Мареско впервые видит, как она улыбается. Не то чтобы лицо озарилось улыбкой, но в глазах появился веселый, озорной огонек.

— Я долго размышляла! — продолжает она. — Это все благодаря вам, мэтр. Вы правы! Я и не собиралась бежать. Почему я так поступила? Полиция меня арестовала. Ну, арестовала. Мне казалось, что все разъяснится само собой. Мне скажут: это вы убили! Я отвечу: чем? Вот так. Я была подружкой Поля Шанена. Мы часто ссорились. И что из этого следует? Вы, мэтр, мне сказали, что у них нет ничего серьезного против меня. По одному подозрению не могут же меня посадить? И я пришла к выводу, что, по сути, ничем не рискую. Теперь же вы спрашиваете, лгу ли я, утверждая, что не я убивала. С вами буду откровенна. Да. Я убила. Ревность, злость, отчаяние, все, что хотите. Не имеет значения, потому что я сделала это. Вы мне не поверите, клянусь, в руках у меня ничего не было. Я была вне себя, но заранее ничего не планировала, а то бы захватила ножницы, револьвер. Не важно, чем ударить.

— Вы хотите сказать, чем убить? — перебивает Мареско.

— Нет, мэтр! Чтобы сделать больно! Чтобы слышать, как она кричит! Видеть, как корчится передо мной… Как она умела заводить мужиков, чертова шлюха! А когда она прошла мимо прилавка с ножами, тут-то меня и осенило. Схватила первый попавшийся нож, не выбирая. Кажется, побежала. Во всяком случае, услышав мои шаги, она попыталась спрятаться в кабинке. Тогда сзади я ударила с размаху что было сил! Увидела, что попала, потому что кровь брызнула мне на руку. Эта кровь!.. Теперь я свободна, сказала я себе. Так.

Тишина. Иоланда скрестила руки. Прижимает их к себе, словно замерзла. Смотрит не на Мареско, а куда-то дальше него, сквозь тюремную стену.

— А дальше? — тихо спрашивает адвокат.

— Дальше ничего, — шепчет она.

— А нож? Что вы с ним сделали?

— Нож… проходила мимо и положила его обратно.

— И вас никто не видел?

— Конечно нет. Думаете, это так уж трудно? — Она вновь обрела спокойствие и уже немного с усмешкой: — Сразу видно, вы ничего никогда не крали. Для вас продавец что полицейский. Вам и в голову не придет что-то стащить! Очень честный? Просто от страха! Доказательство: представьте панику, народ бежит в разные стороны, лишь бы шкуру свою спасти. И что мы видим? Разграбленные лавки, пустые витрины. Поверьте мне, в больших магазинах установить жесткий контроль невозможно!

— Так вы хотите сказать, что можно взять все, что угодно, и не попасться на этом?

Смеется:

— Абсолютно. Если когда-нибудь вас заинтересует мое детство, я вам такого порасскажу, мэтр! Мы были небогаты, мать работала. Часто она мне говорила: «Жанин, займись обедом!» А мне только того и надо было! Я брала хозяйственную сумку и прямиком в магазин. Для отвода глаз сначала покупала бутылку, например масла, не важно с чем. Важно сделать вид, что покупаешь. А потом выбирала и бросала в сумку все, что душа желала, вкусненькое… и домой: банки с паштетом, с лососем. Самое мое любимое — курица в томатном соусе, настоящая вкуснятина!

— И что, вы никогда не попадались?

— Никогда. Сначала на меня не обращали внимания — маленькая девочка. Незаметно протискивалась где угодно. А потом, я не считала это за грех! Особенно когда голодала! Потом, в школе, нам пытались внушить, что твое — что мое!

— Да, но все-таки?!

— Хоп, ловкость рук! А когда вижу курицу в томате… Простите, мэтр. Я не должна была вам все это рассказывать! Но чувствую, вы меня понимаете. Так? Я вам не противна после всего…

— Да нет, почему?

— Вы богаты, у вас положение в обществе. А я…

— Я адвокат, — сухо отвечает Мареско. — И не мне вас судить.

Она улыбается, скептически пожимает плечами:

— Все так говорят. Не знают, а говорят! — Не в силах сдержаться, смеется, зажимая рот кулаком. — Извините, мэтр! У вас такой серьезный вид, вы так поглощены собой. Вы бы точно попались, не успели бы и «а» сказать. Вам не понять, какое удовольствие я испытываю, когда ворую. Если не привыкнуть к этому с детства, обязательно схватят! Постараюсь объяснить. Вы играете в покер? Не на бобы, на деньги? Если у вас карта идет, вы не должны показывать, а сидеть со скучающим лицом. А когда карта плохая — наоборот, еле сдерживать радость.

— Да, — прерывает ее нетерпеливо Мареско, — надо уметь лгать. Это всем известно!

— Нет, не поняли! Надо уметь играть, быть актером, владеть мимикой, менять маски. Тогда никто не разберет, кто вы на самом деле.

Голос ее вдруг меняется, в нем слышатся грустные нотки. Мареско наблюдает за переменой с большим интересом.

— Это ведь не ваши слова! — тихо говорит он.

Она вздрагивает, отстраняется от него. Губы дрожат.

— Поля Шанена, не так ли? Вы так любите его? Нет, не отвечайте. Это в порядке вещей. У любовников: что есть у одного, то принадлежит и другому. Даже слова. Он вас научил игре в покер?

— Да. Очень любил эту игру. Мы с ним даже часто играли на пару. Пока, пока… не появилась эта. И все перевернулось!

— Вы ни о чем не жалеете?

Смотрит на него с удивлением, молчит. Теперь очередь Мареско смущаться.

— Когда вас освободят, что будете делать?

— Не знаю. Найду какую-нибудь работу. Говорят, я неплохо играю на гитаре.

— Будете воровать по-прежнему?

— Почему бы нет? Это вас волнует, мэтр?

— Нет, просто за вами будут следить, вы думали об этом?

— Думаете, меня с поличным схватят? — Смеется, как школьница. — Хотите, опытом поделюсь.

Мареско вскакивает.

— Не говорите глупостей, Иоланда! Завтра увидимся, если пожелаете. Поговорим о Гастоне Молинье.

— О нем?

Презрение на лице.

— Он не в счет? — настаивает Мареско.

— Нет.

— Только Поль?

Он произносит его имя с некоторой злостью, которая его самого удивляет. Складывает свои бумаги, повторяя про себя: «Поль, Поль, наплевать на Поля». Протягивает руку:

— До свидания! Вот вам пачка сигарет. Если еще что-то нужно, говорите, не стесняйтесь. Впрочем, вам недолго здесь находиться.

Наконец он на улице. Сердитый, несчастный, но бодрый. Общение с этой женщиной можно сравнить с сеансом в сауне. Не успел распрощаться с ней, а его тянет обратно. Как бы ему хотелось схватить ее за плечи и трясти, трясти и приговаривать: «Ваша курица! Что она стоит по сравнению с тем, чем я занимаюсь изо дня в день! Вы вздумали учить меня, меня! Ваша свобода в моих руках! Одно слово — вы на свободе. Другое — и тюремные стены захлопнутся за вашей спиной. Слышите, никаких фамильярностей!»

Ему надо успокоиться, прийти в себя. Он спешит в свою берлогу на улице Каде. О его приходе извещает колокольчик на двери. Дзинь! Мы уже дома. Его сокровище здесь, в яслях, не хватает только вола и осла. Лежит. Поблескивает. В одном он уверен: все, что здесь собрано с такой тщательностью, не может идти ни в какое сравнение с краденой мелочью той девчонки. Садится в кресло. Ему надо передохнуть, как после долгого и трудного поединка. Да, так оно и было на самом деле. Он — хозяин положения, на какое-то мгновение почувствовал себя слабым, беззащитным! Предел всему! Надо признаться — его тянет к ней! Не лучше ли будет отправить полиции ее отпечатки? Тогда она надолго будет в его власти. Ведь такие дела разбираются месяцами! Мареско ощупывает себя в поисках сигареты. Вспоминает свою щедрость. Как будто этот маленький подарочек был чем-то вроде реванша. Только в чем? Он превращается в идиота. Забывает о главном. Он заболел Иоландой, как заболевают краснухой. Она чешется везде, оно и лучше, что чешется. Что это еще за гитара? Ничтожный инструмент, он требует постоянной тренировки. Нужно узнать поподробней.

Звонит к себе. Трубку снимает его мать.

— Откуда ты звонишь?

— Из Дворца. — Что неправда, то неправда. Не любит подобных расспросов. — Маллар пришел?

— Уже целый час тебя дожидается. Ты ему назначал?

— Да. Я был занят. Сейчас приеду. Пусть подождет.

В Нувель-Галери тоже есть гастрономический отдел.

Туда он никогда не заходил. Ему интересно, как у Иоланды получалось, когда она ходила за покупками! Раньше было немножко по-другому, другие прилавки, расфасовка. Но все равно, как и прежде, нужно взять тележку. Толкаешь ее впереди себя, как колясочку, между рядами банок, флаконов, разноцветных пакетиков. Покупатели все такие предупредительные. Стараются вежливо объехать, и вид — как у санитаров с инвалидами на прогулке. Мареско в центральном проходе, передвигается медленно, рассматривая консервы. Выбирает, что можно унести незаметно. Вскоре замечает, что это выше его сил. Например, баночка с чечевицей. Нечто объемное. Такую незамеченной в кармане не унесешь. Берет другую банку — с кислой капустой. Держит в руке, взвешивая. Сначала в одной, потом в другой. Даже в тележку положил, и она покатилась, как только он тронулся. То же самое с шампиньонами в сметане. Может, попробовать рыбные консервы? Они более плоские. Вот — морской язык. Да, чтобы их достать, нужно открыть холодильную камеру. Руки замерзнут. Чувствует себя неловко. Ему кажется, что он как-то выделяется среди прочих покупателей. Лучше отказаться. Да, в этом она его опередила! У каждого своя специфика! Мареско оставляет тележку посреди зала. Дежурный подберет. Быстро выходит, оглушенный громкоговорителями, расстроенный неудачей, полный сомнений, вновь обступивших его. Конечно, какую глупость он только что совершил! В ярости сжимает кулаки. Приближается к дому. Стоит некоторое время перед дверью. Успокаивается. Появляется новая идея: поселиться с Иоландой, ни от кого не зависеть. Она ему будет рассказывать о своей нелегкой жизни, и он ничего не будет от нее скрывать. Так они помогут друг другу стать лучше. Входит. Мать уже ожидает его у порога, а взгляд как у старшины, встречающего очередного солдата из увольнительной. Говорит тихо, почти не шевеля губами:

— Оставить его на обед?

— Да. Да, конечно.

Хорошо, будет с кем поболтать за обедом! Какая удача. Ему нетрудно развеять сомнения Маллара. Вскоре Мареско переводит разговор на Иоланду Рошель:

— У комиссара есть новые сведения об этой особе?

— Начнем с того, что ее настоящее имя Жанна Бодуэн.

— Я уже знаю. Меня интересует в первую очередь, как и на что она жила до встречи с пилотом «боинга». Мне кажется, в полиции это как-то упустили из виду. Берите, не стесняйтесь.

— Я вам хочу сказать, мэтр, что комиссар Жандро и его команда настолько уверены в невиновности Иоланды Рошель, что их больше интересуют Молинье и Канен. С одной стороны — бортпроводник. С другой — командир самолета. Не пахнет ли здесь наркотиками?

— Какой ужас! — шепчет старая дама.

— И даже, — продолжает Маллар, — эта группа, с которой она выступала. Они часто выезжают за границу. Надо думать, не только из-за любви к искусству. Эти «Галопэны» — их сценическое имя — довольно много зарабатывают.

— Но тогда и у Иоланды должна быть кругленькая сумма! А следствием установлено, что она жила довольно скромно.

— Здесь что-то не так! Инспектор Крюмуа думает, что Джамиля воспользовалась слишком уж большой щедростью своего любовника. Отсюда и драма! Но у этого дела есть другой аспект, которым будет заниматься сотрудник финансового отдела прокуратуры! Ему поручено выяснить, чем вызваны столь частые поездки в Женеву солиста этой группы.

— Мама, вы слушаете? — спрашивает Мареско. При посторонних он к ней обращался на «вы». — А ведь Иоланда не так уж и виновата. О ней можно сказать, что слишком ревнива, и предположить, что убила она. Сама-то она все отрицает.

— Мсье Маллар, сможете ли вы мне объяснить, почему моего сына интересует эта потаскуха?

Маллар, чтобы разрядить обстановку:

— Так в том и состоит его долг. Долг адвоката. Если ее выпустят, вы сразу увидите, как ставка его повысится.

— Мы же не на скачках, — едко замечает мадам Мареско.

Маллар глазами показывает Мареско, что ничего обидного не имел в виду. Но Мареско весь в своих мыслях:

— Так ли хорошо она играет на гитаре?

На этот раз Маллар говорит, выбирая слова:

— Говорят! Впрочем, легко проверить. Я достал пластинку этой группы.

— Что? — Мареско отталкивает стол, вставая. — Где она?

— В вашем кабинете. С большим трудом достал.

Мареско уже в соседней комнате. Мать встает из-за стола, даже не взглянув на гостя.

— Куда вы ее положили? — кричит адвокат.

— Иду, иду. Я ее переписал на магнитофон.

Магнитофон на стуле вместе с перчатками детектива. Маллар всегда работает в перчатках. Он крутит ручки, настраивает звук. Затем устраивается на подлокотнике кресла в позе меломана. Лицо сосредоточенное, готовое отдаться во власть музыки. Мареско хмурит брови.

— Не хотите ли мне сказать, что это треньканье и есть гитара?

— Потерпите, сейчас услышите.

И вдруг гитара зазвучала. Звук так отчетлив, что слышно движение пальцев по струнам. Вот провела мизинцем, и металлическая струна завибрировала на высоких нотах. Грустная мелодия, вроде португальской фадо, разлилась, завораживая присутствующих. Гитара пела соло. Это было так необычно, что Мареско, зачарованный, так и застыл с поднятой рукой. Затем медленно опустил руку. Проскользнул к дивану, сделал жест Маллару — молчать. Он слушает, полностью погрузившись в музыку. Мареско — не музыкант и плохо разбирается в музыке. Но иногда звуки и аккорды оказывают на него сильное воздействие. Например, вибрато виолончели, хриплые наигрыши саксофона, задумчивый голос английского рожка, раскатистое эхо басов пианино… Из выдающихся сочинителей он и запомнил разве что Моцарта, Баха, Бетховена… Он не любит симфонические концерты. Ему скучно, быстро устает. Больше всего ему нравятся скрипка и виолончель. Он понимает их жалобные протяжные звуки. Да и, пожалуй, аккордеон — не из благородного семейства, когда на нем исполняют что-то грустное, печальное. И вот сегодня эта гитара. В ней столько нежности и тепла. Сердце начинает томиться по любви. И эти быстрые пощипывания пальцами струн, он их ощущает на своей коже, и это его возбуждает.

После долгого молчания:

— Ну как, шеф, нравится?

Вот дурак! Грубый болван, толстокожий! Дрожь, волнение, любовный транс — вот что такое гитара для Мареско! Он любит Иоланду и как он ее ненавидит. Еще немного, и все это вылезет наружу. Я, Мареско, опускаю забрало. Я сдаюсь… Внимание!!!