Мареско отправляется перекусить в пивную на бульваре. Там он рассчитывает собрать побольше информации. Рядышком — журнальный киоск, а в самом заведении — только раскрой пошире уши — клиенты болтают обо всем на свете. Газеты пестрят заголовками, выбирай на вкус: «Убийство в Нувель-Галери», «Тайна преступления в Нувель-Галери», «Убийство средь бела дня», «Кровавая фотография»… Мареско колеблется: «Либерасьон»? «Фигаро»? «Ле Котидьен»? Наконец покупает одну газету, где ему приглянулась фотография: на ней наполовину скрытый черной занавеской «жертвенный» стул. Уносит газету под мышкой, заказывает кофе. Официант протягивает зажигалку. Его зовут Гастон. Он хорошо знает Мареско.

— Вы уже читали? Разве это жизнь? Убить в публичном месте! Ведь фотокабинка — публичное место. Бедная девочка. Не промахнулся!

— Какая девочка?

— Убитая, естественно. 23 года. Несчастная! Да вы даже газету не раскрыли!

С важным видом берет газету у Мареско, разворачивает, показывает статью на первой полосе. У Мареско чувство, будто это о нем пишет вся пресса. Внимание его переключилось на подзаголовок: «Ужасная смерть Джамили Хафез».

— Надо же, ножом! — продолжает официант. Проводит рукой по горлу. — Вот так! А кругом — море покупателей! Кто бы мог подумать! Чай?

Удаляется. Пьер так потрясен, что нет сил прочесть. Джамиля Хафез! Алжирка? Марокканка? А почему бы нет? Думает про себя: «Наоборот! Чем загадочней убийство, тем интересней убийца». Набрасывается на газету.

«В 11.25 Мишель Лапуэнт, заведующий 3-м отделом, проходил мимо фотокабинки. Малолюдное место, куда иногда забегают служащие универмага, чтобы передохнуть и перекурить, несмотря на запреты пожарника…»

Мареско это не интересует. Глаза скользят по статье… Вот: «Убита сразу». Постойте, а как же ее опознали? А, по браслету. Логично. Надпись на арабском языке. Отсюда легко выйти на след. Все равно, быстро вычислили! Вскрытие показало, что… да, понял! Вскрытие показало, что Джамиля… Как все глупо! Готов поспорить, что она была на втором или третьем месяце беременности! И что? Ее дружок заподозрил, что не он отец? А про нож — молчок, будто он не играет роковой роли. Мареско смахивает крошки от круассана. Восемь часов. Время навестить мать, по-быстрому, как всегда, чтобы ничего не заподозрила! Джамиля — красивое имя! Напоминает кличку пуделя! Мужчина подходит сзади. Видит силуэт. Почему не передумал в последний момент? Ведь знал, что брызнет кровь… Странно! Чем больше Мареско обдумывал эту деталь, тем больше склонялся к тому, что убийца не мог себя контролировать! Дальше, убегая, даже не заметил, что в руке по-прежнему сжимает нож! В его намерения не входило вернуть нож на место. Проходя мимо стенда, пришел в себя. Что скорее говорит о его растерянности, чем о дерзости! Надо еще над этим поразмышлять, оставим на десерт! Еще будучи маленьким, он не сразу набрасывался на свой детский журнальчик «Тентен». Сначала рассматривал картинки, сочинял по ним свои истории, долго рассматривал особо понравившиеся. Нож чем-то напоминает ему «Тентен».

Наклоняется поцеловать мать. Слышит:

— Ты забыл побриться!

— Точно! И где была моя голова!

— Не забыл, что к тебе придет Маллар?

— Нет.

Мать так хорошо изучила его распорядок дня, что секретарша работает через день. Выполняет срочную и малоинтересную работу. Основная его работа происходит в кабинете, с глазу на глаз с клиентами. Мать не лезет в его дела, прекрасно знает свое место. Но она отличная советчица. Всю жизнь она помогала отцу в работе и именно она должна была носить весь «адвокатский скарб» — выражение Мареско в минуты гнева, как-то: мантия, шапочка и награды. И выбрал-то он профессию адвоката потому, что ему доставляло удовольствие изводить свою мать. Он мог презрительно отзываться об усопших, брался защищать подонков, по которым тюрьма давно плакала. Тем самым бросая вызов матери: «Решаю здесь я, последнее слово за мной!» Видя его сопротивление, она немного отступала, как опытный дуэлянт, чтобы выиграть время и в конце концов добиться своего. Победа всегда оставалась за ней.

— Не кажется ли тебе, что Маллар хитрит? Стоит только посмотреть, как он одевается!

Хватит с него! Мареско не хочется затевать ссору из-за того, что мадам не нравится, что он время от времени прибегает к услугам частного детектива! Ей это кажется не совсем приличным. У нее пунктик, и здесь она как кремень. Потом оба, мать и сын, рассаживаются на свои места: он — за бюро, в большом кресле в стиле ампир. Надо сказать, вся обстановка в его кабинете а-ля Наполеон, вплоть до стенных часов. Она — с вязанием в руках, очки на лбу, ноги с варикозными венами удобно устроены на низенькой скамеечке. Мареско роется в папке, вытаскивает письма, какие-то бумажки, среди которых ему необходимо отыскать пригласительный билет. Где же он?

— Я ничего не трогала! — возражает мать, с явной укоризной в голосе. — Дорогой мой! Я не вмешиваюсь в твои дела, у меня нет такой привычки, и они меня не касаются… А, вспомнила! Ты приглашен к крестному, старшему адвокату!

— Надоел он мне!

— Да нет, ты должен пойти! Что подумают?

— Хорошо. Ради тебя.

Пишет одну записку секретарше, другую Маллару, и вроде бы все! У него на сегодня другие планы. Встает.

— Извини, мам. Чуть не забыл. Мне надо идти.

— Куда?

— Во Дворец правосудия.

— Это так срочно?

— Да.

— А почему ты раньше ничего не сказал? Тебя ждать к обеду?

— Конечно.

Ответил так, не задумываясь. Он еще сам не знает, чем займется. Просто нужно побыть одному, чтобы обдумать свою линию поведения. Нож останется при нем. Оставляет, а дальше что? Нелепо будет выглядеть, если скажет, что нашел его.

— Значит, вы находились в Нувель-Галери в момент убийства?

Ниточка потянется. Ему одному их не перехитрить, они тоже не лыком шиты. Он знает их достаточно, чтобы судить об их работе. Уж они-то умеют интерпретировать любой твой жест, любое изменение интонации в голосе, движение губ и так далее. Раз-два — и признание готово. Но Пьер думает по-другому. Не голос и не интонация приводят к признанию. Оно развивается где-то внутри, а потом как метастазы распространяется по всему телу. Пальцы начинают дрожать, появляется тик, веки часто моргают и всего тебя охватывает внезапная слабость. «Не хотите ли сигарету, мэтр?» — начинаешь часто затягиваться, глотаешь дым, кашляешь. Они сразу поймут, что перед ними — клептоман, стоит ему только сказать «а» про австралийский нож! Вот так! Наконец-то он выговорил это отвратительное слово. Никто никогда его не произносил. Этим словом Мареско можно заклеймить раз и навсегда. Это как проказа или того хуже — шут ярмарочный: наполовину полицейский, наполовину вор! Посмешище адвокатской братии и позор семьи! Мареско идет, ничего не замечая, натыкаясь на прохожих. «Простите, пожалуйста!» Идет туда, куда не хочет идти. Входит в Нувель-Галери. Походка становится уверенней. Эйфория наркомана, чувство сиюминутного благополучия придают ему силы. Мареско без тени колебания подходит к стенду с ножами. Посетителей мало в этот момент. Скучающий продавец рад поговорить с таким приятным господином:

— Что? Нож с крокодилом? Да, я его хорошо помню. Он был там, где лежат экзотические ножи: полинезийские, из Мадагаскара. Коллекционные ножи. К сожалению, его нет. Украли. Позавчера. Комиссар даже предположил, что им была убита женщина в фотокабинке. Возможно, но его не нашли!

— Да, и следов никаких! — добавляет Мареско.

— Что и говорить. Дело гиблое. Как правило, посетители не снимают перчаток, находясь в магазине. Им все равно — что на улице, что в магазине.

Мареско впервые столкнулся с этой проблемой. Даже забыл, о чем хотел спросить.

— Хотите потрогать? — предложил продавец. — Те, кто понимает толк в ножах, всегда проверяют заточку. Так и воруют. Не такие большие — поменьше! Ведь их так легко украсть. Впрочем, потеря небольшая. Покроется за счет стоимости других ножей.

— Поэтому вы не так рьяно охраняете стенд!

— Нет, не подумайте. Когда наплыв посетителей, за всеми не уследишь!

— А теперь?

— Теперь за стендом следит и полиция, и инспектора, и прочие, как будто преступник рискнет вновь сюда явиться!

— Благодарю вас, — прощается Мареско.

По привычке отправляется в бар. Что он сказал про перчатки? Что за этим скрывается? Если преступник пришел в перчатках, он их снял или нет, чтобы поточнее нанести удар? Не в этом дело. В чем? Мареско еще не знает, но чувствует — не то. Дело не в ноже. В самой погибшей. Может, стоит воспользоваться услугами частного детектива и выяснить, кто такая Джамиля? И что там за любовный треугольник? Предположим, полиция арестовала убийцу. Я, заручившись поддержкой крестного, смогу стать его адвокатом. И в полиции меня знают, правда не по громким процессам, знают прежде всего как любимчика старейшины адвокатов. Конечно, не самая лучшая репутация. Да пусть себе чешут языками! Не боится он их сплетен. Ему надо одно — заниматься чем-нибудь, ежедневно. Не из-за денег — у его матери их достаточно, — ему нравится копаться в неудавшихся судьбах. «Не будь меня!..» Правда, любовные истории ему порядком опротивели своей банальностью. Самое смешное, что ему приходится их преподносить так, чтобы судьи поверили и увидели в пьяной драке — трагедию человеческую, в поножовщине — конфликт монтекки и капулетти, а в смертоубийстве — слепую ревность шекспировского мавра. Страсть, что это? Ему знакома одна, которая заставляет его слоняться из одного отдела в другой… Женщины его никогда не интересовали! А вон там что-то блестит издалека. Приближаешься осторожно, как охотник, и заранее предвкушаешь: пудреница, часики, шкатулочка… из слоновой кости… или из перламутра. Ближе, ближе. Ощупать глазами, потрогать руками. Теперь включаешь все свое актерское мастерство: открываешь, закрываешь, кладешь на место, качаешь головой с сожалением, сдерживаешь вздох — да, дороговато! Продавец, устремившийся было навстречу покупателю, поворачивается к нему спиной. О, дивная минута! Маленькое чудо уже в кармане. Скажите на милость, разве женщину можно вот так понюхать, взвесить, потрогать? Да нет же! Вот она сидит у него в кабинете. Он уже все знает про нее заранее… Его гонорар будет зависеть от того, насколько внимательно он будет выслушивать ее историю и сколько времени он потратит на нее. Жизнь других? Да наплевать ему! Старается как можно быстрее избавиться от просительницы: «Можете мне доверять! Я все устрою. Напишите два-три письма, чтобы я мог процитировать. Ну, давайте без слез… Что, не получится? Да я сам их вам продиктую. Прокурор, ясное дело, будет возражать, судья пожурит. Зато все остальные вас пожалеют». А вот пожалеют ли Джамилю? А если убийца согласится видеть его своим адвокатом? Вот это будет дело. Джамиля! Мареско залпом допивает свой кофе, слизывает языком сахар, оставшийся на дне. Итак. Первое: постараться найти нормальную фотографию. Те, что в газетах, его не устраивают. Второе: разузнать все, что касается девушки. С такой поспешностью, с какой она была убита (невзирая на многолюдность, в самый час пик), да так жестоко, — это говорит явно в пользу убийцы. Значит, у него была причина, причина неординарная. Поручить Виктору — так фамильярно он называет бедолагу частного детектива. Тот много повидал на своем веку, и лицо у него такое же изношенное, как и одежда, но предан Мареско, как собака. Он распутывает самые, казалось бы, безнадежные дела. Ключик к загадке Джамили он тоже подыщет. У Виктора два его адреса: домашний и его убежища. В случае необходимости он опускает записки в оба почтовых ящика. Мареско подобный способ общения напоминает ловлю креветок. Каждый раз не знаешь, что выудишь: то ли рачков, в данном случае вчетверо сложенную записочку, то ли крупную креветку — официальное письмо. На сегодня всего лишь кратенькая записочка: «ПозВ. комиссару». Это у него старая привычка при сокращении так писать последнюю букву. Мареско решает не звонить, а зайти. Первое, что он слышит, войдя в полицейское управление, — несмолкаемые телефонные звонки, затем стрекотание пишущих машинок и последнее — разговоры, разговоры (людские голоса). В общем нормальная рабочая обстановка. Мареско хотел было закурить, когда услышал за неплотно прикрытой дверью: «Да она же просто девка!»

— А вот и вы! — сказал комиссар. — Проходите.

Он входит в маленькую комнатку, уставленную рядами картотек, с телевизором и видеомагнитофоном.

— Присаживайтесь. Кресла у нас старые, да что же делать? Вот посмотрите. — На экране появился зал универмага. — Узнаете? — спрашивает полицейский. — Нувель-Галери позавчера, накануне убийства. Видите, отдел пластинок. Касса. Это запись камеры наблюдения. А вон там, внизу, человек. Вот он удаляется в сторону парфюмерного отдела. Его видно со спины. Слегка прихрамывает. Да, без сомнения, это — вы. Я слышал, вы немного прихрамываете!

— Вовсе нет! — возражает адвокат. — Правда, у меня побаливает левая нога, следствие полиомиелита. Бывает, чуть волочу ногу, когда устаю.

— Простите, — с поспешностью извиняется комиссар. — Я отметил, на мой взгляд, важную деталь. Она меня поразила, когда я просматривал запись. Кстати, весьма ценная запись! Она рассчитана где-то минут на тридцать. И вполне вероятно, что в это время, в 11.45… вы могли видеть погибшую.

— Да я и зашел-то туда так, просто рядом живу, и мне нравится пошататься по отделам.

— Хорошо, хорошо! Но девушка, была красива. Мужчины такую не пропустят! Вот я и подумал: «Предположим, что она была с кем-то. Вы проходили мимо, обратили внимание на нее, на ее спутника…»

— Не слишком ли много совпадений? — говорит адвокат.

— У нас работа такая — выдвигать версии и проверять их. Значит, никого не заметили?

— Весьма сожалею, нет. И ее никогда не видел и ничего о ней не знаю.

— У нас тоже немного сведений: была любовницей Гастона Молинье, бортпроводника компании «Эр-Франс». Он летает до Афин. В день убийства его не было в Париже. Мы проверили. Он еще тот ухажер, этот Молинье, судя по первому впечатлению. Разведен. Детей нет. Его бывшая супруга не дает ему покоя, так как денег он ей не платит.

— Может, здесь и зацепка! — предполагает Мареско.

— Копаем, копаем. Как будто вы меня не знаете! Думаю, много не выкопаем! Его экс-супруга, Габи, тридцать четыре года, не проста. С виду мила, очаровательна и приветлива, а задень ее — выпустит коготки!

— Уже допрашивали ее?

— Да так, только почву прощупать. Чует мое сердце, тут женские разборки, тем более что Джамиля не довольствовалась одним бортпроводником! Был еще командир самолета. Тот летал до Нью-Йорка. Так что под рукой у нее всегда был то один, то другой. И представьте, какое совпадение: «боинг» улетел в 15.00. Он вполне мог убить в полдень и улететь в 15.00. А? Об остальном узнаете из газет. От них ничего не скроешь! Первая волна эмоций схлынет, и они начнут домысливать кто во что горазд!

— Это как?

— Вы меня удивляете, мэтр. Подумайте! Выглядит все очень просто! Просто в глаза бросается — один из ревнивых любовников ее и убил или нанял кого-то, чтобы убить. Только доказательств-то у нас и нет! Ни отпечатков, ни орудия убийства. Загадка. Нет отпечатков потому, что нет орудия убийства. Нет и свидетелей. Вообще ничего. Ближайшая камера — та в этот момент снимала сумки, чемоданы, кейсы!.. Из подозреваемых у нас Габи Молинье и эти двое. А по сути — никого. Не в интересах Габи устранять свой единственный источник доходов. У двоих других… алиби. Остается только сама Джамиля! Будь она проституткой, мы бы поискали среди ее клиентов. Вы случаем не один из них? Я шучу, шучу. Извините, мэтр! Если вы вдруг, со своей стороны, что-нибудь узнаете… Знаю, знаю… Профессиональная тайна! Все-таки дайте мне знать. Вы иногда тоже к нам обращаетесь!

Мареско еще долго обдумывал эту фразу. Неудачный сегодня день! Его мозг так устроен, что он каждое слово разбирает, анализирует, рассматривает под тем или иным углом, интерпретирует по-своему. Да, конечно, прогуливался по Нувель-Галери! Люблю, знаете ли. И никто не запретит мне там шататься! Это часть моей профессии, комиссар! Даже если бы мне и не хотелось там часто бывать, в Нувель-Галери. Вы же сами сказали: никаких улик и свидетелей. А вот у меня есть и нож и отпечатки! Это-то и дает мне право прогуливаться!