I

Если вы никогда не плавали на обласе, вам не понять удивительного чувства невесомости, которое испытывает человек на этом крохотном суденышке. Течение сразу подхватывает вас и несет с такой легкостью, словно облас не лодка, а потерянное птицей перышко. И право же, вы некоторое время чувствуете себя не человеком, а комаром, опустившимся на это перышко.

Впрочем, комар на перышке чувствует себя, наверное, уверенней, чем человек, впервые севший в облас. Одно неловкое движение, и ваше суденышко запляшет под вами так, будто вы сидите не в лодке, а на бешеной лошади. Если на одно мгновение вы не удержите равновесия, облас перевернется вверх дном.

Мы, жители севера, — и ханты и манси — с самого раннего детства учимся управлять обласом при помощи одного весла. В нашем таежном краю нет числа рекам, протокам и озерам. В половодье ни проехать на машине, ни пройти пешком. А на быстроходном и легком обласе ты, как птица, пролетаешь по водной глади десятки километров, не испытывая никакой усталости, — только сердце чуть замирает от упоительной скорости и невесомости.

Третий час я плыла на обласе по Чуику. Этот неширокий и глубокий приток Оби то и дело стремительно петляет в тайге. Могучие кедры и сосны, подступающие к самой воде, протягивали ко мне неподвижные мохнатые лапы. Бесконечную лесную тишину нарушал только плеск моего весла.

Шел двенадцатый час ночи, но было совсем светло: наступило чудесное время белых ночей. В прозрачном небе, не сгорая, полыхала багровая заря: солнце всю ночь катилось где-то совсем близко, за линией горизонта.

Я торопилась к дедушке и брату, по которым очень сильно соскучилась. Целый год я жила у старшей сестры в центре нашего национального округа Ханты-Мансийске, славном городе, что стоит в том месте, где Обь сливается с Иртышом. Окончив восьмой класс, я возвращалась теперь домой на каникулы.

В родном поселке на Чуике я не застала дедушку и брата: они уехали с рыболовецкой бригадой на Обь, в летнее стойбище, которое мы, ханты, называем — пууль. В поселке я пересела с речного парохода на облас и отправилась в пууль.

Река сделала еще одну петлю, и моим глазам открылся бескрайний речной разлив. Здесь Чуик впадал в Обь.

Вдалеке я увидела длинный песчаный берег и неподалеку от него остроконечные чумы.

В пууле было тихо, рыбаки уже, конечно, спали в этот поздний час. Однако на самом берегу, на темной коряге, выброшенной течением на песок, сидел парень. От яркой ночной зари вся его неподвижная фигура казалась розовой.

— Здравствуй, Кирка! — радостно крикнула я и вздрогнула — таким громким показался мне собственный голос над тихой рекой.

Он что-то пробормотал в ответ и не пошевелился.

Я жадно смотрела на берег. На кольях, воткнутых в землю, висели сети. Рядом с ними на траве дремала стая собак. Мохнатый пес поднялся, потягиваясь, и лениво пролаял в мою сторону. Но остальные собаки, разжиревшие от длительного безделия, даже не пошевелились. А ведь зимой эти собаки, как вихрь, несут по снегу легкие нарты…

Милые, славные собаки! Мне захотелось пощекотать им бока, потрепать за уши!

Облас ткнулся носом в берег, но течение тотчас же начало относить его.

— Помоги мне, — попросила я Кирку.

Он продолжал сидеть, равнодушно глядя на меня.

— Ну же! — сказала я с сердцем. — Экий ты, право, Кирка.

Он не спеша поднялся и без труда вытянул облас на песок. Я вышла на берег со своим походным рюкзаком, отбросила за плечи косы и вытерла на висках пот.

— Почему ты не хочешь здороваться со мной, Кирка? Неужели ты, как и раньше, когда мы вместе учились, не признаешь девочек?

— Здравствуй, Анэ, — мрачно ответил Кирка.

Он стоял передо мной в длинной светлой рубашке без пояса, заложив руки за спину и расставив босые ноги в закатанных брюках.

Я чуточку обиделась на Кирку. Уж очень он равнодушно отнесся к моему возвращению и никак не оценил ни моего нового рюкзака, ни нарядного платья, которое я впервые надела перед отъездом из Ханты-Мансийска.

Мы помолчали.

— Дедушка в пууле, Кирка?

— В пууле. Вон в том чуме…

У меня забилось сердце, и я торопливо направилась к чуму.

— Надо облас перевернуть: пусть высыхает, — напомнил мне Кирка.

Он помог мне перевернуть облас вверх дном и воткнул в песок весло.

— Как ловится рыба, Кирка?

— Плохо! Еще вода высокая. Бригада перебралась в пууль еще в начале июня, только рыбакам делать нечего.

— Рыба ушла в соры, Кирка?

— Да, Анэ.

Соры — это бескрайние заливные луга, где рыба находит много корма и где ее не беспокоит бурное течение паводка. Я отлично знала, что добывать рыбу во время паводка трудно. Лишь когда вода начнет убывать, рыбьи стаи устремятся по протокам в Обь. Тысячи, сотни тысяч рыб будут так торопиться, будто их подгоняет страх, что протоки пересохнут раньше, чем они доберутся до реки!

И я поняла, что в пууле жизнь течет скучно и тихо. Спасаясь от комаров, рыбаки, должно быть, сидят у костров перед своими чумами, курят трубки и, вздыхая, поглядывают на реку.

Я взглянула на Обь. Сейчас она не походила на реку. Разлившаяся до самых облаков на далеком горизонте, она казалась тихим морем, вылитым из голубовато-желтого стекла. Ни одной складочки не было заметно на пустынной зеркальной поверхности реки, только одинокие халеи — крупные белые чайки, — резко вскрикивая, кружились вдали над водой.

— Ничего, Кирка! Наверно, вода начнет скоро убывать.

— Да, твой дедушка говорит, что, может, через день, а может, через два. Твой дедушка, Анэ, все знает… Мой отец считает, что план его бригада выполнит. Он в прошлом году получил почетную грамоту, — в голосе Кирки зазвучала гордость.

— Я очень рада, Кирка. Правда, очень рада. А почему ты до сих пор не спишь?

— Так просто, — зевнул он, — читал…

— Читал? Так поздно?

— Книга интересная…

Он поднял с коряги книгу. Я посмотрела на Кирку с некоторым уважением, хотя на пальцах, которыми он сжимал книгу, я заметила длинные и довольно неряшливые ногти. Их давно следовало бы укоротить…

— А ты, Анэ, не привезла каких-нибудь книг? — и Кирка внимательно оглядел мой рюкзак.

— Привезла, Кирка! Я дам тебе почитать.

— Вот хорошо! А то в пууле очень скучно. Ребят нет, одни малыши.

Попрощавшись с Киркой, я почти бегом бросилась к чуму, просунула голову в темное отверстие и зашептала:

— Пюрыс-ики[4]. Пюрыс-ики…

Через несколько секунд я припала к теплой груди дедушки и, поглаживая его шелковистые волосы, видела, как из душноватой темноты чума ко мне приближается заспанное лицо моего брата Никулки. Он сонно улыбался мне…

Какой радостной была эта минута! Я и предполагать не могла в эту минуту, что в пууле меня подстерегает несчастье. Но об этом я расскажу позже…

II

Дедушку моего, знаменитого охотника и рыболова, знали когда-то далеко за пределами Ханты-Мансийского округа. Его фотография была однажды напечатана даже в московской газете.

Нас было трое, внучат, у дедушки: моя старшая сестра Марийка, средний брат Никулка и самая младшая я — Анэ. Наши родители умерли рано, и всю свою любовь дедушка перенес на нас.

Я была совсем маленькой, когда дедушка очень серьезно поссорился с Марийкой. Вот как это случилось.

Дедушка помнил десятки удивительнейших историй и часто рассказывал их Марийке зимними вечерами, когда за стенами нашей юрты в густой темноте металась и ревела пурга. Я и Никулка обычно спали, а Марийка жадно слушала дедушку. На его лице темнели глубокие морщины, а белые волосы спускались почти до самых плеч. Марийка проводила рукой по его мягким шелковистым волосам и просила:

— Пюрыс-ики, расскажи что-нибудь…

У дедушки был низкий глуховатый голос. Не выпуская изо рта трубки, он рассказал о том, что где-то далеко-далеко, за облаками, живет могучий Торум — самый главный из богов. Старшего сына Торума зовут Кан-ики. Он живет на берегу черного озера. Захочет Кан-ики, и у людей будет много болезней и горя. Захочет — и все будут здоровы.

Дочь Торума, красавица Чарос-най, живет на самом крайнем севере, в том месте, где море становится огненным. Чарос-най повелевает реками. По ее приказанию вода в реках прибывает и убывает.

А меньшой сын Торума, Вонт-ики, поселился в верховьях Оби, где эта великая река еще течет, как ручеек. От меньшего сына Торума зависит успех на охоте. Вот почему, отправляясь на промысел, охотник готовил какой-нибудь дар для Вонт-ики, выносил его в лес и, кланяясь, говорил:

— Возьми, Вонт-ики, мой дар и дай мне хороший промысел!

Марийка любила слушать рассказы дедушки, но тут у них вышла размолвка. В это время Марийка уже училась в нашей поселковой школе, прочитала много книг из школьной библиотеки, от которых мир становится яснее.

И вот Марийка не удержалась и прервала рассказ дедушки:

— Пюрыс-ики! А ведь старые охотники напрасно просили Вонт-ики, чтоб охота была удачной.

Дедушка умолк и озадаченно вынул изо рта трубку.

— Почему, Марийка?

— Потому что никакого Вонт-ики нет!

Дедушка закашлял. Он кашлял долго, не глядя на Марийку и сердито взмахивая трубкой. Наконец он спросил: — Кто это тебе сказал?

— Учительница.

— Она ничего не знает, ваша учительница! — вдруг закричал дедушка. — Она только портит детей в поселке! Она накличет на нас беду!

Марийка с негодованием взглянула на дедушку: он осмелился обидеть чудесную учительницу, любимую Анну Андреевну, знавшую все на свете! И впервые в жизни Марийка заспорила:

— Нет, дедушка, наша учительница знает очень-очень много!

Никогда раньше добрый дедушка не сердился на Марийку. Но на этот раз он разгневался не на шутку. Она ушла к подружке и проплакала полдня. А вечером к ней пришли подружки, и Марийка прочитала им свои новые стихи. Всю душу излила она в этих стихах:

Было уже поздно, когда Марийка вышла из юрты подружки. Она сделала шаг в темноту и вздрогнула, увидев знакомую сутуловатую фигуру. Не отвечая на робкие приветствия подруг Марийки, дедушка сурово сказал:

— Иди домой… Но знай, что ты мне больше не внучка!

Марийка догадалась, что он слышал ее стихи. С того дня они жили, как чужие.

У Марийки началась своя особая жизнь. Как-то она сказала Анне Андреевне, что хочет стать учительницей. Колхоз помог ей уехать в Ханты-Мансийск. Сама Анна Андреевна собрала Марийку в дорогу.

Дедушка не вмешивался в решение внучки. В тот день, когда сестра уезжала, он прихворнул. Но я и Никулка видели, как он, не отрывая взгляда, следит из постели за Марийкой, укладывающей вещи. Когда все было собрано, мы вышли на улицу. Марийка расцеловала нас, и в эту минуту мы услышали голос дедушки:

— Марийку… дай мне то, что ты читала… тогда…

Марийка поняла, что он говорит о ее стихах. Она торопливо отыскала заветный листок и молча протянула его дедушке.

С тех пор прошло много лет. В Ханты-Мансийске Марийка окончила среднюю школу. Потом она училась в Тюмени в педагогическом институте и вскоре после Великой Отечественной войны получила диплом учительницы.

За все годы, пока Марийка училась в Ханты-Мансийске, мы ни разу не виделись с ней, только переписывались. Когда я сообщила ей, что наш дедушка ослеп, не может больше охотиться и только вяжет рыбацкие сети и дает советы молодым рыбакам, Марийка сразу же приехала домой и не узнала своего поселка!

Ни одной дымной юрты! Высокие дома со светлыми тесовыми крышами стояли на высоком берегу Чуика. Солнце сверкало в стеклах широких окон школы.

На пороге школы Марийку встретила Анна Андреевна, наша добрая, постаревшая учительница.

— Какая ты стала большая и красивая, Марийка! — воскликнула Анна Андреевна.

— Где мне теперь искать наш дом? — взволнованно спросила Марийка.

— Все покажу, дорогая… Но зайдем сначала в школу. Сегодня у нас большое торжество!

Жители поселка пришли на утренник, посвященный окончанию учебного года. Дети читали стихи. К столу подошла девочка с тугими черными косичками. В руке она держала лист бумаги.

— Можно и мне продекламировать стихотворение? — спросила она.

— Конечно, — улыбнулась учительница.

Девочка отбросила за плечи косички и начала:

Марийка смотрела на девочку широко открытыми глазами: та читала ее стихи!

В зале раздались аплодисменты.

Марийка сорвалась с места.

— Анэ! — воскликнула она.

Ну, конечно, это была я. Мы горячо обнялись.

— Сестричка, где ты взяла эти стихи?

— Мне дал их дедушка… — отвечала я, задыхаясь от радости. — Он говорит, что это очень хорошие, правильные стихи…

Так помирились Марийка и дедушка.

Вскоре я уехала в Ханты-Мансийск к Марийке, где она работала в средней школе. Про себя я твердо решила стать, как и она, учительницей. Это было год назад…

III

Долго-долго дедушка, Никулка и я сидели возле чума на обрубке ствола. Я рассказывала им о Марийке, о Ханты-Мансийске, о том, как строится наш северный город, каким красивым становится. Дедушка слушал меня, не выпуская изо рта трубки, и тихонько бормотал:

— Да, да… Да, да…

Его неподвижные глаза были обращены на меня, но я знала, что он ничего не видит. Никулка, который обычно относился ко мне и Марийке чуточку иронически, на этот раз внимательно слушал меня.

Прошедшей зимой Никулке минуло двадцать лет. На первый взгляд он выглядел крепким, широкоплечим парнем с редким пушком еще никогда не бритых усов. Но чем больше я смотрела на его лицо, тем больше что-то беспокоило меня. Почему Никулка все время отводит свой взгляд в сторону и не смотрит в мои глаза? Почему он вялый и скучный, будто рыба, выброшенная на песок? Еще год назад он был розовощеким, пышущим здоровьем юношей, а теперь я видела бледное, одутловатое лицо со странными лиловыми мешками под глазами. Наконец я не удержалась и спросила:

— Ты болен, Никулка?

Он криво усмехнулся:

— Почему ты так подумала?

— Не знаю, уж очень ты какой-то нечесаный…

Он снова усмехнулся:

— Гребешок потерял.

Дедушка вздохнул:

— Ему не гребешок надо, а хорошую палку!

— Не обижай его, пюрыс-ики, — заступилась я за брата, — я подарю ему гребешок.

— И все-таки Никулке нужна палка! — упрямо повторил дедушка.

После завтрака я убрала чум, постирала белье дедушки и Никулки — провозилась до самого обеда. Развешивая белье, я заметила, что Кирка со своими родителями живет в соседнем чуме. Соседи сидели перед чумом у котла, в котором варились дикие утки. Мне было отчетливо слышно, как отец Кирки, разламывая утку, сказал жене:

— Анэ — хорошая девочка!

Это было очень приятно услышать, и я почувствовала, что краснею.

— Анэ хорошо учится. Она ровесница Кирки, а уже перешла в восьмой класс, — ответила ему жена.

— Кирка два года сидел в пятом! — вздохнул бригадир.

— Ну и пусть! — услышала я голос Кирки. — Что девчонкам делать, как не получать пятерки? А я ползимы охотился!

— Это правда, Кирка хороший охотник, — сказал отец.

Через час я случайно встретилась с Киркой.

— Кирка! — окликнула я его.

— Уж очень ты задаешься! — бросил он и, не останавливаясь, пошел дальше.

Я немного растерялась. Откуда он взял, что я «задаюсь»?

А еще через час мы снова встретились на берегу реки.

— Кирка… — начала было я, но он оборвал меня:

— Чего ты привязалась ко мне, «хорошая девочка»? — Глаза у Кирки были колючие и злые. — Если ты такая хорошая, взяла бы и научила работать своего Никулку!

— Разве Никулка плохо работает? — удивилась я.

— Плохо работает? — рассмеялся Кирка. — Он просто никак не работает! Самый главный лентяй в бригаде!

Мое сердце сжалось, и я почувствовала, как мое лицо покрывается краской стыда.

— Ты врешь, Кирка! — крикнула я.

У меня закружилась голова. Кажется, это длилось всего несколько секунд. Помню, как кедры и пихты поплыли мимо моих глаз все быстрей и быстрей. Потом все сразу стало на свое место, я открыла рот, чтобы спросить о чем-то Кирку, но он уже исчез.

Со всех ног я бросилась в наш чум.

Никулка, разметавшись, лежал в постели и негромко похрапывал.

Я довольно грубо растолкала брата. Он замычал, открыл глаза и приподнялся на локтях.

— Анэ? Ты что? — спросил он, глядя на меня какими-то чужими глазами.

И в эту минуту я ясно почувствовала отвратительный за-. пах винного перегара.

— Ты пьян, Никулка!

Он сел на постели и протер глаза.

— Ты слышишь меня, Никулка?

— Уходи, не мешай мне спать.

— Ты знаешь, что о тебе говорят в бригаде, Никулка?

— Что?

— Говорят, что ты самый главный лентяй в бригаде!

Никулка помолчал.

— Еще неизвестно, как я буду работать, когда пойдет рыба…

— Ах, Никулка, — с дрожью в голосе проговорила я, — если бы ты хорошо работал, разве посмел кто-нибудь говорить о тебе плохо?!

В это время я услышала шаги дедушки и выбежала из чума.

— Ты чем-то взволнована, Анэ? — спросил он, обнимая меня и прижимая мою голову к своей груди. — Мои глаза ничего не видят, но сердце не разучилось чувствовать.

Мы сели на обрубок ствола у нашего чума, и, чтобы что-нибудь сказать, я попросила:

— Пюрыс-ики, расскажи мне, пожалуйста, про Торума и его детей.

Дедушка усмехнулся.

— В это давно никто не верит, Анэ…

— Я знаю, пюрыс-ики. Это сказка.

— Да, сказка, — вздохнул он. — Но когда-то мы думали, что это правда.

— Волнами в реках повелевает Чарос-най? Ведь правда, я не забыла этого, пюрыс-ики?

— Да, Анэ, — вздохнул он, раскуривая трубку, с которой никогда не расставался, — когда-то мы считали, что успех на путине зависит от Чарос-най.

Я улыбнулась.

— Значит, Чарос-най за что-то обиделась на нашу бригаду, пюрыс-ики!

— Да, да, Анэ! — улыбнулся дедушка. — Вода в этом году долго не убывает, иначе рыба уже давно пошла бы…

В эту минуту я услышала в соседнем чуме презрительный смех Кирки: он слышал мой разговор с дедушкой.

Попозже, когда зашло солнце и небо покраснело от вечерней зари, Кирка вытащил из чума матерчатый полог и подвесил его на холмике под деревом.

Мне очень хотелось поговорить с Киркой, и я вынесла из чума свой полог.

— Это ты хорошо придумал, Кирка, — сказала я. — В чуме очень душно, а под пологом, наверно, спится очень здорово!

Он не ответил.

Полог очень похож на детскую люльку, которая подвешивается к потолку. Разница только в том, что в нашей северной «люльке», со всех сторон защищенной от комаров легким ситцем, спят не дети, а взрослые. И подвешивается обычно полог не в доме, а где-нибудь на воздухе, под деревом.

Я долго пристраивала свой полог, путаясь в шнурах, но Кирка не помог мне. Наконец, закончив устройство постели, я окликнула его:

— Кирка!

Он притворился, будто спит.

— Кирка!

Он не вытерпел и высунул из полога голову.

— Чего тебе?

— Я хотела сказать, Кирка… Понимаешь, нас здесь только два комсомольца…

— Один, — быстро сказал он.

— Почему один?

— Потому что тот, кто слушает старое вранье про Торума, не комсомолец.

— Глупости! — сказала я. — Ты ничего не понимаешь!

— Тут нечего понимать… Учительница говорила, что Торум и его дети — это все… Ну, как это?… Я забыл, как это называется…

— Суеверие? — подсказала я.

— Да, суеверие.

— Но это же фольклор, Кирка! Ты знаешь, что такое фольклор?

— Ничего не знаю.

— Хочешь, я тебе расскажу?

— Не хочу!

Я рассердилась, а Кирка полез под полог, но долго ворочался с боку на бок и с тихим рычанием бил комаров, которые налетели под полог, пока он разговаривал со мной. Он так свирепо щелкал себя по ногам, по рукам, по лицу, что я расхохоталась. Услышав мой смех, он умолк и, наверно, притворился, что спит.

IV

Перед восходом меня разбудил кашель дедушки. Я высунула голову и увидела, что он стоит перед чумом. В безоблачном небе над Обью полыхала заря, и река была багровой, словно наполненная раскаленными углями из миллиона костров.

Дедушка стоял перед чумом в яркой ситцевой рубашке, настороженно повернув лицо к реке. В его неподвижных выцветших глазах слабо отражалась заря, которую он не видел. Справа от дедушки зашевелился и поднялся, потягиваясь, Ляты — рослый, сильный пес.

— Ляты, — тихо сказал дедушка и, почувствовав, как пес ткнулся носом в босую ногу, потрепал его по мохнатой спине.

Увидев, что он ласкает Ляты, Пыхтели — капризная и ленивая собака — тоже подобралась к дедушке. Она вертелась рядом и, слабо повизгивая, била его по ногам мягким хвостом.

— Пошла, Пыхтели, — сказал дедушка.

Собаки улеглись, и он снова стоял неподвижно, устремив к реке невидящий взор. Ветерок чуть-чуть шевелил седые волосы дедушки, и мне казалось, что его ноздри вздрагивают от приносимых ветерком запахов. Пахло сыростью, терпковато-пряными цветами белоголовника, холодной золой костра.

Но по тому, как дедушка держал седую голову, я поняла, что он чутко прислушивается. В этот тихий утренний час были слышны все шорохи, все звуки, летящие со всех сторон. Вот в тишине тонко и надсадно звенит одинокий, отбившийся от стаи комар. Вот над головой зашуршала в ветках старая кедровая шишка и гулко шлепнулась о вытоптанную землю. Вот на берегу, в зарослях тальника, закрякала и смолкла утка, а в соседнем чуме кто-то сонно забормотал…

Дедушка жадно слушал. Но я понимала, что все это было не то, что он хотел услышать, не то, что подняло его с постели. Может быть, ему что-нибудь померещилось во сне?

Я прислушалась и вдруг услышала далекие, дребезжащие, как звон разбитого колокола, крики птиц. Мне сразу, стало все ясно. Я быстро надела платье и выскользнула из полога.

Дедушка улыбался, беззвучно шевелил губами, а дребезжащие звуки приближались, нарастали, заглушая все остальные. Это кричали халеи. Еще не видя их, я ясно представляла сейчас эту огромную стаю красивых белых птиц, наполнявших воздух резкими воплями и шелестом крыльев. Там, где-то за кедрами, птицы падают на воду, взлетают, кружатся, снова падают и снова взлетают, образуя над рекой живой белоснежный водоворот.

— Пюрыс-ики, халеи! — взволнованно сказала я.

Он, кажется, не услышал меня.

— Кул![5] — громко закричал он. — Бригадир! Люди! Вставайте! Кул!

Он торопливо, нетвердой походкой слепого зашагал к берегу, вытягивая вперед руки и повторяя:

— Вставайте, вставайте! Кул!

Прошло не больше двух-трех минут, как пробудился весь пууль. Рыбаки выскакивали из чумов и, увидев над рекой халеев, взволнованно кричали хриплыми со сна голосами:

— Кул!

Выходили сонные, но радостно смеющиеся женщины, прижимая к себе детей, и так же громко повторяли:

— Кул!

Пууль наполнился шумом, говором, смехом, плачем встревоженных детей, лаем собак. Все стремились к берегу.

У воды я увидела Кирку. На его лице сияла улыбка. За ночь вода сильно убыла, песок не успел просохнуть, и на нем еще можно было разглядеть вчерашнюю линию воды. Впереди, в двухстах метрах от берега, неясно обозначилась выступившая из реки желтая песчаная коса. Она отделяла центральное течение Оби от протока, у которого рыбаки обосновали свой пууль. А над протоком носился белый ураган. Крики халеев походили теперь на скрежет металла. Поспешно подошедший бригадир что-то кричал на ухо дедушке, и тот так же отвечал ему, приложив к губам ладони.

Я зачарованно смотрела на бешено кружащихся птиц — предвестников рыболовецкой удачи: если над водой много халеев, значит в воде идет много рыбы. Вот одна за другой птицы падают на воду и, отягощенные, взмывают со сверкающей добычей в клювах.

— Кирка! — закричал, склоняясь к сыну, бригадир. — Идем!

Они зашагали к виднеющимся в отдалении неводникам. Оживленный дедушка шел рядом с ними так легко и быстро, что мне вдруг показалось, что он прозрел.

А следом торопились все жители пууля — мужчины, женщины, дети и даже повизгивающие собаки, которым передалось всеобщее возбуждение.

Кирка помог рыбакам столкнуть один из неводников в реку, по-кошачьи прыгнул на корму и бросил на берег пяту — канат от невода. Пятовщик закрепил его на пятном крюке — длинном и толстом древке.

Гребцы взмахнули веслами, и лодка заскользила на середину протока. Рыбаки гребли сильно и быстро. Кирка и один из рыбаков почти в такт ударом весел метр за метром выметывали в реку невод. Большие халеи, распластав крылья, низко проносились над лодкой, и до некоторых можно было бы дотянуться рукой. Но Кирке сейчас было, конечно, не до халеев…

У стремнины бригадир круто повернул лодку по течению. Гребцы налегли на весла. На веселом лице бригадира выступил пот. «Хок, хок», — приговаривал он, погружая в реку свое весло. Гребцы торопились: чем быстрее выбросишь невод, тем больше поймаешь рыбы. Время от времени бригадир громко и протяжно покрикивал пятовщику, подвигающемуся вместе со своим крюком по берегу и регулирующему ход невода:

— Эй, на пяте, ходи, ходи-и, похаживай!..

Наконец неводник повернул к берегу, как раз к тому месту, где из воды высовывалась деревянная решетка огромного подсадка для пойманной рыбы. Навстречу лодке неслись приветственные крики. У посадка собрались уже почти все жители.

Рыбаки сбросили последние витки невода, и, прежде чем лодка с шуршанием вползла на прибрежный песок, двое рыбаков подхватили конечный канат невода и бегом подтянули его к сарайчику с лебедкой. Гулко затрещал электрический движок, и канат начал накручиваться.

Поплавки невода протянулись по реке огромным полукругом. Я видела, как вдалеке напрягается пятовщик, удерживая сносимый течением невод. Время от времени пятовщик выдергивал кол из песка, делал ловкий прыжок, приближаясь к нам, и снова глубоко загонял кол в песок.

Постепенно полукруг поплавков сужался, и вот, наконец, образовался почти замкнутый круг. Движок смолк. Рыбаки быстро выбирают невод. Проходит еще минута, и вода в кругу вдруг начинает рябиться, а затем она кипит, словно над костром, и там и тут показываются рыбьи хвосты, плавники, и целые рыбы в брызгах, в блеске взлетают, извиваясь над водой.

— О-о! А-а! — шумно вздыхает толпа.

И вот поплавки невода почти у самого берега. Взошедшее солнце освещает красными лучами содрогающуюся серебряную массу.

— Центнеров десять! — громко говорит довольный бригадир, смахивая с лица пот. Он во весь рост стоит в лодке, в закатанных брюках.

— Не меньше десяти центнеров! — радостно утверждает он.

Кирка победно смотрит на меня, будто хочет сказать: «Вот я какой!» И я весело кричу ему:

— Молодец, Кирка!

А вдали от берега отчалил уже другой неводник, и новая линия поплавков протянулась по реке. В неводнике я разглядела Никулку, который быстрыми и равномерными движениями выметывал в реку невод. Как я счастлива в эту минуту!

…В тот вечер в пууле долго дымились костры, в котлах варилась рыба, и на земле повсюду сверкала чешуя. Собаки вертелись у тлемета[6], на тонких жердях которого повисли ряды приготовленной для копчения стерляди. Почти в каждом чуме появились первые бутылки душистого ракку — жира, вытопленного из рыбьих внутренностей.

Весь пууль пропах рыбой. Всюду звучали веселые голоса и с лиц не сходили улыбки.

Когда пууль начал уже засыпать, я слышала, как в соседнем чуме бригадир сказал сыну:

— В наших подсадках уже много рыбы, ее надо отправить на рыбоучасток, Кирка. Слышишь? Возьми завтра облас, плыви на рыбоучасток и скажи, чтобы поскорей прислали катер за рыбой.

Я подумала, что у меня есть хороший повод помириться с Киркой. Когда он направился к своему пологу, я окликнула его:

— Кирка, возьми меня завтра на рыбоучасток.

Он остановился и подумал.

— Надо скорей плыть, а вдвоем будет тяжело, — проговорил он сурово.

— Я возьму другой облас, Кирка.

Он не ответил и пожал плечом.

…Рано утром два наших маленьких обласа отчалили от песчаного берега пууля.

Порозовевшая вода казалась неподвижной. Но стоило лишь на секунду задержать в воде весло, как стремительное течение начинало вихриться вокруг него и облас дрожал, словно в лихорадке.

Обласы быстро и неслышно скользили по реке.

— «Глядишь и не знаешь, идет или не идет его величавая ширина, и чудится, будто весь он вылит из стекла», — продекламировала я, и мой голос прозвучал над водой в тишине утра так громко и неожиданно, что Кирка вздрогнул. Я рассмеялась.

— Ты знаешь, кто это написал, Кирка? Это написал знаменитый писатель Николай Васильевич Гоголь, — весело сказала я. — Ах, Кирка, как он хорошо писал!

Обласы скользили мимо огромных кедров. От деревьев на реку легла широкая зеленоватая тень. В глубине леса было темно, и за неясными нагромождениями бурелома прятался, припадая к земле, туман. В вершинах кедров слышалось негромкое потрескивание, словно по деревьям стучали сотни маленьких молоточков. Это невидимые снизу ронжи[7] долбили клювами кедровые шишки.

Я шумно ударила по воде веслом и посмотрела вверх. Сотни крыльев прошумели в вершинах кедров, стая темно-серых птиц со свистом взметнулась над деревьями и исчезла.

Лес кончился. Потянулись луга с высокой, почти в рост человека, травой. Меня на минуту оглушило тревожное кряканье диких уток. Время от времени из травы, подступающей к самой воде, вылетала то одна, то другая. С криком падали утки на воду перед нашими лодками и, распластав крылья, судорожно бились в волнах. Казалось, вот-вот облас заденет утку, но утка делала рывок вперед и снова шумно билась в сиянии брызг.

Так эти птицы отвлекают опасность от своих гнезд. Крики их походят на стон. Ни один настоящий охотник не позволит себе поднять, ружье на утку-мать.

Мы молча следили за этими самоотверженными птицами, и когда какая-нибудь из них оказывалась уж очень а близко к обласу, Кирка махал на нее рукой и кричал: «Кш, кш!»

— Кирка, — сказала я, выравнивая свой облас по его обласу, — я давно хочу тебя спросить, почему ты всегда какой-то злой?

Он ответил что-то неясное.

— Я не слышу, что ты говоришь, Кирка, — усмехнулась я. — Ты не хочешь со Мной разговаривать? Да, Кирка? Хорошо, я тоже с тобой не буду разговаривать.

Зеленые берега быстро скользили мимо. На солнце набежало легкое светлое облачко, которое просвечивалось, словно кисея, и солнце казалось за ним большим красным мячом. Прозрачный пар поднимался от воды. Косяк диких уток стремительно пролетел над рекой и скрылся на лугу.

На далеком противоположном берегу Оби я увидела едва различимые в утренней дымке строения и причалы рыбоучастка. Кирка круто повернул облас на стремнину. Я не от-. ставала от него, подгоняя свой облас широкими взмахами весла.

В центре реки могучее течение начало относить мой облас. Вода вдруг ожила у борта, заплескалась, завихрилась. Кирка оглянулся и тревожно крикнул мне:

— Сильней веслом! Эй! Сильней!

Но я уже миновала стремнину и улыбнулась. Кирка увидел мою улыбку и быстро отвернулся.

V

На рыбоучастке я опустила в почтовый ящик письмо Марийке, в котором писала, что дедушка и Никулка сильно соскучились по ней и просят поскорее приехать.

Обратно в пууль мы возвращались с Киркой на катере рыбоучастка. Кирка стоял на корме, глядя, как летят по воде наши легкие лодочки, взятые катером на буксир. Мне было весело, хотелось шутить, и я неожиданно сказала Кирке на ухо:

— А твои черные ноготки, дорогой мой, давным-давно пора уже постричь…

Он не ответил, даже не посмотрел на меня и только сжал побелевшими пальцами перила.

Как только мы вернулись в пууль, Кирка исчез. Вечером я узнала, что он уехал на островок сторожить второй подсадок с рыбой.

Я села в облас и отправилась следом за Киркой. На душе у меня было очень скверно. Зачем я обидела Кирку?

Вдалеке, за кустами тальника, медленно плыли над тихой рекой огоньки: по Оби шел пароход. Потом огоньки исчезли, и до меня донесся протяжный и низкий гудок — это пароход давал знать о своем прибытии на пристань. Звук катился над водой, как шар. Далекое эхо разноголосо повторило гудок в лесу: казалось, что шар разбился о берег и осколками разлетелся по тайге.

Где-то испуганно забили крыльями и закрякали утки: две из них поднялись в воздух и короткими тенями промелькнули над островком.

Я вышла из обласа возле подсадка и пошла к низенькому ватташу[8], где надеялась найти Кирку. Он действительно сидел там на скошенной траве и сосредоточенно обрезал ножом ногти на руках. Он был так увлечен этим занятием, что даже не заметил, как я подошла.

— Кирка, ты очень сердишься на меня?

Кирка смутился и быстрым движением спрятал под себя нож.

— Зачем приехала? — помолчав, спросил он.

— Так просто… Ты сердишься?

— Нет… — вздохнул он.

— Я не хотела обидеть тебя, Кирка. Честное слово!

— Я не сержусь… — снова вздохнул он.

В эту минуту мы услышали плеск весел, и Кирка выскользнул из ватташа. Я посмотрела в щель, и у меня неприятно заныло сердце. К островку причалила большая лодка, и на песок из нее выпрыгнул Никулка. По-видимому, он не ожидал встретить здесь Кирку и, удивленный, остановился на берегу.

— Что тебе надо? — спросил его Кирка.

— Это мое дело, — усмехнулся Никулка. У него был сиплый голос.

— Плыви обратно, Никулка!

Никулка покашлял и ничего не ответил. Он медленно подошел к Кирке, сел на траву, скрестив ноги, и, достав трубку, пустил длинную струю дыма.

— Плыви обратно, — повторил Кирка, — и ложись спать. Никулка снова усмехнулся.

— Винки нет… — Он поднял голову и постучал пальцем по горлу. — Никулка винки хочет.

— Здесь нет винки…

— Есть, — покачал головой Никулка.

— Где? — Кирка озадаченно посмотрел по сторонам.

— Вон там винка плещет хвостами. — Никулка показал на подсадок.

— Ты пьян, Никулка. Там рыба, а не винка.

— Ай, ай, Кирка, у тебя голова думает, как хвост у рыбы.

— Ты пьян, Никулка! — нахмурился Кирка.

— Ай, ай, зачем ты обижаешь Никулку? Меня и так все обижают. Говорят: Никулка лодырь!..

Кирка не ответил.

— Мне очень обидно, и я приехал сюда, — говорил Никулка. — Я подумал, возьму из посадка немного рыбы и повезу ее на пристань. Пассажиры купят у меня рыбу, а я куплю винки.

Кирка удивленно посмотрел на него.

— Ох, Никулка, это у тебя, а не у меня голова думает, как хвост у рыбы!

Никулка миролюбиво рассмеялся.

— Я возьму немного, и никто не заметит, что рыбы стало меньше.

— Нельзя…

Продолжая посмеиваться, Никулка похлопал Кирку по плечу и пошел к посадку. Не поднимаясь, Кирка пошевелил ружьем и для убедительности постучал прикладом о землю.

— Эй, Никулка, уходи прочь!

— Дурак! — вдруг рассвирепел Никулка. — Убери ружье!

Он двинулся на Кирку, подняв руку, но тут я выскочила из ватташа, и Никулка застыл с поднятой рукой и открытым ртом.

— Стой, стой! — закричала я. — Никулка, какой ты… какой ты…

Я задыхалась и больше не смогла ничего сказать. Закрыв лицо руками, я заплакала. Кирка и Никулка молчали. У меня подкашивались ноги, я села на траву и отняла, наконец, руки от мокрого лица.

— Зачем ревешь? — Никулка осторожно подошел ко мне.

— Уйди! — закричала я.

Должно быть, у меня в глазах было столько злости что Никулка попятился.

— Зачем кричишь?… — растерянно заговорил он — Не надо кричать…

— Не надо кричать? На тебя не кричать надо!.. Как бы я побила тебя, если бы была посильней! Ты, оказывается, не только лентяй и пьяница, но еще и вор!

— Молчи! — хрипло крикнул Никулка. — Молчи, Анэ!

— Вор! Вор! — повторяла я, захлебываясь от слез. — Мне стыдно, что у меня такой брат! Мне стыдно смотреть в глаза людям! Ты мне не брат! Все в колхозе презирают тебя! Все!

Никулка внезапно повернулся и молча побежал к берегу. Я слышала, как он сопел, торопясь столкнуть лодку, потом неловко прыгнул в нее и ударил по воде веслами. Скоро лодка скрылась за излучиной реки.

А я все плакала. Кирка подошел ко мне, сел рядом и смущенно покашлял.

— Анэ, — тихонько шепнул он, — не плачь…

— Ах, Кирка, — сказала я, вытирая лицо ладонями, — если бы ты знал, как… как мне стыдно.

Он снова покашлял.

— Не плачь, Анэ!.. Я никому не скажу, что сюда приезжал Никулка…

Я улыбнулась сквозь слезы. Какое у Кирки хорошее, доброе сердце!

Я вернулась в пууль. Возле чума бригадира ярко горел костер, вокруг которого широким полукругом сидели рыбаки. Кто-то рассказывал что-то веселое, и все покатывались со смеху.

Я незаметно пробралась к своему пологу и легла. Однако дедушка все-таки услышал шаги, подошел к пологу и погладил мое лицо шершавыми пальцами.

— Ты плачешь, Анэ?

— Пюрыс-ики, а где… Никулка?

Лежит в чуме и тоже плачет… Ничего, Анэ, это хорошо. Пусть поплачет… Это хорошо, что он плачет.

VI

На следующий день в пууль прибыла плавучая культбаза — огромная белая баржа с киноустановкой, библиотекой и веселой музыкой.

Но мне было совсем не весело. Я сидела на берегу, свесив с обрыва ноги, и грустно слушала песни, которые неслись над рекой из громкоговорителей. И тут я услышала тихий голос Кирки:

— Анэ…

Он подошел совсем неслышно.

— Сердце болит, Кирка, — сказала я.

— Ты все думаешь про Никулку?

— Почему ты знаешь мои мысли? — спросила я, вытирая глаза.

— Знаю… — тихо говорил он. — Я смотрел на тебя сегодня… и раньше смотрел… и знаю, что ты все время думаешь про него.

— Да, Кирка? Это такое горе… такое горе… — Слезы снова выступили на моих глазах.

— А ты не думай про него, Анэ… — у Кирки дрогнул голос.

— Кирка, — взволнованно проговорила я, — ты настоящий друг! Я буду помнить тебя всю жизнь… Дай мне руку, Кирка!

Он, не глядя на меня, протянул руку, и я крепко ее пожала.

Музыка внезапно смолкла, и я услышала, как на барже бригадир кому-то сказал:

— Вы прибыли в хороший день! Сегодня наша бригада выполнила план добычи рыбы!

На палубе собрались почти все жители пууля.

Я разыскала в толпе дедушку.

— Пюрыс-ики, а… где Никулка?

— В чуме… Ему очень стыдно, Анэ.

Никулка действительно был в чуме. Он даже не пошевелился, когда я вошла.

— Никулка, — тихо позвала я.

Он быстро приподнялся и сел. Мы молчали. Наконец он глухо проговорил:

— Зачем тебе нужен… вор?

— Не надо так говорить, Никулка! — вскрикнула я.

— Ты сказала, что я вор! — зашептал он. — Зачем? Я иногда пил винку… Это плохо… Я мало работал… Это плохо… Я сам знаю… Но я никогда не был вором, Анэ! Слышишь? Я никогда не был вором!

Мне было очень жаль Никулку, однако я твердо сказала:

— Разве то, что ты хотел сделать, не воровство?

Он запнулся и вдруг закрыл лицо руками. Я подошла к Никулке и обняла его. Так без слов мы сидели долго, пока я не услышала голос Кирки:

— Анэ! Скорей! Сейчас начнется кино!

Я вышла из чума и поднялась на баржу.

Все торопились в кинозал. Но прежде чем все расселись, совсем неожиданно поднялся дедушка и заговорил:

— Мои глаза все равно ничего не видят, и я мог бы уходить… Но я не уйду, пока не услышу здесь тех слов, которые еще должен сказать мой внук Никулка. Этот радостный для всех нас день не будет радостным для меня, если я не услышу внука.

Все молчали.

— Никулка, говори, — шепнул кто-то в тишине.

В заднем ряду поднялся бледный Никулка.

— Я буду… хорошим рыбаком, — сказал он дрожащим голосом и прибавил: — Клянусь!..

Больше он ничего не сказал.

Когда мы вышли из кино, оказалось, что над пуулем пролетела гроза. Я и Кирка взялись за руки и со смехом побежали по мокрому песку. Холодный воздух пахнул грибами.

Заходящее солнце сверкало в лужах, но в заречье над лесом клубились фиолетовые тучи. Там все еще шел дождь, длинные молнии вылетали из туч и проваливались в зелень леса Гром недовольно урчал в фиолетовой гуще, но откуда-то сверху, из-за белых облачков, что легко плыли в поднебесье над дождевыми тучами, уже пробилась радуга. Огромным многоцветным мостом изогнулась она над тайгой, упираясь одним концом куда-то далеко-далеко, за тридевять земель.