Прошло то время, как не бывало. Теперь она блуждала по ветру, не прилепясь ни к единой опоре.

«Другие превосходят меня красотой и душевными дарами. Немудрено, что он пренебрегает мною», – думала она в бессонные ночи.

Она стала проглядывать старые романы, каких много ходит в свете, но нашла в них одни пустые небылицы.

«Быть может, даже история моей безотрадной жизни покажется внове, если я опишу её день за днём, – думала она. – Можно будет судить на моём примере, так ли завидна участь жены именитого человека. Всё неясно в моей душе: давно прошедшее и то, что было лишь вчера. Смогу ли я выстроить события в должном порядке?»

8-й год эры Тэнряку[143]

Итак, я умолчу здесь о происках светских любезников и начну свой рассказ с того времени, когда посватался ко мне Касиваги.

Люди его высокого ранга обычно посылают кого-нибудь замолвить словечко, скажем, молодую прислужницу, но он сам обиняком полушутливо завёл разговор с моим отцом.

Я дала понять, что разговор о столь неравном браке меня смущает. А он невзирая на то послал конного вестника стучать в ворота моего дома. Ни к чему было спрашивать, от кого прибыл посланный. Служанки мои подняли суматоху.

В смущении я не знала, как мне быть. Пришлось принять письмо. Но шуму стало ещё больше.

Бумага слишком простая для такого случая, почерк оскорблял глаза. Не похоже, чтоб так писал превосходный каллиграф, каким он слыл. В письме было только стихотворение:

Женщины нашего дома совещались между собой: «Как быть? Следует ли отвечать на письмо?»

Но моя мать, верная старинным обычаям, решила: «Всё же надо».

И я, повинуясь ей, послала «ответную песню»:

Это было началом. Он посылал мне письма вновь и вновь, но я не давала ответа. Вот, к примеру, стихи от него:

Я отговаривалась только для вида, сейчас, мол, напишу ответ, но он понял мои уловки. Вот его послание:

Моя мать сказала мне:

– Это, наконец, неучтиво. Довольно ребячиться, ответь ему всерьёз.

Я поручила одной прислужнице, искусной в письме, сочинить пристойное случаю послание. Он и то душевно обрадовался и стал ещё чаще посылать мне стихи.

В одном из писем он высказал подозрение:

Но моя прислужница, отвечавшая вместо меня с деланной искренностью, сумела рассеять его тревогу.

Он продолжал забрасывать меня письмами. В конце одного из них можно было прочесть:

«Ваши слова, кажется мне, идут от сердца, но если вы и на этот раз не ответите мне собственноручно, это будет так жестоко.

Так долгое время мы посылали друг другу письма, не пустые по значению.

Настала осень.

Вот что он написал мне:

«Возможно, кто-то стоит между нами. Как это тягостно. Я сильно встревожен, в чём дело?

Я впервые ответила ему сама:

Так почему же вы проводите бессонные ночи? Право, это странно».

Недолго спустя он вновь прислал мне стихи:

Я послала «ответную песню»:

Так посылали мы друг другу сердечные письма, и однажды утром – когда это было? – от него пришли стихи:

Моё ответное письмо:

Письмо от него на третье утро:

Моё «ответное письмо»:

Вот какие события произошли в моей жизни. Вскоре мне пришлось ненадолго уехать в чужие места. Он посетил меня там. На другое утро от него пришло письмо:

«Я надеялся неторопливо провести с тобой хотя бы один день, но есть тому препятствия. Что скажешь? Может быть, ты бежала от меня в горы?»

Я ответила:

В конце месяца он не появлялся две ночи подряд и только послал мне письмо. Я ответила:

Его «ответная песня»:

Он появился прежде, чем я успела написать ответ.

Сколько-то времени потом он не навещал меня, но однажды в дождливый день от него пришла весть: «Буду нынче вечером».

Я ответила:

Вместо «ответной песни» он поспешил прибыть сам.

Настал 10-й месяц. Пока я соблюдала «моноими», он много раз сетовал на это.

Я ответила, но, боюсь, в старомодном стиле:

А меж тем мой отец, служивший мне опорой в жизни, должен был отбыть на север, в край Митиноку. То было горестное время. Я еще не привыкла к моему супругу и, когда он навещал меня, только молча лила слёзы и не поверяла ему свои тревоги и печали. Все кругом были полны сочувствия и говорили мне в утешение, что он меня не покинет. Но меня непрестанно томили печальные мысли. «Можно ли, – думала я, – слишком доверять изменчивому человеческому сердцу?»

Настал день отъезда. Пора было трогаться в путь. Расставаясь со мной, отец тоже не мог удержать слёзы, а моё горе не высказать словами.

Отца стали торопить: «Проходит назначенный срок», – а он всё медлил в нерешимости. Но вот он свернул в трубку письмо, бросил его в мой ящик с тушечницей и вышел, роняя слёзы.

Не сразу я нашла в себе силы взять письмо в руки, но, проводив взглядом отца, я наконец собралась с духом и прочла:

С тяжёлым сердцем я положила письмо обратно в надежде, что мой супруг заметит его. Скоро он появился, но я не показалась ему на глаза в моём душевном смятении.

– Что с тобой? – попенял он мне. – Дело ведь обычное, житейское, а ты впала в такое уныние! Значит, мне не доверяешь.

Но тут он увидел письмо возле тушечницы, прочёл его с возгласом сочувствия и, покидая мой дом, послал вдогонку моему отцу ответное письмо:

Настал 12-й месяц. Супруг мой отправился на поклонение к горному храму возле Ёгавы. Гонец сообщил мне на словах: «Дорогу занесло снегом, к моему великому огорчению».

Я ответила с тем же посланным:

Быстро пролетели последние дни года.

9-й год эры Тэнряку

В начале года я не видела его два-три дня и, собираясь ненадолго в отъезд, оставила письмо с наказом передать ему, если он наведается в мой дом. Вот что я написала:

Скоро я получила ответную песню:

Вскоре затем я почувствовала себя необычно и очень страдала всю весну и всё лето, а в конце восьмой луны разрешилась от бремени. Всё это время супруг мой проявлял ко мне сердечное участие.

Наступила девятая луна. Однажды в его отсутствие я, чтобы рассеять скуку, стала разбирать письма в ящике с тушечницей и вдруг нашла письмо от него к другой женщине.

Я была потрясена. Пусть же он узнает, что мне всё известно, и я написала ему:

На исходе 3-го месяца он три ночи подряд не посещал меня, а потом отговорился как ни в чём не бывало: хотел, мол, проверить мои чувства…

Только завечерело, как он уже поторопился уйти:

– Из твоего дома ко дворцу путь закрыт.

Мне это показалось подозрительным, и я поручила слуге следить за ним. Посланный доложил:

– Господин провёл ночь в доме, что стоит в тесном переулке, на задворках улицы.

«Так и есть!» – подумала я в сердечной тоске, но у меня не хватило духу сообщить ему, что мне всё известно.

Через два-три дня перед рассветом вдруг послышался громкий стук в ворота.

«Это, верно, он», – догадалась я, но в сердечной досаде не велела отпирать. Пришлось ему отправиться в тот жалкий домишко.

Дольше я молчать не могла, сложила стихотворение с большим тщанием, чем обычно, и привязала его к увядшей хризантеме:

«Я ждал бы до самого рассвета, – ответил он, – пока не отопрут ворота, но меня отозвали по важному делу. Укоры твои справедливы, и всё же…

Он напустил на себя подозрительно невинный вид. А ведь мог бы, кажется, более искусно скрыть горькую правду, ссылаясь на службу во дворце… Но не дал себе труда. До чего же омерзительно, нет слов!