Национализм чаще всего имеет в своей генезисной основе комплексы национальной неполноценности. Происхождение же комплексов, как правило, сопряжено с некой родовой травмой. Родовая травма народа — это нравственно предосудительное деяние, сопряженное со становлением его коллективной идентичности. Таким нравственно предосудительным деянием может, в частности, оказаться предательство. В истории народов периода преобладания религиозных идентификаций это было отступлением от веры, принятием веры противников.
Совершенное отступничество развивается в комплекс.
И способом подавления собственного комплекса оказывается ненависть к тем, кто этого предательства не совершил. В случае с религиозным отступничеством это ненависть к тем, кто остался стойким в вере. И вот уже предавшая веру часть общности совершает второе преступление: обрушивается на тех, кто не предал, физически истребляет бывших единоверцев.
Такое предательство, а соответственно и такой комплекс, существует и в истории украинского национализма. Речь идет о принятии в 1596 году Киевской митрополией, находившейся в подчинении у Константинопольскому патриарха, Брестской унии с переходом в подчинение римскому папе. Униатский проект был сопряжен с процессом Контрреформации, попыткой папства взять реванш за отступление времен Реформации. Идеологом объединения католиков и православных под властью римского папы выступал иезуит, первый ректор Виленского университета Петр Скарга[38]. Другой идеолог объединения — папский легат в Восточной Европе, секретарь генерала ордена Общества Иисуса Антонио Поссевино — даже побывал в 1582 году с соответствующей миссией в Москве, где имел диспут о вере с Иваном Грозным[39]. Одномоментный переход в католицизм православных представлялся в Риме нереалистичным (хотя многие из представителей западнорусской знати сравнительно легко перешли в латинский обряд), и униатство рассматривалось первоначально как переходная фаза в процессе восстановления церковного единства.
С Брестской унии, вероятно, было бы правильно рассматривать историю Смутного времени в России. Без польского фактора Смута была бы невозможна. Идеологическим же проектом Польши и стоящего за ней папства было стремление насаждения унии.
Тезис о «дряхлости» греческого Востока составил идеологическую основу иезуитской пропаганды перехода в униатство. Москва в противовес этому доказывала жизнеспособность православия и наличие в нем, благодаря крещению Руси, большей молодости, чем на католическом Западе. В соответствии с данной полемикой актуализировался вопрос об автокефалии Русской церкви, что связывалось с учреждением патриархата. Греческая церковь и на Руси признавалась одряхлевшей. Но утверждение Московской патриархии подразумевало переход права духовного лидерства в православном мире от «одряхлевших греков» к «молодой Руси». Таким образом, подразумевалось, что «Восток, — пояснял эту логику А. В. Карташев, — не умирает, а возрождается и зовет к тому же возрождению своих братьев в Литве и Польше». Актуально в контексте современных политических вызовов резонирует карташевская интерпретация событий «Смуты»: «Рим в 1596 г. одержал, бесспорно, крупную победу и над православием и над русским народом. Последствия ее дожили и до нашего времени. Победу латинской стороны создали соединенные силы: власти польского короля, систематических усилий иезуитского ордена и силы аристократического шляхетского давления в старой сословной Польше.
На фронте самозащиты выявилась глубокая инерция привязанности восточноевропейских народов к греческому православному культу и быту. И, может быть, самым глубоким подпочвенным фактором, сохранившим и даже возродившим русское православие в Польском королевстве, было неустранимое соседство географически неотделимой, имперски сильной Московской России. Не раз увлеченные польские патриоты в течение трехсотлетнего периода полонизации и униатизации подчиненных Польше русских областей и русского населения восклицали с историческим самовнушением: «Нема Руси!» (Niema Rusi!). Но реальность победила. Социально, культурно, экономически обессиленный и приниженный русский народ не поддался уничтожению. Благодаря историческим условиям, в большинстве своем он влился в общерусское имперское тело, а в своей отдаленной юго-западной части (Галичине) скристаллизовался в особый национальный тип, упорно отстаивавший себя от полонизации»[40].
Как свидетельствуют исследователи, принятие Брестской унии осуществлялось с многочисленными нарушениями, путем подлога и при игнорировании мнения большинства. Не было, как указывает историк церкви А. В. Карташев, никакого реального, легитимного собора, от которого будто бы и исходила инициатива перехода в унию[41]. Фактически вся операция была осуществлена группой представителей высшего клира Киевской митрополии: Михаилом Рогозой, Кириллом Терлецким, Ипатием Потеем — при опоре на польскую королевскую власть (рис. 3). Большинство священнослужителей и паствы осталось в православии, вступив в борьбу за сохранение веры. Брестская уния и стала катализатором русского национально-освободительного движения в Речи Посполитой.
Рис. 3. Униатский фактор в генезисе украинского национализма
Между тем православие королевскими властями было поставлено вне закона. Предписывалась передача храмов и монастырей униатам. Православные не подчинялись, и храмы занимались силой, а на протестующих обрушивались репрессии. Занят униатами был Софийский собор, но Киево-Печерская лавра оставалась за православными. Процесс захвата храмов и монастырей в западно-русских землях очень напоминал аналогичные процессы на современной Украине, свидетельствуя, что история повторяется. Находившиеся под запретом и лишенные храмов, приверженцы православия организовали святилища в лесах. Там их находили и уничтожали[42].
Лидером антиуниатского движения стал западнорусский магнат, киевский воевода Константин Острожский, известный, помимо прочего, созданием Острожской типографии, в которой работали Иван Федоров и Петр Мстиславец. После его смерти в 1608 году эстафету лидерства в борьбе за православие принимает часть запорожских гетманов. Из священнослужителей видную роль в борьбе против унии сыграл духовный писатель Меле-тий Смотрицкий, вынужденный, спасаясь от преследований, бежать за рубеж, а под конец жизни принужденный к униатству. Распространился жанр «плачей», описывающих попрание православной веры в Речи Посполитой. Королевская власть подвергала такую литературу запретам. Помимо официальных изъятий церквей у православных, имели место самочинные нападения на них католиков и униатов, расправы над православными активистами.
Важной вехой в этой борьбе стало восстановление Киевской православной митрополии приехавшим в Киев в 1620 году патриархом Александрийским Феофаном III. Годом ранее, находясь в Москве, Феофан интронизировал в патриаршем чине Филарета Романова. Посещение Александрийским патриархом Москвы и Киева составляло единую миссию и, очевидно, требовало соответствующей скоординированности действий. Польский король Сигизмунд III восстановленную Киевскую православную митрополию не признал, а Феофана III объявил турецким и русским шпионом. Борьба еще более обострилась. В этих условиях в 1625 году состоялось первое обращение к московскому государю о переходе Малороссии в состав России. С соответствующей миссией к царскому двору выезжал киевский митрополит Иов. Было это более чем за четверть века до Переяславской рады и свидетельствовало о том, что соответствующий запрос вызревал долго и не носил конъюнктурный характер. Однако тогда московское правительство включиться в борьбу за Малороссию отказалось.
Фиксация этого отказа важна также как свидетельство того, что воссоединение малоросских земель с Россией не было, как утверждают сегодня на Украине, проявлением русской империалистичности, а инициировалось самими малороссами ввиду национальных и религиозных притеснений в Речи Посполитой.
Только после вступления на королевский престол в Польше Владислава IV существование Киевской православной митрополии было легализовано. Униатско-православный конфликт это, естественно, не исчерпало. Возвращать православные храмы униаты не собирались. Активизирует свою деятельность созданный для продвижения идеи унии Орден василиан, устав которого в 1631 году был утвержден папой Урбаном VIII. Западнорусские земли погружались в бездну гражданской войны, предопределяя неизбежность будущей хмельнитчины. В этом раскладе сил униаты, если называть вещи своими именами, оказывались в положении национал-предателей.
Особо показательна в раскрытии генезиса истории украинского национализма деятельность униатского архиепископа Иосафата Кунцевича. Радикализм Полоцкого архиепископа пугал даже сторонников унии. Касавшиеся его деятельности видные российские исследователи-историки, среди которых С.М. Соловьев, М.В. Толстой, А. В. Карташев, дают ему такую общую оценку: фанатик, отличавшийся бесчеловечной жестокостью, организатор насилия и погромов. По наущению Иосафата, к примеру, королем была казнена группа могилевцев, выступавших против перехода в унию. Дело доходило до того, что по указанию Кунцевича погребенных православных вырывали из земли. В итоге ненавистный архиепископ был убит во время стихийного народного восстания 1623 года в Витебске, что, учитывая его репрессивную деятельность, неудивительно. Удивительно другое: для католической церкви и униатов он стал героем. В 1867 году при папе Пие IX он был причислен клику святых. Папа охарактеризовал кровавого архиепископа как «апостола единения» и провозгласил в качестве патрона для Руси и Польши. Иосафат Кунцевич, чьи останки с 1946 года находятся в базилике Святого Петра в Риме, и по сей день высоко почитается в католической традиции и среди грекокатоликов[43].
После отпадения от Польши Левобережной части Украины обращение в унию православного населения на оставшихся в составе Речи Посполитой землях усилилось. После разделов Польши при Екатерине II обнаружилось, что вся церковная структура на воссоединенных с Россией землях находится в подчинении униатов. Своими униатов католики все равно не считали, использовали в отношении них уничижительные характеристики. Екатерина II заняла позицию обратного перехода униатов в православие, полагая, что обращение в унию было насильственным. Большинство священников и паствы так и поступило, но оставались и сторонники унии. При Павле I и Александре I грекокато-ликам (униатам) были даны послабления и насильственный перевод в православие воспрещался. Участь греко-униатской церкви в Российской империи решила активная поддержка униатами Польского восстания 1830–1831 годов. Для Николая I стала очевидной враждебность ее России, и император поддержал инициативу части униатского духовенства во главе с епископом Иосифом Семашко по переходу униатов в православие[44]. Решение о восстановлении единства с Русской православной церковью было принято на Полоцком соборе 1839 года. Но на уровне сознания жителей региона смены религиозных идентичностей не могли пройти психологически безболезненно. Даже в той части западнорусского населения, которая вернулась в православие, не все принимали свое единство с теми, кто стойко держался православия на востоке.