю оккупационные марки… Если можно, лучше рублями.

Женщина презрительно посмотрела на Клавдию.

— Что же вы, живете по-немецки, а деньги берете советские?

— Что делать, мадам? У меня таких марок — хоть печь топи, а их никто не хочет брать. У колхозников за мешок марок и курицу не купишь. А что дорого, мадам, так это не моя вина, сами знаете, как сейчас сахар доставать.

Пока они разговаривали, я с бьющимся сердцем опустил в сумку женщины листовку и двинулся дальше. Клавдия неожиданно окликнула меня:

— А куда вы уходите, молодой человек? — по-видимому, она не узнавала меня. — Хотите сигареты? У меня есть хорошие немецкие сигареты.

— Дрянь, а не сигареты, — сказал за моей спиной какой-то прохожий. — Не табак, а эрзац высшего сорта. У Гитлера все эрзац.

— Не слушайте его, молодой человек, очень хорошие сигареты. А вам, гражданин хороший, может влететь за партизанскую пропаганду.

— И сама-то ты эрзац, а не человек! — махнул прохожий рукой и скрылся в толпе.

Я шел, наблюдая за женщиной с девочкой. Мне очень хотелось посмотреть, что будет делать женщина, когда обнаружит в своей сумке листовку, которая начиналась словами: «Смерть фашистским захватчикам!» Не теряя из виду женщину и девочку, я шел по базару, незаметно там и тут оставляя на прилавках листовки. Женщина остановилась перед небольшой горкой картофеля. Несколько картофелин она сняла с весов и положила в сумку, три-четыре секунды помедлила и вдруг вынула листовку и поднесла к глазам. Я видел, как она вздрогнула, оглянулась и, быстро сложив бумагу, засунула ее в рукав.

«Как хорошо! Как хорошо! — думал я ликуя. — Какая это замечательная женщина и какая у нее славная девочка!»

Потом я двинулся обратно по ряду. Листовки исчезли, и все вокруг было по-прежнему спокойно.

Окрыленный успехом, я вошел в самую гущу толпы и медленно поплыл за ней, зажатый со всех сторон. Сердце мое билось все чаще. Ни на кого не глядя, я совал листовки направо и налево между чьими-то спинами и животами. Это длилось полминуты, может быть, минуту. И вдруг я почувствовал, как толпа за моей спиной схлынула и вокруг меня стало просторно. Я оглянулся. Десятки людей молча и сосредоточенно склонялись к земле, подбирая листовки, и, быстро их прятали.

Со всех сторон сюда торопились новые люди.

— Что случилось?

— Тише! Наши листовки!

— Где? Где? Дайте, товарищ!

— Все кончились…

— Эх, ты. Жалость!

— Дайте хоть одну, граждане!

Меня снова зажали, и я выпустил на волю еще партию листовок. Выбравшись из толпы, я увидел, как со всех концов базара продолжают сбегаться мужчины, женщины, дети. Меня почти сбил с ног низенький старый колхозник. Он тяжело дышал, седая голова его тряслась, и покрасневшие обветренные глаза слезились. Старик схватил меня за руку твердыми шершавыми пальцами и сокрушенно — вздохнул.

— Опоздал! Ох, господи ты боже мои… Ноги мои не такие! Сыночек, миленький, ты, должно, успел подхватить? Подари мне, старому! Говорят, наши там пишут! А я тебе лучку, морковки дам. Подари, сыночек!

— Одна у меня есть, дедушка. Нате, возьмите, — шепнул я и передал старику листовку, которая и на самом деле у меня была последней.

Где-то неподалеку раздался свисток и следом за ним громкий и гневный голос какой-то девушки:

— Отойди! Ну! Читала, потому что глаза есть! И буду читать! У, гад фашистский!.. Ой, маменька, да что же ты мне, проклятый, руку выламываешь… Ой, ратуйте, люди добрые!

Толпа расступилась. Задыхающийся полицай, здоровый и мордастый, с тупым упорством тянул по образовавшемуся проходу девушку со сбившимся на плечи платком.

— Вот я тебя в гестапо, ба-альшевицкая твоя душа! — шипел он.

— У тебя, гадина, совсем души нет!

Девушка ухватилась за белую нарукавную повязку полицая, на которой было написано: «Служба порядка». Слова эти никак не вязались с видом полицая, который был похож на бандита. Да и мог ли кто-нибудь другой, кроме уголовника, согласиться по доброй воле исполнять эту гнусную и презренную должность.

Девушка рванулась, повязка лопнула и упала под ноги. Это окончательно разъярило полицая. Он широко размахнулся, чтобы ударить девушку, но она вдруг юркнула в сторону и исчезла в толпе.

— Стой! — хрипло заорал полицай, устремляясь за ней. Но толпа уже сомкнулась, и он беспомощно метался, зажатый со всех сторон. — Разойдись! — хрипел он, размахивая над головой кулаком. — Разойдись, говорят вам!

— Да я-то что могу сделать! — громко ответил ему чей-то веселый голос. — Меня самого зажали.

— Разойдись… я жаловаться буду!

Это было глупо, и толпа дружно захохотала.

— Напиши заявление Гитлеру, нехай танк на помощь пришлет! — крикнули издалека.

Новый взрыв хохота прокатился по базару.

Через минуту толпа поредела. Полицай отряхнулся, как собака, вылезшая из воды, подобрал свою затоптанную повязку и торопливо ушел, красный и помятый.

Домой я не шагал, а летел. Все пело у меня внутри. «Нас много, нас много!» — повторял я в уме в такт шагам.

Саша уже сидел на лавочке возле ворот. По его сияющему лицу я понял, что свое задание он тоже выполнил успешно.

— Я на станции у железнодорожников был. Что за люди, Витя, — шептал Саша возбужденно. — Им бы дать сейчас оружие, они бы весь город перевернули! Честное слово!

Во дворе нас ждала неприятность. На крылечке сутулилась печальная тетя Нюша.

— Увели нашу корову, мальчики, — сказала она тихо. — Ждала я этого, а все-таки жаль… Так жаль! — По ее щеке покатилась слеза.

…Вечером, когда я закрывал ставни, меня окликнула из-за забора Валя. Так и не закрыв последнюю ставню, я бросился на улицу, подхватив по дороге Сашу.

Валя стояла у калитки с невысоким широкоплечим парнем в сапогах и кепке, лет восемнадцати-двадцати. В сгустившемся сумраке я не мог разглядеть его лица.

— Петрусь, — представился он, протягивая нам руку.

Все движения его были быстрыми, но было в них в то же время что-то неуловимо мягкое и ловкое. Он крепко тряхнул руку мне, потом Саше и, чуть-чуть раскачиваясь на носках, спросил:

— Кто племянник Леонида Федоровича?

— Я…

— А это Саша?

— Да.

— Привет вам от Леонида Федоровича. — Он, помолчав, добавил: — Вы знаете, где немцы трофейное оружие держат?

— Знаем.

— И как туда ползти, знаете?

— Я сам туда лазил, — сказал Саша.

— В общем придется мне этим делом заняться. Мы хотели разом все забрать, да нет подхода к городу. Придется в общем постепенно. Ну так что ж, пошли.

— Куда? — спросили мы с Сашей в один голос.

— Как куда? — удивился Петрусь. — За оружием!

Я растерянно посмотрел на Сашу, подумав о том, как будут волноваться мама и тетя Нюша, если мы не явимся сейчас домой. Саша угадал мои мысли:

— Ничего, Витя, скажем, что с Валей разговаривали. Ты подождешь нас, Валя?

— Я пойду с вами, ребята. Там будет много работы… А потом я, пожалуй, зайду к тете Нюше.

— Лопату захватить надо, — сказал Петрусь.

Я взял в сарае лопату, даже не спросив, зачем она нужна, и мы цепочкой двинулись огородом на выгон.

Ночь была черная и прохладная. Темнота такой плотной стеной поднималась перед глазами, что мне не было видно ни одного из моих спутников. Я слышал только их дыхание и легкий шелест травы под ногами. Землю, воздух, небо — все заволокла эта недвижная, влажная, наполненная острыми запахами тьма. Пахло сырой землей, высыхающей травой и еще чем-то особенным, чем пахнет обычно осенью в лесу и в поле. Где-то в небе слышалось тонкое курлыканье журавлей. Потом оно стихло, и на смену ему явились далекие звенящие звуки: на большой высоте шли самолеты. Я сразу определил, что это наши, советские машины, по ровному и плавному гулу моторов, в отличие от которого немецкие самолеты летят с прерывистыми, какими-то рыкающими звуками. Наши летчики вели машины на запад бомбить вражеские тылы. Словно подтверждая мою догадку, далеко за городом начали бить немецкие зенитки. Скоро они смолкли, и снова вокруг стало угнетающе тихо.

— Стоп! — шепнул идущий впереди Саша. — Дальше идти опасно, надо ползти…

Я налетел на остановившегося Петруся и почувствовал, как в мою спину ткнулась Валя. Мы начали двигаться на четвереньках. Это было очень своевременно, потому что впереди у сараев вдруг вспыхнул синеватый огонек, резко хлопнул выстрел ракетного пистолета и, прочертив в темноте кривую белую линию, в небе зажглась осветительная ракета. На несколько секунд стало совсем светло, и в колеблющемся свете я увидел степь, далекую гряду леса и совсем близко — метрах в ста — сараи с косыми, бегущими по выгону тенями.

Мы неподвижно лежали на земле. А когда стало снова темно, я почувствовал под щекой влажную траву и поймал себя на том, что мне хочется как можно глубже втиснуться в землю. Я приподнял голову и вытер мокрую щеку. После яркого света ночь показалась еще черней, и мне внезапно представилось, что мои товарищи исчезли и теперь я здесь совсем один, в густой бесконечной темноте, рядом с врагами. Противная мелкая дрожь пронизала мое тело и, усиливаясь с каждой секундой, трясла меня все больше и больше.

— Саша… Валя… — жалобно шепнул я. Мне никто не ответил, но почти сейчас же я услышал позади движение и понял, что ко мне подползает Валя. Потом впереди зашептал Саша:

— Петрусь…

— Я…

— Тут недалеко канава. По ней надо…

— Вы ждите меня, а я полезу, — прошептал Петрусь так спокойно, словно речь шла о чем-нибудь самом обычном и неопасном.

— Один полезешь? — спросил Саша, и в его шепоте послышалось разочарование. — А как же мы?

— Вас не велено брать.

— Да ведь в темноте ты не найдешь, куда там лезть, а я знаю: я там днем был!

Петрусь помолчал, по-видимому, он колебался.

— Добре, полезли вдвоем, — наконец согласился он.

Мы ждали их долго. Несколько раз над сараями взлетали осветительные ракеты, озаряя ночь ярким, режущим глаза светом. Когда над выгоном становилось светло, я видел, что Валя недвижно лежит на животе, подложив под подбородок кисти рук.

— Тебе страшно? — шепнул я.

— Да, — просто ответила она. — А тебе?

— Сначала было страшно, а теперь уже нет.

Мы замолчали. С черного неба до нас долетело далекое курлыканье.

— А журавли все летят, — шевельнулась Валя, и я услышал, как она вздохнула. — Если бы не война, уже начался бы учебный год…

— Тсс, — приподнялся я на руках, услышав шуршание лопухов, — кажется, ползут…

Это действительно возвращались Петрусь с Сашей. Они добыли два легких пулемета и, положив их возле нас, сейчас же собрались ползти снова.

— Это неправильно, Петрусь, — горячо зашептал я. — Пускай Саша теперь здесь, а я полезу.

— И я, — сказала Валя. — Слышишь, Петрусь?

— Перестаньте! — ответил он. — Что это, игра, что ли? Всем туда незачем ползти. Стыдно тебе, Валя! Ты же знаешь, что сейчас делать нужно.

— В окоп? — услышал я ее голос.

— Ну да.

Петрусь и Саша уползли. Валя прошептала:

— Возьми один пулемет, Виктор. Только осторожней, чтобы он не стукнул о лопату.

Я повиновался и тревожно спросил:

— А мы не заблудимся?

— Ну вот еще! Я здесь тысячу раз в мяч и в салочки играла.

Я слышал, как она тяжело вздохнула, поднимая другой пулемет, и подумал, что по всем правилам мне нужно было нести оба пулемета, а ей дать лопату. Но я ничего не сказал ей, понимая, что Валя ни за что не согласится на это.

Мы все дальше удалялись от сарая, поднялись и зашагали под горку, и, когда в темноте неясно блеснула река, Валя остановилась.

— Здесь…

В старом, уже начавшем зарастать травою окопе мы выкопали яму и положили туда пулеметы. Через некоторое время пришли Петрусь и Саша с какими-то ящиками.

— Патроны, — сказал Саша, тяжело дыша. — Здорово мы обставили немцев!

Скоро все было засыпано землей, и Петрусь, предупредив, что придет на другой день к вечеру, скрылся в темноте. Я спрятал в траве лопату, и мы втроем отправились домой.

Шел третий час, когда я робко постучал в дверь. Мама и тетя Нюша, разумеется, не спали. Я ждал, что они накинутся на нас с упреками и расспросами, но, к моему удивлению, обе молчали. Они не удивились даже позднему появлению Вали.

Только когда мы сели за стол и тетя Нюша принесла кастрюлю с дымящейся картошкой, я понял по их безмолвным вопрошающим взглядам, как они взволнованы.

— Можно мне у вас сегодня переночевать, тетя Нюша? — нерешительно спросила Валя.

— Конечно, детка. И сегодня и завтра — когда хочешь. Только вот…

— Что, тетя Нюша?

— Только вот не по себе нам, Витюша, с твоей мамой, что мы с ней ничего не делаем… — у тети Нюши дрогнул голос. — Мы весь вечер про это только и говорим! Все борются с проклятыми — и стар и мал. А мы, домашние хозяйки, даже за ворота не выходим. Перед вами, ребятами, стыдно.

— Да ведь мы, тетя Нюша… — начал я.

— Молчи, Витюша! — перебила она и махнула рукой. — Разве мы ничего не понимаем? Все видим и все понимаем! Ладно уж, ешьте скорей и ложитесь спать.

Глава ДЕВЯТАЯ ДНИ И НОЧИ

На третий или четвертый день Валя с горечью сообщила, что Петрусь убит во время перестрелки с немецким патрулем. За эти несколько дней мы сильно привязались к нему, несмотря на то, что он был скуп на слова и ничем кроме дела, не интересовался.

Смерть Петруся очень расстроила меня и Сашу, но горевать было некогда. Баля сказала, что нам поручено продолжать начатое дело, и мы с жаром принялись выполнять задание.

Долгое время в ту осень мы жили тревожной, лихорадочной жизнью, недосыпая, забывая о еде.

Мы вытащили из сарая десятки винтовок, автоматов и пулеметов, много гранат и ящиков с патронами, много килограммов тола.

Добытое оружие мы закапывали в старом окопе и каждый раз убеждались, что все закопанное всякий раз исчезало. Это наполняло нас радостью и гордостью и придавало новые силы: значит, мы стараемся не зря!

Довольно часто мы лазили в сарай и днем — прятали оружие в бурьяне, а с наступлением темноты перетаскивали его в окоп.

Иногда, лежа в канаве, я слышал неподалеку шаги и чужой говор. Сердце у меня билось тяжело и медленно, вперемежку с его ударами в висках стучала кровь. Я не раз думал о том, как поступлю, если немецкие часовые обнаружат меня в канаве. Одного из них, а может быть, и второго мне удастся застрелить из пистолета, который я, так же как Саша и Валя, держал при себе, когда лазил в сарай. Но на выстрелы прибегут другие немцы и раньше, чем мы успеем добежать до реки, нас, наверное, окружат. Мы заляжем и будем отстреливаться, пока хватит патронов, а потом — смерть. Ну что ж, пусть смерть! Но с помощью добытого нами оружия партизаны уничтожат немало фашистских захватчиков и отомстят за нас, за нашу родную землю.

…Как-то утром к нам пришел Гриша Науменко. Мы давно не выходили в город и лишь по рассказам Вали знали, что Гриша и Нина Воронкова продолжают распространять в городе листовки и что Гриша каждый день придумывает что-нибудь новое. То он наклеит листовку на дверь городской управы, то напишет масляной краской на заборе гестапо: «Смерть фашистским захватчикам!» — и гестаповцы потом полдня соскабливают эту надпись. Такими же лозунгами Гриша недавно украсил забор на центральной улице. Валя со смехом рассказывала нам, что немцы думают, будто в городе действует большая подпольная организация, и строят всяческие планы, чтобы изловить подпольщиков.

Гриша просунул в дверь голову, лукаво прищурив глаза с белесыми, но очень густыми ресницами.

— Здравствуйте, братцы, — сказал он.

— О, гроза гестаповцев! Здорово! — весело приветствовал его Саша. — Входи, входи!

Гриша переступил порог посмеиваясь:

— Ишь ты! Они только с постели поднимаются. А Валя говорит, важным делом заняты.

— Как живешь, Гриша?

— Живу, ребята, если по-честному признаться, — никуда не годится.

— Что так?

— Жрать нечего!

— Ой, ой! — сказала входящая в комнату тетя Нюша и поморщила нос. — Что это за лексикон, мальчики?

Гриша смутился:

— Это я оговорился, простите меня, пожалуйста.

— Ну и хорошо, — улыбнулась тетя Нюша. — А теперь, коли тебе хочется… есть, я предложу сейчас всем позавтракать вареной картошкой.

— С полным моим удовольствием! — выпалил Гриша, но, спохватившись, покраснел и прибавил: — Только, может, у вас самих мало?

— Чего, картошки? Нет, пока еще есть. Но не обессудь: у нас на завтрак картошка, на обед картошка и на ужин картошка.

— Так это же замечательно — три раза в день! — причмокнул Гриша языком. — А я уже давно на один раз перешел.

Тетя Нюша поставила на стол горячую картошку и налила в блюдечко подсолнечное масло.

— Да у вас и жиры есть! — воскликнул Гриша своим тоненьким голоском. — Как в ресторане, чтобы мне провалиться на этом месте!

Он ел жадно, звучно жевал, раздув одну щеку, и вместе со скулами на его лице двигались не только веснушки, но и белесые брови и даже уши. Макая картофелину в масло и густо посыпая ее солью, Гриша восторженно покачивал головой и приговаривал:

— Никогда не ел ничего вкуснее! Это, братцы, пирожное, а не картошка!

Покончив с завтраком, Гриша откинулся на спинку стула и блаженно закатил глаза. Потом вдруг поднялся, выскользнул в коридор и сейчас же вернулся с небольшим мешком, наполовину чем-то наполненным.

— Что это? — удивленно спросил Саша.

— Это гусь!

— Что-о?

— Я говорю — гусь… — Гришины глаза лукаво искрились. — Или ты забыл, Александр, какие до войны были гуси? Такие белые, с крыльями, по воде плавали и кричали: га-га-га!

Он открыл мешок. Там была махорка.

— Зачем ты принес… это? — мрачно спросил Саша. — Я не курю.

— И я не курю. Я же говорю, что это гусь!

— Чудно как-то шутить ты начал, Гриша.

— А я не шучу. Это ты соображать начал медленно, Александр.

— Да скажи ты толком, в чем дело?

— А в том, что я на базаре с одним старичком колхозником договорился. «Если ты, — говорил он мне, — доставишь нам в деревню табачку или даже, на худой конец, сигарет немецких, то мы тебе, как ни трудно, а мучки соберем, да и гуся дадим в придачу. Совсем, — говорит, — у нас курева нету». Понятно?

Саша восхищенно взглянул на меня.

— Ловко! Смотри, Витя, какая гора махорки! Я думаю, за такую гору и два гуся дадут.

— Может, и два, — согласился Гриша. — Ну, так как, братцы, пошли в деревню?

— А далеко?

— Далековато… Километров двадцать. Не раньше как завтра вернемся.

Саша задумался.

— Обоим нам нельзя: мы Валю ожидаем. Вот что, Витя, ты оставайся, а я пойду с ним. А где же ты махорку достал?

— Батины запасы, — вздохнул Гриша, — еще довоенные. Ничего, небось не осерчает, когда с войны вернется.

Саша и Гриша быстро собрались и ушли. Я проскучал целый день, поджидая Валю. Но она не пришла.

Весь день мама и тетя Нюша возились со старым ватным одеялом, из которого они кроили мне стеганую курточку и теплые брюки. Каким-то чудом у них вышло и то и другое, и мама, довольная и порозовевшая, долго примеряла на мне это новое одеяние. Я машинально поворачивался перед зеркалом и с удивлением рассматривал неуклюжего подростка с длинными руками и целой гривой каштановых волос, чуть вьющихся на висках и затылке.

— Вполне хорошо, — говорила тетя Нюша. — А валенки он будет носить мои, а шапку — Лёнину. Тебе нравится, Витюша?

— Угу, — промычал я, разглядывая свое похудевшее лицо с едва различимым пушком над верхней губой, и неожиданно подумал почему-то о том, какой я, должно быть, некрасивый по сравнению с Валей. «Урод, — думал я. — Курносый! Скулы торчат, уши торчат! Ух, какой урод! Да еще голос такой противный!»

В последнее время у меня начал ломаться голос. Я разговаривал то баритоном, то вдруг петушиным дискантом, и это очень веселило Сашу. Валя делала вид, что не замечает этого, хотя мне иногда казалось, что она скрывает улыбку.

— Тебе не жмет под мышками? — спросила мама.

— Угу» — сказал я.

— Что «угу»?

— Не жмет…

— Ну-ка, подними руку.

Я поднял руку.

— А теперь согнись.

Я согнулся.

— Мне кажется, Нюша, здесь надо немного отпустить.

— Ничего не надо немного отпускать! — сказал я раздраженно и снял стеганку. — Лучше бы ты, мама, немного подстригла мне волосы. Ты же знаешь, что в городе не работает ни одна парикмахерская.

Мама ласково рассмеялась. Она теперь редко смеялась, и меня всегда радовала ее улыбка, которая очень красила, словно освещала, ее лицо. Мне стало стыдно за грубость, я обнял маму, прижался к ее щеке и шепнул:

— Не сердись, мамусенька.

— Я не сержусь, Витюша. — Она провела рукой по моим волосам и, как будто угадав мои мысли, прибавила: — Сейчас ты станешь красивым, дай-ка ножницы.

Как я надеялся на ножницы! Но, взглянув после стрижки в зеркало, убедился, что мои уши стали торчать еще больше, чем раньше.

Совсем расстроенный, я лег в тот вечер в постель. «Ну и пусть я не красавец, — думал я. — Что же тут плохого? Не всем же быть красавцами! Чтобы бороться с врагами, не нужно быть красавцем!»

…Валя пришла на рассвете. На ней был синий лыжный костюм, немного вылинявший, но я невольно отметил, что он ей очень идет.

— Холодно на улице, — сказала Валя.

Мне показалось, что она чем-то возбуждена и скрывает свое волнение.

— А где Саша?

Я рассказал о затее Гриши с махоркой. Она нервно тряхнула головой.

— Не вовремя они это затеяли.

— Что случилось, Валя?

— Час назад стало известно, что гитлеровцы сегодня собираются вывозить со склада теплые вещи и… я предложила уничтожить их…

— Как?

— Сжечь склад.

— Когда?

— Немедленно… У меня есть термит и все, что нужно. Нас только просили не рисковать, но я сказала, что никакого риска нет.

Я надел свою новую стеганую курточку, и мы вышли на крыльцо. Утро только что начало разгораться. На юго-востоке рдела холодная заря; покрытые легким инеем крыши и ветки деревьев неясно розовели. Вокруг стояла тишина, и только одинокий воробей, разбуженный холодом, поеживаясь, чирикал на заборе. Почему-то я очень отчетливо, на всю жизнь запомнил этот розовый рассвет и нахохлившегося воробья на заборе.

— Валя, — сказал я, — а твоя мама знает, что… ты задумала?

— Мама? — она посмотрела на меня потеплевшими глазами. — Если бы ты знал, какая у меня мама! Это ведь моя мама, Виктор, и узнала, что немцы хотят вывозить вещи!..

Земля на огороде замерзла, черные кочки были твердыми, как металл, и казалось, загудят, если по ним ударить каблуком. Прохладный воздух ласкал лицо, и было такое ощущение свежести, словно только что вынырнул из воды.

Через полчаса мы были на выгоне и залегли в кустах. Часовые у склада в серо-зеленых шинелях с поднятыми воротниками сходились у сарая и снова расходились в разные стороны. Им было холодно, и они постукивали ногами.

То ли от ясного утра, то ли от близости смены у часовых, судя по всему, настроение было приподнятое, и они затеяли какой-то шумный спор. В тишине утра было слышно, как они переговариваются и хохочут. Видно, чтобы разогреться, они начали толкать друг друга плечами. Мы воспользовались этим и перебрались в канаву. От промерзшей земли поднимался острый холод, заиндевевшая трава была жесткой и ломкой, и мне почудилось, что возле уха тонко звенит какая-то веточка, задетая плечом.

Часовые похохатывали у сарая. Скоро они разошлись, и один из них присел под грибком и достал губную гармонику. Кажется, он играл довольно хорошо. Бойкие звуки незнакомой мелодии звучали негромко, но четко.

Другой часовой достал из кармана небольшую книжку и, прислонившись к стене, начал листать ее.

Мы проползли под проволокой и вылезли из канавы за углом сарая. Теперь нам предстояло пробежать вдоль его стены, чтобы добраться до второго сарая, с теплыми вещами.

В первом сарае, где немцы хранили трофейное оружие, мы бывали много раз, и проникнуть туда не стоило большого труда: двустворчатые ворота этого сарая не достигали земли, и человек мог свободно пролезть под ними. Но когда мы пасли корову, я запомнил, что во втором сарае ворота были крепкими и тяжелыми и плотно закрывали весь вход.

Я с беспокойством взглянул на Валю.

— Скорей! — шепнула она и, сгибаясь, побежала вдоль стены.

Через полминуты мы очутились в узком проходе между двумя сараями и прислушались, Я ничего не услышал, кроме стука своего сердца: казалось, что уши мне заложило ватой.

Валя молча указала мне на каменную стену с небольшим застекленным окном под крышей и знаками дала понять, чтобы я ее подсадил.

Но тут «вата» из моих ушей исчезла, я опять услышал гармонику и совсем рядом, за углом, шаги немецкого часового.

Все остальное произошло в течение десяти-пятнадцати секунд. Я хотел выхватить из кармана взведенный пистолет, но, осененный мыслью, что звук выстрела может все погубить, подхватил с земли булыжник и прижался к стене сарая у водосточной трубы.

Фашистский часовой завернул за угол и прошел мимо меня, читая на ходу книжку и постукивая ногой о ногу. И почти сейчас же он увидел Валю и попятился. Он был испуган не меньше нашего и поэтому не крикнул, а как-то хрипло выдохнул:

— Хальт… Хенде хох…

Книжка полетела из его рук на землю, но, прежде чем он вскинул автомат, я ударил его булыжником по затылку.

Оглушенный гитлеровец покачнулся, приседая и размахивая рукой, и мешком свалился на землю. Было тихо. За сараем по-прежнему звучала гармоника.

Трясущимися руками я подсадил Валю. Она стала мне на плечи, торопливо вынула из кармана бутылочку с клеем, намазала стекло и приложила к нему бумажный лист. Затем она резким движением бесшумно выдавила стекло, и оно вместе с бумагой, чуть слышно звякнув, свалилось внутрь сарая.

Доставая из кармана спички и термитный шарик, Валя покачнулась и чуть было не свалилась. Она с трудом удержала равновесие, чиркнула шариком по коробке и бросила его в сарай. Пламя рванулось и глухо загудело за окном.

Пробегая мимо сарая с оружием, мы на секунду задержались у ворот, и Валя метнула под ворота второй термитный шарик. А еще через несколько секунд мы были уже в канаве и ползли по мерзлой земле.

Часовой все еще играл на гармонике. Но мы не успели добраться до кустов, как он поднял стрельбу. Откуда-то к складу, охваченному огнем, бежали солдаты. Почти немедленно они бросились обратно, потому что над ближним сараем взметнулась крыша и глухой взрыв качнул землю: это начали рваться боеприпасы.

Выгон заволокло дымом, и это нас спасло.

Только у самого дома мы опомнились и немного пришли в себя. Меня тошнило. Валя вывернула карман и высыпала осколки разбитой бутылочки от клея. Ее лыжный костюм был липкий и грязный.

— У тебя кровь, — сказал я, показывая на ее руку.

— Стеклом порезала, — едва шепнула она. Губы и одна щека у нее подергивались.

Я осторожно перевязал ее руку носовым платком.

— Пойдем, Валя, нам надо почиститься.

Она вдруг заплакала.

Что такое? — спросил я. — Тебе больно?

— Нет, ничего… Это просто так… От страха… — Она слабо улыбнулась сквозь слезы, посмотрела на выгон, над которым широко полыхало зарево пожара, и прибавила: — Как хорошо, Витя! Как хорошо!

Глава ДЕСЯТАЯ СКЛАДА БОЛЬШЕ НЕТ

Саша вернулся среди дня с мешком на спине и, что меня поразило, в форменной шинели. Коренастый и широкоплечий, он стал в ней словно стройнее и выше.

— Интересно, в какой это деревне тебе шинель подарили? — сказал я не без зависти. — Ты бы прихватил и на мою долю вторую шинелишку.

— Ты понимаешь, Витя, какие дела! — Он, усмехаясь, снял с плеча, мешок и повертелся перед зеркалом. — Я ведь шинель только полчаса назад надел, а всю дорогу мерз, как собака.

— Кто ж тебе ее дал?

— Клавдия!

— А ты не врешь, Саша? Она ведь жадная…

— Вот честное слово! Я сам себе еще не верю… Проходим мы с Гришей мимо моего дома, я и думаю: дай зайду, может, уговорю Клавдию отдать шинель. Все ж, как ни говори, а она моя собственная и выдали мне ее в ремесленном училище. Гриша пошел в город, а я домой. Захожу, а Клавдия как увидела меня, так и давай охать: «Ох, ох, бедный мальчик! Ты совсем замерз и посинел, почему ты до сих пор ходишь без шинели?» Я стою и только глазами моргаю.

— Метаморфоза, — засмеялся я.

— Чего?

— Превращение такое. Нам учитель русского языка рассказывал, что древние греки сказки сочиняли про то, как звери в людей превращаются, и всякие там другие небылицы.

— Во-во! Про греков я не знаю, но вообще-то чистая метаморфоза. Короче говоря, Витя, она снова в человека превратилась. И ты знаешь почему? Ты помнишь эсэсовца Отто?

— Отто?

— Ну да… Приходит она один раз с базара, смотрит, ни Отто этого нет, ни ее каракулевой шубы! И вообще гардероб как есть пустой! — рассмеялся Саша. — Крепенько он ее проучил. Как только он и мою шинель не увез? Клавдия бегала жаловаться в управу и в гестапо, а над ней только смеются. Частная инициатива и предприимчивость — никаких разговоров!

Саша вынул из мешка гуся и кулек со ржаной мукой. Мы торжественно отнесли все это на кухню тете Нюше.

— А вы бы посмотрели, какой у Гриши гусище! В ту деревню фашисты боятся заезжать: партизаны близко. Так что там кое-что из продуктов еще осталось. Эх, а как там партизаны, Витя, действуют! Даже завидно! Сколько фашистов побили! Не то что мы тут сидим…

Потом Саша взял меня за рукав и повел обратно в комнату.

— Витя, а мы с Гришей это… всю дорогу мечтали, как бы фашиста какого-нибудь встретить. Да не пришлось.

— А разве ты брал с собой пистолет?

— Обязательно!

— Разве ты забыл, что Валя разрешила нам брать пистолеты только тогда, когда мы лазаем за оружием?

— Ты понимаешь, Витя…

— Я ничего не хочу понимать. Я только знаю, что ты нарушил дисциплину.

Саша помялся.

— Ну, знаешь, так далеко идти с пустыми руками не очень-то приятно! Хорошо тебе здесь было отсиживаться…

Я улыбнулся.

— А если бы немцы начали вас обыскивать? Тогда что?

— Ну… ладно, Витя. Я сейчас пойду спрячу пистолет в сарай, только ты не говори ничего Вале. Вы что, без меня оружие таскали?

— Нет.

— А сегодня будем?

— Нет.

— Почему?

— Потому, что никакого склада больше нет.

Он вытаращил на меня глаза. Тут я не выдержал и рассказал о том, что произошло на рассвете. Саша слушал затаив дыхание.

— Эх, меня не дождались! — наконец выдохнул он.

…На следующий день мы отправились на улицу Первого мая. Дверь нам открыл старик Воронков с молотком в руках.

— А, молодые люди, — добродушно приветствовал он нас. — Что же вы опаздываете? Барышни вас давно ожидают.

Мы переступили порог маленькой комнаты. Валя и Нина сидели за столом, и мне показалось, что Валя, наклонившись к постели, что-то быстро спрятала под подушку.

— Товарищ командир, Пашков и Климкович прибыли по вашему приказанию, — с улыбкой отрапортовал Саша и, взглянув на меня, прибавил: — Приглашаем вас сегодня к нам в гости есть жареного гуся!

Меня мучило любопытство: что Валя спрятала? И вдруг я увидел, что из-под подушки торчат две маленькие ножки в голубых туфельках.

— Валя! — удивленно вскрикнул я, осененный догадкой. — Вы играли в куклы?!

Девочки растерялись и покраснели, и я пожалел, что высказал вслух свою догадку: мне вовсе не хотелось расстраивать Валю и Нину. Потом они посмотрели друг на друга и смущенно улыбнулись.

— Вовсе не играли, — сказала, наконец, Валя и неловко вытянула куклу из-под подушки, — просто нам было скучно… Вот мы и шили ей новое платье… — Она спохватилась, как бы не заподозрили, что эта кукла принадлежит ей, и торопливо прибавила: — Вообще эта кукла ничья… То есть это очень старая кукла Нины, но она уже четыре года с ней не играет… Правда, Нина? Просто нам было скучно…

Ну хватит! — Валя снова спрятала куклу под подушку. — Ребята, знаете, о чем я хотела поговорить? О седьмом ноября!

Седьмое ноября! В моей памяти ярко вспыхнули огни этого светлого праздника, блеск иллюминации на улице Горького, лучи прожекторов, красные стяги, реющие по Москве. И кругом музыка, песни, и на всех улицах бесконечные людские потоки, которые, как реки в море, вливаются на Красную площадь. Как давно и как недавно я все это видел!

И вот теперь скоро снова наступит этот большой праздник. Но я не увижу ни иллюминации, ни демонстрантов, не услышу ни музыки, ни песен в разбитом и измученном городе, захваченном грабителями и убийцами.

Я посмотрел на товарищей и по их лицам понял, что они думают сейчас примерно то же, что и я.

— Надо, чтобы все советские люди почувствовали, что наступил праздник, — задумчиво проговорила Валя. — Я советовалась кое с кем, и мне сказали, что было бы хорошо, если бы мы написали как можно больше поздравительных писем.

— Можно мне? — сказала Нина.

— Да, — кивнула Валя.

— Я тоже советовалась с Гришей про седьмое ноября. У него, по-моему, интересный план… — говорила Нина, немного задыхаясь от волнения. — Гриша хотит наделать побольше красных флажков…

— Хочет, — тихонько поправила ее Валя.

— Гриша хочет наделать побольше красных флажков! — глотнув воздуха, повторила Нина. — И потом эти флажки повесить так, чтобы их было трудно снять. И еще написать на заборах лозунги…

— А почему не идет Гриша? — перебила ее Валя.

— Наверное, заболел, — вздохнул Саша. — Мы с ним здорово простыли, он еще в дороге кашлять начал.

— Нет, он обязательно придет, — сказала Нина. — Давайте подождем немного, пусть он сам расскажет… А то я выступать не умею.

— Что ж, можно подождать, — согласилась Валя. — А пока давайте почитаем. Хотите, ребята? Мы с Ниной читаем одну очень интересную книгу — «Тимур и его команда».

Мы охотно приняли это предложение, хотя и я и Саша, конечно, читали уже раньше эту повесть Гайдара.

Валя читала хорошо. Мне было приятно слышать ее мягкий грудной голос:

— «Готовый встану к бою, спокоен и суров», — повторила Валя, поднимая от книги глаза. Внезапно она умолкла и прислушалась. — Кажется, стучат…

Кто-то действительно стучал в наружную дверь негромко и торопливо. Нина вскочила, но старик Воронков уже щелкал в сенях задвижкой.

В комнату быстро вошла, почти вбежала девушка. Я никогда не видел ее до этого, но, вероятно, потому, что она была такая же смуглая лицом, как Нина, и было в ней еще что-то очень напоминающее Нину, я сразу решил, что это ее сестра. Так оно и было. Как я потом узнал, до войны Катя — так звали эту девушку — училась в Минском университете. Война сделала из нее подпольщицу. О ней говорили, что она «живет на острие кинжала». Катя работала в городской управе, снабжала партизан документами и пропусками и выполняла много других очень важных поручений подпольного райкома партии. Каким-то образом ей удавалось иногда даже размножать на пишущей машинке управы сводку Советского информбюро. У немцев она была на хорошем счету.

Сейчас все выдавало волнение этой девушки — и порывистые движения и тревожный, вопросительный взгляд, которым она окинула меня и Сашу. Валя уловила этот ее взгляд и коротко сказала:

— Это Саша и Виктор… Что случилось, Катя?

Девушка подошла к столу, стараясь быть сдержанной, и тихо проговорила:

— Хорошо, что вы здесь… Валя, у вас дома только что был. обыск, найден радиоприемник и сводка Информбюро…

— Мама?! — изменившимся голосом вскрикнула Валя. Она вскочила, схватилась за железную спинку кровати и так сжала ее, что побелели пальцы.

— Не волнуйся, твоей мамы уже нет в городе. Ее не успели схватить… Но это не все… В управе стало известно, что Леонид Федорович в партизанском отряде. Еще нет приказа об аресте его жены и родных, но он вскоре будет. Поэтому нужно сейчас же, как можно скорее, переправить ее вместе с сестрой к партизанам.

— Вместе с моей мамой? — растерянно спросил я.

— Да, да, как можно скорее! И ты уходи вместе с ними. Валя, ты знаешь дорогу? Возле сторожки лесника вас будет ждать подвода из отряда. Наверно, туда скоро доберется и твоя мама, Валя. Скорей, ребята. Вот вам пропуска для взрослых.

Валя спрятала пропуска. Мы оделись и вышли из комнаты, забыв даже попрощаться с Сашей и Ниной.

В сенях Катя шепнула Вале:

— Сообщи, что на днях из Румынии прибывает карательная экспедиция — пять тысяч солдат. И еще скажи, чтобы поторопились прислать мину. Там знают, для чего…

Обняв и расцеловав нас, Катя прибавила:

— Большая вам благодарность, ребята, от партии и комсомола за операцию на складе!

Глава ОДИННАДЦАТАЯ КЛАД

К утру мы добрались до избушки лесника. Собственно, самой избушки не было: на том месте, где она когда-то стояла, виднелись обгоревшие бревенчатые стены. В маленьком дворике с разрушенным жердяным забором кое-где виднелись сухие, прибитые дождями кусты картофеля. Судя по тому, что весь дворик был изрыт, и по тому, что там и тут серела зола костров и валялись жженые картофельные очистки, многие путники останавливались здесь на привал, чтобы подкрепиться печеной картошкой.

Высокие сосны и ели близко подступали к пожарищу, кругом было пусто и тихо, пахло хвоей и отсыревшим горелым деревом.

Я посмотрел на маму. Она стояла, покачиваясь и тяжело дыша. С каждым вздохом ее худенькие плечи приподнимались, словно вздрагивали.

Она с большим трудом проделала весь этот путь, и теперь, как видно, силы оставляли ее. Я помог ей сесть на траву; она прислонилась к стволу дерева и закрыла глаза.

— Валя, что же это? — тихо и подавленно спросила тетя Нюша. — Никого нет…

Валя молча всматривалась в чащу. И вдруг бросилась вперед:

— Мама!

Из-за деревьев показалась женщина в светлом вязаном платке. За ней шел высокий сутулый мужчина.

— Леня! — вскрикнула тетя Нюша.

— Сюда, сюда! — взволнованным басом говорил дядя Леня. — Витюша, да веди же маму… Здравствуй, Нюшенька, здравствуй, любимая! Вот благодать-то у нас в отряде будет. Ты же такая кулинарка! А у нас как раз повара не хватает…

За кустами, на маленькой полянке, стояла подвода с распряженной лошадью. Рядом виднелась фигура большого седобородого человека, опирающегося на винтовку.

— Дядя Леня, — воскликнул я, — а где же твоя борода?

— А ну ее к лешему, Витюша! Надоела. Не привык я к ней, так волосы в рот и лезут Рассердился один раз да и сбрил, — говорил он, обнимая одной рукой тетю Нюшу, а другой просиявшую, улыбающуюся маму. — Идемте, дорогие мои. Садитесь на телегу, отдыхайте… Анна Павловна, хватит вам с дочкой целоваться. Вы же вчера виделись…

Я оглянулся. Следом за нами шли в обнимку Валя и ее мама.

— Эта ночь, Леонид Федорович, была для меня больше года, — сказала Анна Павловна, не спуская с дочери увлажненных глаз. Валя держала в руке зеленый беретик, а платок с головы Анны Павловны сполз на плечи, и теперь было ясно, как походили друг на друга эти русоволосые и светлолицые мать и дочь. Даже одевались они одинаково: на дочери было такое же, как на матери, зеленое пальто, которое Валя надела поверх лыжного костюма и из которого, как мне показалось, чуточку выросла.

— Я, кажется, плачу, — говорила Анна Павловна, пытаясь улыбнуться. — Не обращайте, пожалуйста, на меня внимания… Вы не представляете, как было трудно, Леонид Федорович. Особенно в последнее время, когда немцы начали подозревать… Я так за нее волновалась… — она быстро взглянула на Валю. — Ну, кажется, этот кошмар кончился!

Дядя Леня вздохнул.

— Ох, не кончился, Анна Павловна! Много еще драться будем.

— Пусть много, Леонид Федорович, но зато будем среди своих. Кажется, и умереть не так страшно, когда кругом свои.

— И когда же это все кончится, Леня? — у тети Нюши, совсем как у маленькой, задрожали губы. — Сколько еще терпеть надо?

— Придется еще потерпеть, Нюшенька.

— И какого черта эти, как их называют, союзники топчутся! Чего они не дерутся?

— На них надежда плохая, Нюша.

Анна Павловна кивнула головой:

— Да, да! Мне даже один гестаповец как-то говорил, что русские напрасно надеются на американцев и англичан. Это ошибка истории, что американцы и англичане считаются союзниками русских, говорил он. А по логике вещей они, мол, союзники Гитлера, потому что в равной степени ненавидят коммунизм.

— А может, они уже помогают Гитлеру? — с беспокойством спросила мама, которую дядя Леня усаживал на телегу.

— Так если не воюют, разве это не значит, что помогают? — ответил он. — Ребятки, а вы тоже садитесь. Небось устали.

— Я ужасно устала, — виновато улыбнулась Валя. — А ты, Витя?

— Нет, я ничего, — сказал я, хотя на самом деле у меня ныло все тело.

— Так это Витя? — внезапно спросила Анна Павловна и впервые очень внимательно посмотрела на меня. В ее усталых голубых глазах затеплилась улыбка, и на виски от глаз протянулись паутинки морщинок. Она неожиданно сделала шаг ко мне, привлекла к себе и поцеловала в лоб.

Я очень смутился и тихонько пробормотал:

— Анна Павловна, что вы…

— Мне Валя так много говорила о тебе, Виктор… Хороший у вас племянник, Леонид Федорович!

Я видел, как от ее похвалы порозовела моя мама. Дядя Леня ласково сощурился, взглянув на меня; затем он перевел глаза на Валю.

— Ну, если так, иди тогда и ты ко мне, девочка! — он прижал к своей груди голову Вали и провел ладонью по ее светлым волосам. — Спасибо тебе, Валя, и тебе, Витюша, за все, что вы сделали! Большое спасибо! Крепко вы помогли партизанам. Хорошие у нас ребята, Анна Павловна. Просто расчудесные ребята!

— Ты слышишь, Нюша? — мама тронула тетю за локоть.

Валя надела беретик и, вспомнив что-то, стала вдруг серьезной.

— Леонид Федорович, Катя просила сообщить, что на днях из Румынии прибывает карательная экспедиция.

— Большая?

— Пять тысяч.

— Ну, это не страшно. Я думаю, мы их пощиплем! Еще что?

— Еще Катя говорила про мину.

— А мина здесь. На телеге лежит! — сказал седобородый человек с винтовкой.

— Здесь-то здесь, да как ее переправить? — Дядя Леня задумался. — Ничего не выйдет… А жаль! Немцы завезли горючее на нефтебазу, хорошо бы ее на воздух пустить! Эх ты, как получилось! Я думал, Катя с вами провожатого пришлет, а вы, оказывается, сами добрались… Жаль, очень жаль!

— Леонид Федорович, — сказал седобородый, — а как насчет нашего плана? В деревне немцев нет, и сейчас бы самое время вытянуть этого гада, чтоб ему тридцать три комара!

Я внимательно взглянул на говорившего и радостно вскрикнул:

— Дедушка Юхим! Здравствуйте, дедушка Юхим!

И я сразу вспомнил июньское утро на Березине, разомлевших коров, стоящих по брюхо в воде, и громкий, стреляющий кнут старого пастуха.

Дед смотрел на меня удивленно.

— Не узнаете? Да как же так, дедушка Юхим? Помните, мы рыбу ловили? — торопливо бормотал я. — Помните, вы тогда коробку «Казбека» поломали?

— Ох ты, дела какие! — вспомнил, наконец, старик, и его маленькие глаза, едва различимые в седых зарослях бровей, приветливо залучились. — Скажи на милость, где встретиться довелось! А где дружок?

— В городе, дедуся! — сказал я и с гордостью прибавил: — Подпольщик!

— Вон как! Я тогда сразу определил, что вы хлопцы дельные… Ну, мы еще в лагере поговорим… Так как насчет нашего плана, Леонид Федорович?

Дядя Леня беспокойно взглянул на нас.

— Вы подождите нас здесь, дорогие… Я думаю, мы скоро вернемся: мы тут с Юхимом Опанасовичем одну маленькую операцию задумали…

…Они вернулись часа через три. Мы дремали на телеге, склонившись друг к другу. Когда меня растолкала Валя, я не сразу понял, где нахожусь, увидев над головой остроконечные сосны и серое холодное небо.

Дядя Леня и дедушка Юхим были очень оживлены. Они рассказывали нам о своей «маленькой» операции.

Неподалеку находилась деревня, где жил дед Юхим, во главе которой гитлеровцы поставили предателя-старосту. Партизаны давно собирались свести с ним счеты, и теперь для этого представился подходящий случай.

…Выйдя к дороге, ведущей в деревню, дядя Леня и дедушка Юхим разобрали на мостике доски и залегли в кустах. Им не пришлось долго ждать: вскоре со стороны города показался мотоцикл с двумя вражескими солдатами. На мостике мотоцикл остановился, и солдаты, поругиваясь, принялись укладывать сдвинутые доски. Две короткие очереди из автомата сбили гитлеровцев с мостика.

Дядя Леня переоделся в немецкий мундир, сел на мотоцикл и добрался до деревни. На ломаном русском языке он грозно объявил старосте, что городской комендант немедленно требует его к себе со списком всех «особо неблагонадежных». Перепуганный староста быстро собрался, сел в коляску мотоцикла, и дядя Леня одним духом доставил его к месту засады. Увидев старого пастуха, предатель все понял и упал на колени.

Дедушка Юхим вначале было принялся его стыдить, но, увидев список «особо неблагонадежных» и найдя в нем и свое имя, пришел в неописуемую ярость. Прежде чем дядя Леня успел двинуться, старик выпустил в предателя очередь из автомата…

Пока дед Юхим запрягал лошадь, Валя о чем-то шепотом разговаривала в отдалении со своей мамой.

— Поехали, друзья, — предложил дядя Леня, — садитесь!

— Леонид Федорович, — вдруг сказала Анна Павловна. — Валя вернется в Борисов… Дайте ей мину.

Все сразу умолкли. В тишине было только слышно, как фыркает и звенит удилами лошадь.

— Это очень правильно, дядя Леня, — горячо зашептал я. — Вместе с Валей пойду и я… Нам это будет легче… Честное слово! Немцы у нас даже пропуска не спрашивают.

— Витюша! вскрикнула мама, и ее лицо болезненно сморщилось. Она хотела еще что-то сказать и, словно ища у кого-то поддержки, повела по сторонам глазами. Но, увидев серьезное и спокойное лицо Анны Павловны, мама только судорожно вздохнула и опустила голову. На ее колени закапали слезы.

— Хорошо, ребята, — сказал, наконец, дядя Леня. — Вы передадите Кате мину и вернетесь сюда… Мы вас будем встречать здесь каждый день. Послезавтра, наверно, вы уже вернетесь сюда. Успеете?

— Успеем! — кивнула Валя и бросила на меня короткий благодарный взгляд.

Я снял свою ватную курточку, и, пока дядя Леня пристраивал у меня на поясе мину — это была небольшая магнитная мина в матерчатом мешочке, — старый пастух, ласково щурясь, говорил мне:

— Может, покурить хочешь?

— Чего-о? Покурить? — пораженно спросил я. — Дедуся, да ведь…

— Это ты про «Казбек» вспомнил? — подмигнул он. — Что было, то было… Посерчал я тогда, конечно… А хлопец ты, я вижу, подходящий… У меня немецкие сигареты есть, не так чтобы сильно хорошие, но курить можно.

— А я не курю совсем.

— Так ты дружку передай пачку.

— И он бросил!

— Скажи на милость! Вот ведь как бывает… А я, понимаешь, начал. Раньше сроду не курил, а теперь начал. Должно, от войны: злости на сердце много.

— Дедуся, а помните, вы нам про клад говорили?

— А как же, помню.

— Хорошо бы найти его сейчас — да в Москву! Сколько бы танков да самолетов вышло!

— А я нашел, — серьезно сказал пастух.

— Ну-у?! — радостно вскрикнул я. Правда, дедуся. Где же это?

— Да здесь, — неопределенно повел он кругом рукой.

— И много золота?

— Много, хлопец! — он улыбнулся лучисто и ясно. — Много — двести миллионов!

— Чего двести миллионов?

— Двести миллионов человек!

Я ничего не понял.

— Сколько народу, значит, в нашем государстве насчитывается? Соображаешь? — он снисходительно нажал мой нос своим большим и твердым пальцем. — Ну? Ага, улыбаешься? Вот то-то и есть, что двести миллионов. А какой у нас народ, я, хлопец, по-настоящему понял, когда в партизанский отряд пришел. Золото, а не народ! Тот клад, про который я рассказывал, может, только одна сказка. Может, его и не было совсем, того клада. А тут, хлопец, жизнь! Вот так-то…

На всю жизнь запомнил я эти бесхитростные, но мудрые слова старого белорусского пастуха.

Глава ДВЕНАДЦАТАЯ «КЛИЧ ПИОНЕРА — ВСЕГДА БУДЬ ГОТОВ!»

Мы немного проводили подводу и повернули назад. От нервного возбуждения я совсем не чувствовал усталости. Казалось, что я только что поднялся с постели после долгого и крепкого сна. Может быть, это происходило оттого, что сквозь рубашку я ясно чувствовал на теле холодок медленно согревающейся мины.

У сгоревшей лесной избушки Валя остановилась.

— Витя, тебе хочется есть?

— Не очень…

— А мне прямо заскулить хочется от голода. Давай испечем немного картошки. — Она виновато улыбнулась. — Мы задержимся ненадолго — на четверть часа, не больше.

Мы накопали с десяток подмороженных картофелин и развели костер. Сучья весело затрещали, синий дымок неторопливой струйкой потек кверху. Валя сидела перед костром, обхватив коленки руками, и щурилась на огонь.

— Как хорошо, — вздохнула она. — Так мирно и… уютно возле костра… Странно, совсем недавно я вот так же сидела возле костра в лагере, а кажется, что это было много-много лет назад… Как сон! — Она подбросила в огонь пучок хвороста и опять вздохнула. — Досадно, что в лагере мы пробыли в этом году только несколько дней. Помнишь, как я уезжала? Ты стоял на площади и почему-то смотрел на меня ужасно сердито…

— Валя… — начал я нерешительно, но она перебила меня:

— Нет, нет, пожалуйста, не оправдывайся! Ты и Саша тогда просто ненавидели меня.

— Да нет же! — вырвалось у меня. — Я всегда… относился к тебе очень хорошо…

— Но знаешь, Витя… ты только не сердись… я тогда ведь тоже вас недолюбливала. А когда Катя сказала, что я должна передать вам привет от Василия, то я так удивилась, что и сказать трудно. — Валя помолчала, посмотрела мне в глаза и улыбнулась. — Я никак не думала, что вы такие хорошие ребята.

Она задумалась и замолчала. Костер негромко потрескивал, сырые хворостины шипели и, словно змеи, извивались в огне.

— Как хорошо было в лагере! — снова заговорила Валя. — Мы сидели один раз вечером возле такого же костра и пели песню про картошку…

Она кашлянула и негромко запела:

Она внезапно откинула назад голову и засмеялась заливисто и заразительно.

— Это было ужасно смешно!.. Понимаешь, сидели мы и пели эту песню… И вдруг к нам подходит какая-то женщина и этаким мрачным голосом приказывает: «Дети, эту песню петь не надо!» — «Почему?» — говорю я. «Потому, что эта песня не отражает сегодняшнего дня!» — «Как так не отражает? — говорю я. — Это очень хорошая, старая лагерная песня». А она отвечает: «У вас сегодня на завтрак была жареная свинина, вы пили какао и ели булку с маслом, так почему же вы славите картошку?» — «Ну и что ж, что свинина, что же, что какао, — говорю я, — все равно песня эта хорошая: в походе ничего вкуснее печеной картошки не может быть!» Так я ее и не уговорила. — Валя покачала головой и отсела от костра чуть подальше. — Как припекать возле огня начало! А я люблю старые пионерские песни. Вот еще есть: «Взвейтесь кострами»…

И она запела:

Голос Вали звенел и уносился вдаль.

— Витя, — оборвала вдруг Валя песню, — а ты почему не подпеваешь?

— Валя, — сказал я жалобно, — ты же знаешь, какой у меня голос!

Она чуть усмехнулась и продолжала:

— Правда, Витя, это очень хорошо сказано: «Близится эра светлых годов»?… Вот кончится война, и наступит светлая эра! Как ты думаешь, доживем мы до коммунизма?

— Обязательно! — сказал я.

Над просекой вдруг разорвались серые тучи, и невидимое солнце хлестнуло по лесу косыми могучими лучами. Сразу стало видно далеко-далеко. Вот на полянке стоит одинокая березка, последний желтый лист слабо дрожит на ней, собираясь сорваться. А другой лист парит в воздухе, лениво и плавно покачиваясь с боку на бок. Вот из оврага крадется прозрачный легкий туман. Кажется, он запутался в кустарнике и уже не в силах ползти дальше. А вот там, в самом конце просеки, видна осиновая рощица, совсем оголенная и неподвижная. Она пронизывается солнцем насквозь, будто греется и нежится в его нечаянных лучах. Заяц неслышно выскочил на просеку, поднялся на задние лапы, осмотрелся, скакнул раз-другой и исчез…

— Валя, смотри, какое солнце, — сказал я. — Кто-то мне говорил, что это к морозу.

Она не ответила. Я взглянул на нее и запнулся. Валя спала у костра, откинувшись на траву и подложив под голову руку. Костер догорел, угольки тускнели и гасли. Я разгреб золу и достал испеченные картофелины. Валя пошевелилась, всхлипнула и открыла глаза.

— Кажется, я задремала, — засмеялась она. — Надеюсь, ты не воспользовался случаем и не съел всю?

Обжигаясь и дуя на пальцы, мы чистили картошку и быстро ели ее. Подмороженная картошка была сладковатой, но это, разумеется, не портило нам аппетита.

Небо снова заволокло тучами, и в воздухе похолодало.

— Пойдем, — поднялась Валя.

— Пойдем!

— Снег! — вдруг сказала Валя.

Редкие снежинки — одна, другая, третья — порхнули мимо нас. Потом снежинки начали падать все гуще и гуще. Вечером, когда мы добрались до города, все побелело кругом, и нас совсем замело. Измученные и голодные, мы еле двигались в сумраке по пороше.

Два солдата остановили нас у входа в город и осветили фонариком. Вероятно, наш вид развеселил их, потому что они рассмеялись. Один из них хлопнул меня по спине, махнул рукой и сказал:

— Ап…

Мы шли по белому, украсившемуся снегом городу, покачиваясь от усталости.

На улице Первого мая мы в безмолвии остановились, пораженные ужасом: дом старого сапожника сгорел. Из-под снега торчали черные, обуглившиеся стены…

— Пойдем к Грише Науменко, — сказал я, когда ко мне вернулся дар речи. — Это ближе всего…

Валя молча кивнула. Не сказав друг другу ни слова, мы добрались до дома Гриши. Дверь нам открыл Саша.

— Вы?! — только вскрикнул он.

Помню, я был таким усталым, что даже не удивился, увидев его здесь.

Гриша лежал в постели, закрытый по самый подбородок одеялом: он был, видимо, болен, и Саша ухаживал за ним. Я, шатаясь, подошел к столу и сел. «Спать, спать…» — думал я и вдруг, как сквозь туман, услышал, как Валя тихо спросила:

— Где Воронковы?

— Потом, потом расскажем, — сказал Саша. — Ложитесь спать. На вас смотреть страшно!

— Спа-ать… — с трудом выговорил я непослушным деревянным языком.

Саша уложил меня на диване, и мою голову словно какой-то тяжестью придавило к подушке.

Когда я проснулся, было светло. Заснеженное дерево за окном ослепительно искрилось на солнце. Саша сидел возле постели Гриши и о чем-то шептался с ним. Увидев, что я поднял голову, они повернули ко мне лица.

— Где мои валенки? — спросил я, спуская с дивана ноги.

— Сохнут на печке, — сказал Гриша. — Саша, принеси ему…

Саша ушел в соседнюю комнату, и я слышал, как он там говорил:

— Бабуся, все встали, можно завтракать.

От слова «завтракать» у меня засосало в желудке.

Я надел теплые, почти горячие валенки. Приятная теплота потекла от ног по всему телу.

Вошла Валя, вытираясь на ходу полотенцем.

— Ты проснулся, Витя? — спросила она и попыталась улыбнуться. Но улыбка на ее бледном лице получилась какой-то невеселой, необычной. У нее задергался подбородок, она села к столу, закрыла глаза ладонями и заплакала.

— Валя! Что такое? Почему ты плачешь? — вскочил я.

— Случилось большое несчастье, Витя…

Я посмотрел на мальчиков. Саша хмуро сказал:

— Арестовали всех… И Воронкова, и Нину, и Катю…

Теперь мне стало понятно, почему сожжен дом сапожника — милого, хорошего и ворчливого старика. Соседи рассказали Саше, что, когда к Воронковым явились гестаповцы, он проломил одному из них череп сапожным молотком. «Я политикой не занимаюсь…» — вспомнил я слова Воронкова и подумал о том, какая это была замечательная семья — отец и две дочери. Семья честных и смелых советских людей. У меня до боли сжалось сердце и перехватило дыхание.

Валя вытерла глаза.

— Я не знаю, как нам поступить, ребята, — негромко заговорила она. — Я не знаю, кому передать мину… В городе действуют, конечно, и коммунисты и комсомольцы, но я была связана только с Катей и мамой.

— А тут и думать нечего! — ответил Саша. — Сами нефтебазу подорвем!

— Тише!.. — поднял я палец, увидев бабушку Гриши, вносящую завтрак.

Гриша успокоил меня:-

— Она, Витя, ничего не слышит. Старенькая. А вообще бабушка у меня хорошая, можете не беспокоиться.

После завтрака Саша ушел на разведку. Валя и я сидели подле окна, печально поглядывая на улицу. В воздухе медленно кружились снежинки.

Вскоре вернулся Саша и сообщил, что ему удалось точно выяснить, как лучше пробраться на нефтебазу. Когда стемнело, мы вышли из дому. Гриша смотрел на нас в окно, вытянувшись на постели, и помахивал рукой…

…Чего-то мы не рассчитали. В лесочке, неподалеку от которого гитлеровцы основали свою нефтебазу, нам следовало выждать подольше, пока не наступит полная темнота. А Саше, который пополз от лесочка к нефтебазе, надо было надеть на себя что-нибудь светлое. Об этом я подумал лишь тогда, когда увидел, что он очень заметен на снегу. Но Саше удалось добраться до огромной цистерны, и в ее тени мы на минуту потеряли его из виду. Мне почудилось, что я слышу, как щелкнула на магнитной мине чека, выдернутая Сашей, и я подумал, что теперь мина, наверно, уже присосалась к железной цистерне и что сейчас Саша поползет обратно. И действительно, через несколько секунд мы увидели его на снегу. Он полз к нам, торопливо загребая снег руками, чуть выгнув спину.

— Присосалась! — горячо шепнула Валя.

Мы стояли за деревом, не сводя с Саши глаз. Когда он был уже совсем близко от нас, раздался испуганный крик часового:

— Хальт!

Саша вскочил и побежал. И сейчас же загремели выстрелы. Он упал с разбегу в сугроб в нескольких метрах от нас и больше не шевелился.

— Саша! — громко крикнула Валя, так громко, что ее,

должно быть, услышали часовые. Мы бросились к Саше, попытались приподнять его и оттащить за деревья.

В ту же минуту оглушительный взрыв страшной силы потряс все кругом, земля заходила под ногами, и резкая боль пронзила мою руку.

— Саша… Саша… — как стон, повторяла Валя.

Его тело было тяжелым и непослушным. На снегу, на том месте, где он лежал, я вдруг увидел большое темное пятно.

С каждой секундой оно расплывалось все больше и больше. «Кровь!» — с ужасом подумал я и понял, что мой друг убит. Но я все еще шептал задыхаясь:

— Саша, дорогой!.. Саша!.. Вставай, Саша!..

— Бежим! — хрипло сказала Валя. — Саша убит…

… Мы много часов брели по лесу, падая и снова поднимаясь. Когда рассвело, у нас уже не было сил двигаться. Мы сидели в сугробе, окруженные тихими, торжественными елями. Тяжелый снег лежал на их мохнатых ветках. «Только бы не заснуть», — думал я и шептал:

— Валя, не спи… Валя, не спи…

Она открыла глаза.

— Я больше не могу, Витя. Брось меня… Иди один… Тут уже где-то близко сторожка. Иди один…

Я вскочил. Я хотел взвалить ее к себе на плечи и идти, идти… Но, вскрикнув от боли, упал в снег. Раненая рука дала себя знать.

Наступила тишина. Стало вдруг удивительно тепло и приятно лежать без движения и слушать, как где-то далеко-далеко стучит дятел. Неподалеку от нас за кустом села сорока, повертела черным клювом и, увидев нас, вспорхнула и тревожно застрекотала.

Остальное я помню как во сне. Чьи-то голоса… Скрип полозьев. Теплая землянка и склоненное надо мной лицо мамы…

А потом я помню ночные костры. Самолет садится на снежную площадку. И вот мы летим через линию фронта в Москву… В родную Москву!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.